Жанр: Научная фантастика
Болезнь китахары
...тивотанковых гранатометов, шестьдесят три ручные гранаты и более девяти тысяч
единиц стрелковых боеприпасов - все упаковано в древесную шерсть, картон и
промасленную ветошь и уложено в черные крашеные ящики, до того тяжелые, что даже
самый маленький из них она могла только тащить волоком, поднять его и нести было ей
не под силу.
Зато ценнейшее ее достояние весило не больше яблока - мешочек из оленьей кожи,
найденный в одном из рейдов на равнину среди развалин кинотеатра и за несколько лет
наполнившийся мутными изумрудами, которые она разыскивала в ущельях и карах
Каменного Моря.
Но Лили знала не только вырубленные в скалах забытые оружейные склады времен
войны, не только ледниковые ручьи, где на стремнине среди гальки перекатывались
изумруды, - нет, она знала в горах все стежки-дорожки, в том числе запретные, через
минные поля выше зоны лесов, и даже впотьмах могла не споткнувшись бегом спуститься
по крутейшей каменной осыпи.
В здешней глухомани собственное проворство защищало ее от дикарей-бандитов
куда лучше любой винтовки, хотя изредка она все же брала с собой одну из них, в
разобранном виде, спрятав под шерстяным плащом.
В тот день, когда в Мооре ждали пароход, она уходила от двух разведчиков какой-то
бродячей шайки и забралась так высоко в горы, что, наконец отделавшись от
преследователей, поневоле должна была искать короткий путь к озеру - ведь ей хотелось
увидеть, как будет спущена на воду "Спящая гречанка". Без веревки и крючьев вниз по
обледенелому склону северной стены - такими маршрутами за нею не мог пройти никто.
Лили была последней и единственной обитательницей моорской метеобашни, что
стояла средь приозерных лужаек спаленной водолечебницы. В этой круглой постройке с
куполообразной крышей и железными флюгерами, возвышавшейся над развалинами
давних крытых галерей, соляриев и бюветов, она чувствовала себя в безопасности, как ни
в каком другом доме у озера. Раньше в нишах наружной стены помещались огромные
приборы - термометр, гигрометр и барометр, - сообщавшие отдыхающим о
температуре, влажности и давлении целительного озерного воздуха, а хромированный
самописец отмечал плавное поднятие и опускание уровня воды, вычерчивая на
бесконечном бумажном рулоне острозубый график. Но теперь эти некогда застекленные
ниши зияли пустотой и были черны от копоти, как и оконные проемы ветхого домишка
берегового смотрителя под липами.
Стоя у наружной лестницы виллы в окружении виляющих хвостом собак, Лили
привязывала поводья мула к руке каменного фавна, когда "Ворона" с оглушительным
хлопком - пропуск зажигания! - свернула с приозерного грейдера на подъездную
дорожку виллы. Девушка успокоительно потрепала мула по холке, вытянула из седельной
сумки еще шматок сушеного мяса, разрезала и кинула собакам, а те, не зная, куда
броситься - к лакомству или к неспешно приближающейся машине, - подняли скулеж.
Автомобиль скользил меж исполинскими соснами подъездной аллеи, исчезал за
могучими стволами, появлялся снова, взблескивая на солнце, а едва затормозив у
лестницы, мгновенно был взят в осаду лающими псами. Лили захлопала в ладоши: вот,
значит, какая она, эта железная птица, этот монстр, о котором ей за последние дни все
уши прожужжали и в крестьянских усадьбах, и на дорожных кордонах, где бы она ни
останавливалась на пути с равнины к озеру.
Шальные от радости, собаки метались вокруг машины, наскакивая передними
лапами на капот, на спойлеры, когда Амбрас открыл дверцу, выпустил дога, двух
лабрадоров и черного водолаза, а уж потом вышел сам.
- Конечная остановка, кузнец. Глуши мотор.
Беринг заглушил мотор, но так и остался в машине, вцепившись в баранку и даже не
замечая ветшающей роскоши виллы "Флора". Сквозь пляску собак он видел только одно
- смеющуюся женщину. За всю свою жизнь он ни разу еще не смотрел в глаза
незнакомкам - разве что мельком, не дольше секунды. Вот и теперь опустил взгляд в тот
же миг, когда Лили посмотрела на него.
Амбрас шел навстречу Лили, а руки его мельтешили над буйной собачьей стаей,
гладили морды и головы, отпихивали грязные лапы.
- Гостья с берега! Вот уж сюрприз так сюрприз. Давно ждешь?
- Довольно-таки, если успела скормить твоим зверюгам недельный запас провизии.
- В благодарность они увидят тебя во сне... В среду и в пятницу я заглядывал к тебе
на башню. Ты была в отлучке?
- Да. За кордоном.
- За кордоном? Вот как?
- У висячего моста возле водопада дорога опять перекрыта - четверо молодчиков
в коже, с пращами, стальными прутьями и полевым телефоном.
- И они тебя пропустили?
- Меня? Разве я Амбрас? Я прошла через перевал.
- С мулом?
- А кто бы тащил мое барахло?
- Много наменяла?
- Много. Всякий хлам.
- Долго ездила?
- Неделю.
- Что поделывает Эллиот?
- Нет его.
- Нет? Как это?
- Наш майор попросил о переводе. Домой уехал, в Америку... Полтора месяца
назад. Он кое-что оставил для тебя в казарме. Я привезла. - Лили взялась за недоуздок, и
мул тотчас упрямо запрокинул голову, но девушка потянула его к себе и из кожаной
сумки на седельной луке достала узкий сверток в синей бумаге, перевязанный собачьей
цепью. - Эллиотовский сержант сказал, что ты вроде как забыл эту цепь, когда приезжал
последний раз.
Лили так внезапно бросила сверток Амбрасу, что от неожиданности тот не успел его
поймать, - сверток упал в гущу собак.
Амбрас явно оторопел. Неловко нагнувшись за свертком, который почему-то
возбудил у псов живейшее любопытство, он сказал:
- Забыл? В жизни ничего в казармах не забывал.
Он поднял сверток, и собачьи морды мгновенно образовали пирамиду, почти
упершуюся в его руки. Только когда он отвязал цепь, с лязгом упавшую наземь, и
надорвал бумагу, собачье любопытство немного поутихло.
В разрыве синей бумаги завиднелась еще более темная синева. И на этом синем фоне
- белые звезды. Потом бумага полетела над собачьими головами в траву, а в руках у
Амбраса остался аккуратно свернутый флаг Соединенных Штатов Америки.
- Там наверняка что-то еще, - сказала Лили, - флаг не может быть таким
тяжелым.
Амбрас взвесил флаг на ладони и встряхнул, как подушку, - сверток развернулся,
флаг захлопал на ветру, и опять что-то упало под ноги собакам, металлически звякнуло о
камни. Испуганная резким звуком стая на миг отпрянула, освободив круглую площадку,
посредине которой поблескивала совершенно несъедобная вещь. Амбрас так и стоял,
вытянув руки, и смотрел вниз, на прощальный подарок майора Эллиота. Под ногами
лежал пистолет.
- Доктрина Стелламура, параграф третий, - сказала Лили, подражая тому голосу,
что иной раз звучал из радиоприемника в моорском секретариате и, усиленный батареей
динамиков, громыхал над плацем. - Частное владение огнестрельным оружием
преследуется по законам военного времени и карается смертью...
Амбрас собрал флаг в кулаке, перебросил через плечо, как тогу, и дополнил цитату
Лили нигде не зафиксированным пассажем:
- Доктрина виллы "Флора", параграф первый: закон военного времени зовется
Амбрас. Параграф второй: исключения украшают закон. - Потом он наклонился за
пистолетом, обхватил ствол пальцами, точно рукоять молотка, и направил на Беринга,
который опустил стекло и открыв рот сидел за рулем, - Вылезай же наконец. Иди сюда!
Кузнец сконфуженно повиновался и через десять шагов стоял перед женщиной и
Собачьим Королем, не поднимая глаз и в замешательстве теребя завязки кожаного
фартука - узел за спиной никак не развязывался. Псы обнюхивали его, а когда мокрый
собачий язык лизнул пальцы, он и вовсе вздрогнул от испуга.
- Кыш! - сказал Амбрас, и язык тотчас убрался.
- Узлы развязывают пальцами, а не кулаками, - послышался вдруг голос
женщины, и сию же минуту Беринг ощутил, как руки Лили, на удивление мягкие,
прохладные, отвели его пальцы от затянутого узла, как эти руки, ненароком скользнувшие
по спине, вогнали его в краску. От центра прикосновения вверх по позвоночнику
пробежали мурашки и исчезли в корнях волос. А потом замасленный фартук упал наземь
- этакая старая-престарая шкура.
- Вот смотри - средство улучшить мир. - Амбрас держал пистолет так, будто
вознамерился сунуть его Берингу в ладонь. - Знакома тебе эта штуковина?
Вопрос грянул точно гром среди ясного неба, еще секунду кузнец легким перышком
плыл по волнам блаженства, но затем смысл сказанного дошел до его сознания, и он
почувствовал, как мгновенно взмокли ладони. Казалось, вся влага и сырость той
единственной апрельской ночи именно теперь хлынула из него наружу - на висках
выступил пот, капли одна за другой поползли по щеке. Он видел блики солнца на
никелированном стволе в руках Амбраса, видел во вспышке дульного пламени двух
выстрелов, как чужак падает из слепящего света во тьму. И слышал лязг брошенной
цепи... Собачий Король знал о выстрелах той ночи. Знал об убитом. Знал всё.
- Не бойся, - сказал Амбрас, быстро вытащил обойму и тотчас свободной рукой
загнал ее обратно, потом, будто собираясь произвести салют, направил пистолет в небо,
рванул затвор назад и с резким щелчком вернул в прежнюю позицию, - не бойся, он не
заряжен.
Пистолет. Та же модель. Беринг знал это оружие лучше любого другого механизма,
который ему доводилось разбирать и собирать вновь. Наутро после выстрелов отец взял
пистолет кузнечными клещами, словно кусок раскаленного железа, и унес в мастерскую.
Там он швырнул его на наковальню и яростными ударами молота превратил в кучку
обломков, выкрикивая в такт: Болван! Ох и болван! Этот дурак доведет нас до виселицы!
Это ж надо - стрелять в родном доме!
Курок, предохранитель, пружина обоймы, направляющая, затвор и прочие детали -
сколько раз за минувшие годы побывали они у Беринга в руках, сколько раз он смазывал
их и стремительно собирал вновь, в одну и ту же игрушку. Только когда какая-то железка
расколотила окошко - а достать такую редкость, как новое стекло, было почти
невозможно, - старик опомнился и велел сыну подобрать обломки и закопать их. Беринг
так и сделал, меж тем как мать освященной губкой из Красного моря и святой лурдской
водой замывала кровавые следы на полу и на лестнице.
- Ну, так что это за штуковина? Ты оглох? - Амбрас поднес пистолет к самым
глазам кузнеца, чтобы он мог прочесть выгравированную на металле надпись.
И Беринг вполголоса, покорным тоном изобличенного, который наконец прекращает
сопротивление и во всем признается, прочел гравировку; за долгие часы своих
механических забав он так освоился с этими словами, что мог расшифровать их даже
впотьмах, на ощупь, кончиками пальцев, как брайлевское письмо для слепых:
- Colt М-1911 Automatic. Government Model. Caliber 45.
Амбрас опустил руку с оружием.
- Отлично. А обращаться с такими инструментами умеешь? Стрелять можешь?
- Стрелять?
Значит, это был не допрос? Не изобличение? Собачий Король просто-напросто задал
ему один из несчетного множества вопросов, на которые можно ответить так или этак и
после которых время улетает в ничто, ни чуточки не меняя ни своего течения, ни смысла?
Все осталось как раньше. О той ночи Амбрас ничего не знал.
- Один лейтенант, - медленно проговорил Беринг, - один лейтенант показывал
мне прошлый год такой пистолет. Мы... мы стреляли из него по солнечным часам возле
прачечной.
Даже и врать незачем. Лейтенант из карательной экспедиции, что намеревалась стать
лагерем в парке гостиницы "Бельвю", именно так и расплатился за починку сломанного
дизель-генератора - стрельбой по мишени и парой почти неношеных сапог. Циферблат
солнечных часов подле разрушенной прачечной, на первый взгляд, был пустяковой
мишенью. Веер часовых обозначений изображал апокалиптических всадников -
выцветшую, облупленную рать. Но Беринг тогда целую обойму извел, целясь в гербовый
щит какого-то костлявого воина, но ни разу не попал.
- Стрелять он тоже умеет, - сказал Амбрас. - Раз так, забери наконец эту
штуковину. Она твоя. Закон военного времени гласит: кузнецу требуется молот.
Лили присела на корточки возле одного из лабрадоров и чесала ему за ухом, а
Берингу, вновь подпавшему под давнее обаяние оружия, внезапно вновь захотелось
почувствовать руки этой женщины, ее мимолетное прикосновение. Едва дыша, он
посмотрел ей в глаза. Потом протянул руку и взял у Амбраса пистолет.
ГЛАВА 11
Бразильянка
Через перевал прошла. По лавиноопасным участкам и глубокому, по колено, снегу
прошла через перевал. Мы встретили ее у Ледяного Двора. Вчера вечером. Мул с
тяжеленной поклажей! Опять на равнину ездила, в казармы.
В этот раз целый ящик зажигалок привезла, а еще - нейлоновые чулки! На шее у
мула висел транзистор - не то радио, не то магнитофон, - во всяком случае, из него
слышалась эта ихняя американская музыка. Н-да, будто ей батарейки девать некуда.
Американская музыка.
Сейчас она, скорей всего, на пути в Ляйс. Нынче утром была на пароходной
пристани, потом на нижней палубе "Спящей гречанки" продавала камнеломам темные
очки. Шкиперу она посулила флакон одеколона, если он пустит ее на борт вместе с
мулом, а на обратном пути из каменоломни зайдет в Ляйсскую бухту. В Ляйсскую бухту
- ради нее одной! Больше никто там на берег не сходил.
Ну и как?
Что - "ну и как"? Ясное дело, добилась своего. А шкипер-то чуть не посадил
"Гречанку" на мель у ляйсской пристани...
Когда Лили на своем муле возвращалась с равнины, Моор жадно следил за каждым
ее шагом. Ведь эта, с метеобашни, одна во всем приозерье только и ходила через
границу, одна только и снабжала черный рынок дефицитным товаром, даже когда из-за
армейских маневров единственную дорогу на равнину перекрывали и в моорском
секретариате ни за какую мзду не выдавали пропуск.
Лили не было дела ни до запретных зон, ни до пропусков, она просто ходила своими
тропами и каждому привозила то, что ему нужно: моорцам - южные фрукты,
инструменты или зеленый кофе в зернах с армейских складов, а офицерам-снабженцам и
солдатам, служившим на этих складах, - дьявольские сувениры, которые в своих рейдах
по Каменному Морю обнаруживала в кавернах, пещерах или где-нибудь в гниющих
листьях: проржавевшее холодное и огнестрельное оружие времен последних боев и
мелких военных стычек, простреленные каски, штыки, Железные кресты и всевозможный
хлам, потерянный или брошенный армией моорцев на ее пути к гибели. Ведь для
тогдашних победителей война с ее триумфами давным-давно стала таким же далеким,
непостижным воспоминанием, как для побежденных - поражение; вот почему спрос
коллекционеров на эти железки постоянно возрастал, а значит, возрастала и цена, которую
Лили в ходе своих меновых операций все время назначала заново. За канувшие в забвение
вражеские регалии победители расплачивались дефицитным товаром. И Лили выменивала
в казармах каски на медовые дыни, кинжалы с эмблемой мертвой головы - на лакрицу и
бананы, ордена - на нейлоновые чулки и какао.
И даже для Собачьего Короля, которому не требовалось ничего, совершенно ничего
из этих меновых товаров, ибо под покровительством Армии он пользовался всеми
привилегиями и недостатка ни в чем не испытывал, - даже для Собачьего Короля Лили
припасала нечто такое, за что он готов был уплатить практически любую цену, - камни.
За один-единственный изумруд, извлеченный со дна ледникового ручья, Амбрас давал ей
больше провизии и предметов роскоши, чем она обыкновенно выручала в казармах за все
свои вьюки, набитые военными трофеями.
Собачий Король обожал камни. Уже засыпая, он иной раз шепотом подсчитывал
кубатуру исполинских гранитных блоков, которые по его приказу взрывчаткой
выламывали в карьере на Слепом берегу, и видел во сне тяжеленные глыбы, которые в
лагерные свои годы таскал на деревянной "козе", под ударами кнута... Но с того
февральского дня, когда Лили попросила у него щенка, предложив взамен изумруд, у него
мало-помалу скопилось больше дюжины ее находок и все чаще он погружался в
мерцающие глубины кристаллических структур. Теперь даже тусклый блеск свежего
гранитного излома напоминал ему о строении самоцветов, и днем он, бывало, часами
сидел в конторском бараке, рассматривая в лупу зыбкие вростки в недрах своих
изумрудов. В этих крохотных кристаллических садах, где цветы и туманные разводы
сияли в контурном свете серебристой зеленью, он видел таинственный, беззвучный и
безвременный образ мира, на мгновение заставлявший его забыть ужасы собственной
истории и даже свою ненависть.
Так Амбрас сделался не только самым щедрым клиентом Лили, но и единственным в
приозерье человеком, который звал ее по имени. Ведь она, хоть и провела почти всю
жизнь в той же скудости и под тем же заключенным в раму гор и холмов небом, что и
всякий обитатель прибрежья, была и оставалась для Моора всего-навсего Бразильянкой.
Приезжей. Из чужих краев.
В тот год, когда родился Беринг, на берега Моорского озера занесло целый обоз
беженцев из разрушенной Вены, среди них была и Лили - пятилетняя девчушка,
лежавшая в скарлатинном жару, под грубыми одеялами из конского волоса, на отцовской
ручной тележке.
Сколько дней и недель двигалась по спаленным войной землям эта вереница
повозок, тощих верховых лошадей и тяжело нагруженных пешеходов? Позднее Лили
вспоминала прежде всего ночевки: заиндевелые деревья, конусы света, в которых
появлялись и снова исчезали молочно-белые фигуры; сараи, где гулял сквозняк и в балках
лепились птичьи гнезда; ярко-красные, будто в праздничном освещении, окна горящего
вокзала. Дом без крыши, и в нем - засыпанные снегом люди. А однажды вечером путь
преградили коровьи трупы - вороны расклевывали им глаза и ноздри... Но в первую
очередь Лили вспоминалось манящее, волшебное звучание слова, которое беженцы
твердили как заговор от всех мук и ужасов дороги, шептали в бессонные часы, а возница
одного из больших фургонов даже напевал: Бразилия. Мы едем в Бразилию!..
Но подобно тому как ручеек, оставив прежнее русло, всегда ищет путь наименьшего
сопротивления и тут зарывается в песчаную почву, там обтекает валун, разбегается
струйками среди булыжника, а легкие предметы вроде всякого сора и обломков сухих
веток просто подхватывает и уносит с собой, так и беженский обоз тогда не единожды
уходил от опасности: от пылающих деревень, от рек без мостов и паромов, от застав и
заграждений, а то и просто от слухов о жестокости какой-нибудь шайки разбойников с
большой дороги - и предпочитал хоть сто раз сделать добрый крюк, никогда не теряя
надежды выйти к побережью, к морю, где плывут корабли, плывут в Бразилию. Потому-то
путеводной звездой обозу поочередно служили крупные порты Адриатики, Лигурийского
моря, а под конец даже Северной Атлантики, пока однажды на исходе зимы он не прибыл
в Никуда, в Ничто, в Моор.
И здесь тоже - в который раз за время странствий! - в людях воспрянула надежда:
скоро они двинутся дальше, и картошкой с хлебом разживутся, и ночевать будут под
крышей. День-два, максимум неделю переждут в пустых курортных гостиницах, а там
сядут на поезд и по железной дороге поедут через снежные перевалы - через Альпы! - в
Триест, а оттуда пароходом - в райские, счастливые края.
Уже свечерело, когда обоз вышел к озеру, к железнодорожной насыпи, где в ту пору
еще были рельсы, к составу из пустых телятников, - к покинутому безлюдному берегу.
Но разграбленные мародерами промерзшие гостиницы - "Бельвю", "Стелла Полярис",
"Европа" и "Гранд-отель", - с чьих китайских крыш ветер сдувал длинные вуали снега,
были давно переполнены другими обессилевшими скитальцами, изгнанниками, которых
военные бомбежки лишили дома и родины, и теперь они теснились у костров в бывших
салонах и готовы были палками и кулаками драться за каждое место ночевки.
Вдруг приказ: поворачивай обратно, все назад, вниз, на берег. Местный начальник,
комендант, что ли, отвел беженскому обозу для ночлега здание старой водолечебницы.
Лили в этот вечер решила, что они уже у цели. В лепных розах, в гирляндах
гипсовых ракушек и мерцающих искрами мозаиках большого бювета, в белых статуях
прогулочных галерей и во всей этой пыльной роскоши, что скользила мимо, пока отец
тянул и толкал тележку по переходам водолечебницы, ей чудились приметы обетованной
страны, о которой без конца рассказывали на сон грядущий в сараях и под открытым
небом среди студеных полей. И ни пылающий от жара лоб, ни слабость не помешали ей
откинуть одеяло и соскочить с отцовской тележки; раскинув руки, она вприпрыжку бегала
вокруг мертвого фонтана и громко выкрикивала: Бразилия! Бразилия! Мы приехали, мы в
Бразилии!
Но этим вечером в моорской водолечебнице девочка не только испытала
разочарование: ведь никто другой не желал называть этот заснеженный берег Бразилией и
перед курортными променадами раскинулся не обещанный океан, а просто замерзшее
озеро... В давнем гимнастическом зале, меж длинных рядов раскладушек и соломенных
тюфяков, находились тогда кроме беженцев из Вены еще десятка три бывших
подневольных рабочих; получая скудное пособие от быстро меняющихся оккупационных
властей, эти люди дожидались отправки в родные края, откуда целую вечность назад были
насильно вывезены к Моорскому озеру. Крайнее истощение и тяжкие увечья не позволяли
им присоединиться к проходившим через Моор пешим колоннам, и вот уже который
месяц они жили надеждой на то, что какой-нибудь крепкий возвращенец, забыв о канонах
самосохранения, повесит на себя обузу - калеку или больного, что в конце концов с
чьей-то поддержкой, на носилках или в повозке выберутся из этого светопреставления и
попадут домой.
Среди закутанных в одеяла, оборванных фигур был и бессарабский торговец
постельным бельем, который так и не смог оправиться после смерти жены - она умерла у
него на глазах в эшелоне депортированных, в тесном, удушливом телятнике. Даже теперь,
спустя три бесконечных лагерных года, он, лежа в темноте, и закрывая глаза, и вообще
всегда, как наяву видел перед собою ее лицо. Когда отец Лили вошел в зал, этот человек
скорчившись сидел возле шведской стенки перед еще теплым, спешно опорожненным
котелком и ногтями скреб руки, сдирая болячки и мертвую кожу.
Отец не обратил внимания на тощую фигуру, которая, вдруг оставив свое занятие, с
открытым ртом вытаращилась на него. Выхватив дочку из ее горячечного танца вокруг
фонтана, он завернул ее в овчинный полушубок и на руках нес к тюфякам, которые были
отведены беженцам для ночлега, - вот в эту самую минуту бельевщик с трудом встал и
направился к нему, спотыкаясь, перешагивая через одеяла и узлы, и спящих людей, и
фибровые чемоданы и приговаривая: вон тот, вон тот, с девочкой... да-да, он не кричал,
а именно приговаривал, даже не особенно громко: Вон тот. Вон тот, с девочкой. Только
рука, вытянутая вперед, не опускалась, хотя он поминутно спотыкался, и указывала на
отца.
В лихорадочно-беспокойном зале никто поначалу не проявил интереса к тому, что
отец резко остановился, втянув голову в плечи и прижимая к себе дочку, не выпрямился,
не обернулся и даже не пробовал защищаться, когда живой скелет настиг его и принялся
бить кулаком по спине. Спокойно, как бы не замечая этих слабых ударов, он уложил
дочку на тюфяк и укрыл полушубком. Только теперь он выпрямляется во весь рост. Но на
удары не отвечает. Молча, широко раскрыв глаза и окаменев от ужаса, Лили лежит на
соломе.
Тощий уже не бьет, но крепко держит отца за рукав, словно толком не знает, за что
бы иначе ухватить и как пронять человека, который просто останавливается, не оказывает
сопротивления, не убегает. В растерянности он оборачивается к своим товарищам и
теперь все же кричит, кричит через весь зал, будто зовет на помощь: Это он. Один из тех.
Даже голос у него какой-то высохший, тощий.
Ясное дело, теперь тут и там в гимнастическом зале слышится брань: заткнись! они
что, спятили?.. - кто-то пытается даже урезонить тощего: перестань, хватит, спать
охота... С какой радости усталый человек, повидавший на своем веку и кое-что похуже
драки, станет мешаться в чужие свары? Ну лупит где-то там, в потемках, один мужик
другого по спине - и пусть его! Главное, чтоб нам на ноги не наступали. И в котелок с
картошкой ненароком не влезли. Разнимать их никто не торопится. Да они ведь и не
дерутся. Один вцепился в другого, и только.
И вдруг тощий уже не одинок - его окружают товарищи. Они раньше всех
остальных сообразили, что в дальнем конце зала один из них намерен поквитаться с одним
из тех. А в минувшие годы все они, бывало, мечтали о мести; в одиночку такие мечты не
осуществить. И они пришли тощему на помощь. Наседают на отца, о чем-то спрашивают
и пинают его ногами, хотя он не отвечает. Пинками и тычками гонят его вон из зала, сами
толком не зная куда, просто на улицу. Их тянет наружу, в ночь, где они будут с ним одни.
Пришельцы из погибшего города ничего в этом не понимают. Они хотят спать. Им только
на руку, если в зале опять станет поспокойнее.
Позднее никто не мог сказать, был ли давний бессарабский бельевщик
единственным среди перемещенных лиц, кто в этот вечер опознал в венском беженце
одного из своих мучителей времен войны, одного из тех, из черномундирников, что
неизменно были на платформах, в лагерях, в каменоломнях, под виселицами - повсюду,
где не только расставались со счастьем и жизнью их жертвы, но вообще рушился целый
мир. Быть может, каждый из этих уцелевших, глядя на отца Лили, вспоминал о своем. А
вспомнить можно было многое: не он ли устраивал ледовый праздник? Среди зимы на
плацу поливал водой голых узников, пока они не покрывались на морозе коркой льда и не
становились похожи на стеклянные статуи. Или это кочегар, который еще живыми
сбрасывал смертельно раненных заложников в яму, где пылал костер?..
Бельевщик по крайней мере не сомневался. Он бы узнал это лицо среди миллионов
других лиц: человек, вышвырнутый ими сейчас в ночь и упавший наземь, был тот самый
черномундирник, которого он видел из телятника, сквозь перетянутую колючей
проволокой отдушину. Тогда. На бессарабском полустанке. Этот человек прохаживался
взад-вперед под полуденным солнцем и курил сигарету, меж тем как страдальцы в битком
набитом вагоне отчаянно
...Закладка в соц.сетях
