Жанр: Научная фантастика
ЧЕРЕПАХА ТАРАЗИ
...воротам, желая поскорее скрыться от посторонних глаз. И
не потому, что боялась чужих, просто ей хотелось тишины и одиночества,
чтобы могла она своим плоским умом прерывисто, забывая предыдущее,
обдуманное, поразмыслить над своим будущим житьем-бытьем.
Толпа зевак, пораженная размером черепахи, молчала, но какой-то шутник
не выдержал и снова захохотал, показывая на зверя пальцем. Все разом
вскочили, засвистели, запрыгали, да так, с такой непосредственностью,
словно издевались над самым заклятым врагом.
- Ведите! - коротко сказал Тарази, и Абитай, суетясь, потянул черепаху
к воротам, не забывая проклинать ее ежесекундно.
Тарази остался возле дома, не зная, что делать от растерянности,
затем, сам того не замечая, направился к саду, и толпа, много слышавшая
дурного о колдуне Тарази, испугалась. И, разом притихнув, стала спускаться,
как будто кто-то снизу дал им знак.
Тарази постоял, поглядел, пока последний зевака не скрылся из вида, и
зашел в дом.
Черепаха уже была заперта в своей комнате, и Абитай спускался с саблей
по лестнице, да с таким видом, будто уже отсек черепахе голову.
Он думал, что весь распорядок дня будет прежним: слежка, дежурство у
дверей черепахи, ловля змей в речке и лазанье по деревьям за яйцами птиц.
- Где Хатун? - Тарази глянул на его саблю.
- В деревне, - испуганно заморгал Абитай, но затем не сдержал себя и
поднял крик: - А что вы думали? Этот подлец... кто знал, что он опять
появится передо мной со своей поганой мордой! Я его хотел задушить - ведь
как-никак она моя сестра... С ней удар случился, и отец ее оставил у себя.
А в деревне суды-пересуды, кричат ей вслед: "Черепашья невеста!" - Абитай
говорил и размахивал саблей. - А я? Выходит - я черепаший шурин.
Армон вышел на крик и незаметно стал сзади, и Абитай, увидев его, с
мольбой протянул к нему руки:
- Ведь так выходит? Правда, в нашем роду встречались конокрады, но
черепахи... А он захворал, как только мы приехали туда, перестал спать, а
я, дурак, не догадывался, что у него по ночам опять растет хвост! А потом я
хотел открыть дверь, разломал ее и вижу: сидит и весь с головы до ног -
черепаха... Молчит, не разговаривает. Я его, признаюсь, пару раз по
панцирю, ведь обидно! Молчит, надулся, словно это я его заколдовал...
- Я приведу к вам отца, Тарази-хан, - сказал Армон, чтобы прервать
душеизлияния стража.
- Хорошо, - кивнул Тарази.
- Как?! - поразился Абитай. - Отец ваш, господин судья, сюда пожалует?
- И бросился вниз, в свою сторожку. - Надо побриться, такой гость... такой
гость...
Тарази остановился возле дверей, но так и не решился открыть их и
глянуть на черепаху.
Пошел к себе и стал ждать судью. Он думал о том, как убедительнее
объяснить всю эту чертовщину с колдовством. От того, поймут ли они с судьей
друг друга, зависит многое. И будущее Армона. Тарази уедет, но юноша не
растеряется, будет увлечен новым занятием. А оно, кажется, не такое
бесполезное, как тестудология.
А сам Тарази - вечный странник, ищущий истину, но каждый раз снова
идущий по ложному кругу...
"Я начал тестудологию и сам же привел ее к краху", - печально заключил
он...
VIII
Старик судья сдержанно подал Тарази руку и сказал без обиняков:
- Вас давно надо запрятать в тюрьму... бросить в яму к клопам - вот и
сидите там и колдуйте сколько душе угодно, - но сказал тоном не совсем
серьезным, как бы журя Тарази за чудачество... - Каждый день, поверьте, я
получаю анонимки - народ требует, негодует, вот, и сегодня ввалилась ко мне
в суд толпа и заявила, что на холме живет колдун... И что помогает ему мой
сын - колдуненок, - метнул отец в сторону сына насмешливый взгляд. -
Благодари бога, что твой отец - судья, человек независимый, не
подчиняющийся самому эмиру... К черту мне мое занятие - это кара! Я готов
сегодня же отказаться от нее. Ай-яй-яй! От колдунов, правда, вас отличает
то, что вы не танцуете вокруг жертвы в исступлении, не пускаете кровь
петуха и не закапываете его голову с красным гребнем в золу... Хотя ваше
дело - суета, ложь, и вы никогда не измените того, что сотворил всевышний в
своем облике и виде... Вы дахри - жертвы заблуждения и гордыни. И вся ваша
беда в том, что вас раздирают, как я понимаю, страшные противоречия... Вы,
Тарази-хан, говорят, много странствовали по странам ажнабий-цев... Вот
откуда эта ваша червоточина... Ажнабийцы воображают, что человек - пуп
земли, царь природы, венец творения... посему ему все дозволено. Он мудрее
всех, умнее, лучше всех... а это шепчет дьявол, все время накручивает
вокруг головы человека, как чалму, аркан гордыни... но боюсь, как бы аркан
этот не сполз ниже, вокруг его шеи, и не потянул человека на виселицу...
Но, с другой стороны, вы, выводя человека из животного, низводите его
ниже всякой твари. Он уже не сам в петлю лезет, его на аркане тянут, как
овцу...
Вы мечетесь, путь ваш ведет в тупик... и все оттого, что вы не знаете,
что есть человек - царь или червь? Аллах скрыл от нас эту тайну...
"Он, оказывается, думающий и забавный человек", - подумал Тарази, с
симпатией глядя на судью, который говорил все это, размахивая руками и
почему-то ощупывая кончик носа.
- Сын мне рассказал о черепахе, якобы запертой в этом доме. - Судья
снова сделался важным. - И просил побеседовать с ней, чтобы узнать
кое-какие любопытные вещи... Мне эта беседа конечно же делает честь, но я
надеюсь, что вы из меня не сделаете черепаху, чтобы мы понимали звериный
язык друг друга?
- В этом нет надобности, - шутливо, в тон ему ответил Тарази. - Можете
говорить с ней на человеческом языке. И она подтвердит, что никогда и никем
не была заколдована...
- Тогда я поговорю с ней с глазу на глаз. Старая привычка судьи,
простите. Но прошу вас стоять за дверью на случай, если она попытается
говорить со мной на зверином языке. - Судья еще раз выразительно глянул на
Тарази: - Признаться, когда я шел сюда, ожидал увидеть шарлатана,
обманувшего моего сына... Вижу, что ошибся.
- Спасибо, это лестно для меня... Если черепаха попытается напасть на
вас, это будет первый случай такого рода... Но все равно, мы все станем за
дверью...
- Кто знает?! Кто знает, во что могла превратиться безобидная тварь
после ваших опытов?! - усмехнулся судья.
- Кстати, отец, - вмешался в разговор Армон, - черепаха была судьей,
так что можно свободно болтать с ней о правосудии...
- Ах, вон оно что! - сделал испуганный вид судья. - Я так и знал: тех,
кто занимается этим недостойным делом, ожидает печальный конец. - И, не
переставая шутить, пощупал свою голову: - Боюсь, как бы вам не пришлось и
мне делать всякие вливания, когда у меня, скажем, вырастут рога или
хобот...
- Можете положиться на мой опыт, - засмеялся Армон.
- На твой?! - удивленно поднял брови отец. - Занятие бесовскими
делами, вижу, сделало тебя самоуверенным. И ты рвешься... тебе кажется -
цель близка... А ведь я, когда нарекал тебя Армоном, хотел, чтобы даже
именем своим ты не смел бросать вызов судьбе, не смел высовываться... Ан
нет! Ошибся!
Но, желая закончить чем-нибудь приятным, старик судья спросил, как бы
между прочим, Тарази:
- Не сын ли вы покойного Мумин-хана?
- Да, - кивнул Тарази.
- Достойный был человек. Богобоязненный. Я много о нем слышал... Ну,
веди меня, Армон...
Армон пошел с отцом в комнату черепахи, затем вернулся, и оба они с
Тарази, взволнованные, стали расхаживать по коридору.
- В городе только и разговоры о черепахе, - шепнул Армон. - К отцу и
вправду прибегала толпа...
- Слухи у нас ползут быстро, неся за собой ложь, - неопределенно пожал
плечами Тарази. - А хорошее стараются поскорее закопать в песок...
- Да, но как они могли узнать, что она говорящая?
Тарази рассеянно глянул на Армона и повернулся к двери, за которой
судья допрашивал черепаху. И застыл так в напряженной позе, смотря в одну
точку.
Молчание его угнетало Армона, и он облегченно вздохнул, когда вышел
судья, загадочно теребя кончик носа. И едва они зашли в комнату Тарази,
судья снова возбужденно заговорил:
- Да, не будь вас, господа, я так и кончил бы свой век, не увидев
такого... И кто бы мог подумать: несчастный - бывший судья! Я-то решил, что
вы зловеще пошутили. Странно! Это бросает тень на нашу и без того
непопулярную профессию. Впрочем, - успокоил себя судья, - он обещал никому
не говорить об этом...
- Не волнуйтесь, - дрогнул голос Тарази, - он скоро потеряет и дар
речи...
- Разве? Да, да; понимаю... Ну, что я могу сказать?! Это действительно
любопытно... и можно использовать, чтобы оправдывать колдунов. Вернее, тех,
кого обвиняют... Сын-то мой - еще дитя, но вы, Тарази-хан, надеюсь,
понимаете, что показания одной черепахи - этого так мало, чтобы
пересмотреть закон, который существует со дня сотворения мира... Нужны еще
показания котов, овец, коров и так далее, - словом, всех четвероногих и
пернатых, которые спаслись когда-то в ковчеге святого Нуха... [Нух -
библейский Ной] Но обязательно говорящих, чтобы всякий раз, когда слушается
дело о колдовстве, животные могли выступить на стороне защиты... Вы меня
поняли?
- Конечно, если Армон поймет, что отец готов помочь ему... - деликатно
выразился Тарази, хотя и почувствовал утомление от словоохотливого судьи.
- Разве? - удивленно глянул отец на сына. - Неужели он стал таким
ученым? - И ласково потрепал сына за волосы. Затем снова сделался важным: -
Законы составляются для граждан. Если они, скажем, верят в деся-тикрылого
дьявола, нам, судьям, ничего не остается, как принять закон, карающий козни
этого дьявола, чтобы у всех было ощущение, что мы стоим на стороне
граждан... Это я говорю, как вы сами понимаете, не для того, чтобы
оправдать себя, я готов хоть сегодня отменить закон, преследующий колдунов.
У меня здравый ум, слава аллаху, и ваша истинная вера запрещает верить во
всякую чертовщину... Но пока я вынужден, закрыв глаза, отдать какую-нибудь
несчастную, обвиненную в колдовстве, в руки палача... Мое занятие -
проклятое, и только такие несчастные, как я, работают в суде... Это... - он
ткнул пальцем на пятно песи на щеке, - связывает меня по рукам и ногам... И
повторяю: надо, чтобы у самих граждан появилась потребность отменить закон
о колдунах, а для этого пока терпеливо надо убеждать их, глупых, упрямых,
не желающих ничего слышать дальше своего уха, видеть дальше своего носа...
- Этим я и хочу теперь заняться! - воскликнул Армон.
- Прекрасно! Избавлять отца от ненужных законов - куда более
благородное дело, чем вливать в несчастных животных кровь и ждать, что они
превратятся в порядочных людей! - захохотал вдруг судья.
Затем неожиданно повернулся к окну, постоял, обдумывая что-то, и
сказал строго:
- Но вы сейчас же, повторяю - немедленно, должны вернуть черепаху ее
законному владельцу. Иначе я вынужден буду привлечь вас, Тарази-хан, к
ответственности... Ко мне поступила жалоба некоего Денгиз-хана. Вы о нем
слышали?
Тарази побледнел и повернулся к Армону, словно ища у него защиты.
- Но ведь он сам велел мне забрать черепаху, когда я был проездом в
его городе. Хотя я...
- Денгиз-хан утверждает, что человек, превращенный в черепаху, был его
подданным. А закон повелевает, чтобы вы вернули его собственность...
Тарази молчал, подавленный горечью, затем сказал дерзко:
- На вашем месте я бы наказал этого мошенника! Посудите сами: должен
ли оставаться без наказания человек, создавший своим подданным такую жизнь?
- Тарази хотел еще что-то сказать, но понял, что выглядит сейчас в глазах
судьи человеком несерьезным, доверяющим голосу чувства, а не рассудка. -
Хорошо, - обреченно добавил он, - я верну ему подданного...
- Вот и прекрасно! И разрешите в таком случае пригласить Денгиз-хана
сюда. Он ведь тоже может подтвердить, что в этом деле нет никакого
колдовства. Он и его свита ждут внизу...
Армон пошел мрачно вниз и вернулся, ведя за собой Денгиз-хана,
Гольдфингера, а также Фарруха с Майрой.
Тарази стоял и, не веря своим глазам, смотрел, как изменился эмир и
его прислужник - немец. Денгиз-хана можно было узнать лишь по надменному
виду, хотя в потрепанной одежде он больше походил на нищего бродягу.
Фаррух и Майра, увидев Тарази, спрятались под лестницей и, сколько
Денгиз-хан ни звал их властным жестом, не желали выходить.
- Мой дорогой друг! - бросился к Тарази Денгиз-хан, желая обнять его
так же дружески, как в саду у дворца, но Тарази хмуро отступил на шаг, и
эмир остался стоять с поднятыми руками.
- Не думал снова увидеть вас, да еще в таком экзотическом виде, -
усмехнулся Тарази и дольше всех задержал взгляд на Гольдфингере.
Немец в ответ лишь кашлянул и поправил усы, не желая разговаривать.
Зато Денгиз-хан был словоохотлив, весел, как и в прошлый раз.
- Да, я уже больше не владыка, - сказал он без особого сожаления. - И
мне легко и хорошо. Во мне всегда жила эта бродяжья стихия... Мы бы с вами,
Тарази-хан, жили бы лучше любого эмира, если бы бродяжничали вдвоем...
- А ваши подданные? Они прогнали вас? - озадачился Тарази.
- Если бы так... они сами... В одно прекрасное утро все поднялись и
укатили на повозках - весь город... И случилось это сразу после того, как
вы, мой друг, уехали с черепахой. Вы уехали, а в городе начались болезни.
Кто виноват? Конечно же заколдованная черепаха! Это она принесла все
несчастья! И укатили на своих повозках подальше от этого проклятого места.
Ах, народ... Впрочем, я не стал уговаривать, убеждать. Я смотрел, как они
уезжают, и чувствовал, как во мне просыпается вольный дух бродяжничества...
Я уже хотел было броситься искать вас, Тарази-хан, чтобы бродяжничать
вместе... Но не успел... Сразу же, на другой день, по опустевшему городу,
озираясь жадно, промчался со своей конницей этот дикий Чингисхан... Друг
мой Гольдфингер прибежал ко мне с доспехами... но я не стал... без армии...
Тогда Гольдфингер посоветовал мне переждать в тоннеле... пока Чингисхан не
нагонит мой народ где-нибудь в песках "Барса-кельмеса", чтобы истребить их
всех до единого... в отместку за то, что они оставили меня одного... У
государей, даже смертельно ненавидящих друг друга, есть негласный закон -
полностью, до последнего семени, истреблять народ, покинувший в тяжелый час
своего владыку... А после набега дикарей - вы ведь знаете - просыпается
Господин Песок, поднимает голову, ползет и проглатывает все. Все! Дома,
сады. Мой дворец и, кстати, постоялый двор черепахи - тоже. Все начисто
вылизал шершавым языком Господин Песок. Города, увы, больше нет. Но я
свободен и весел. И езжу по свету со своими друзьями, с Гольдфингером,
Фаррухом и его женой. Она нам варит и стирает. И что нужно бывшему князю? Я
счастлив! И надеюсь, что судья вам все объяснил...
- Да, можете забирать своего подданного, - презрительно глянул на него
Тарази и отвернулся.
Видя, что Тарази уходит, Денгиз-хан хотел было схватить его за руку,
чтобы объясниться до конца, но только Армон и судья слышали, как он
оправдывается:
- Я ведь говорил вам о каре, помните? Эта черепаха покарала и вас, и
город, и судьба возвращает ее опять мне. Неужели и мне как кару? Как будто
мне мало того, что я уже больше не хан, а шут? И сплю с этими плутами в
одной повозке! - И вдруг на радостях, что дело его решилось быстро,
Денгиз-хан запел, направляясь к выходу:
Когда приходит в срок сам Господин Песок Взглянуть на этот мир, смежив
сухие вежды, Не отыскать тогда колодцев и дорог, Засыпаны дома, богатства и
надежды...
Он пел и когда спускался с холма, и вся свита ему подпевала...
IX
Еще три дня Тарази пробыл в Орузе, и они говорили теперь с Армоном о
тех, кого обвиняют в колдовстве.
Армон не был уже столь суетлив и нетерпелив, он будто повзрослел,
пережив неудачу, и сделался более задумчивым, даже спокойным.
- Природа иногда ошибается, - но сама исправляет свои ошибки - это я
понял... - говорил Тарази. - Она очень ревнива и пускает к своим тайнам
только избранных... Когда мы поймем, как же все-таки природа исправляет
свои ошибки, в наших руках будет такая сила... поистине дьявольская...
Какой-нибудь кроткой овце можно будет вернуть ее человеческий облик, а
Денгиз-хана, скажем, превратить в варана...
Разговаривая, они спускались с холма в город - все эти дни неудачливые
тестудологи подолгу бродили по улицам, свободные теперь от дел, гуляли в
толпе, шутили на базаре, вставляя в спор и грубоватое, вольное словечко,
подтрунивая над каким-нибудь торговцем, заломившим дикую цену за свой
товар.
Это было отдушиной, освобождением от горечи неудачи.
Тарази в такие минуты превращался в ребенка, которому разрешили
проказничать. И он проказничал, смешил Армона, когда, скажем, приставал к
какой-нибудь толстой торговке, начиная разговор о ценах на базарах Багдада
и Исфахана, где ему пришлось побывать, и кончая неожиданно утверждением,
что приходится ей дальним родственником.
Бедная торговка поначалу как будто начинала верить в эту несусветную
чушь, ибо, глядя на ее лицо, Тарази безошибочно мог сказать, как выглядели
ее родственники с самого первого колена, сухоруки ли были или с пятнами
песи на коже, Но, видя, что Армон не в силах сдержать смех, она кричала в
бешенстве, придвигая к Тарази тарелку похлебки:
- Так бы и сказал, бродяга, что хочешь поесть бесплатно! К чему
тревожишь сердце бедной женщины?!
Сегодня, когда они бродили по базару, разнесся слух, что приехал цирк,
и торговцы, самые, казалось бы, невозмутимые люди, стали поспешно закрывать
свои лавки, чтобы с толпой зевак броситься к воротам.
Подталкиваемые со всех сторон, Тарази и Армон вышли на площадь перед
базаром, где обычно устраивали зрелища - петушиный бой или ходьбу по
высокому канату.
Но сегодняшнее зрелище, судя по возбуждению зрителей, было не совсем
обычным - толпа спорила, обсуждая что-то, и на устах у всех было:
"говорящая черепаха".
Тарази и Армон догадались, о чем речь, в испорченном настроении молча
приблизились к большой повозке, украшенной разноцветными лентами.
Представление, видно, уже началось. Ибо едва тестудологи встали на удобное
место, как из юрты на повозке вышел сам Гольдфингер в помятом цилиндре и
потертом фраке, с тростью в руке и поклонился публике.
У хмурого и злого немца руки и тело артистично легко изгибались, и
Тарази подумал, что он, должно быть, не новичок в балаганных делах.
- Говорящая черепаха... Но сначала еще два-три не менее интересных
номера! - объявил Гольдфингер и поспешно исчез в юрте.
Несколько секунд из юрты была слышна какая-то возня - вся она
тряслась, как от самума, но вот вышел человек в маске с двумя козьими
рогами.
Хотя маска была сделана наспех и неряшливо, она вполне скрывала лицо
того, кто не хотел, чтобы его узнали.
Человек в маске растерянно стоял перед публикой, вытирая потную шею,
но зрители, всегда по-доброму относящиеся к шутам, рассмеялись дружно,
чтобы подбодрить его.
Когда приходит в срок сам Господин Песок Взглянуть на этот мир, смежив
сухие вежды, Не отыскать тогда колодцев и дорог, Засыпаны дома, богатства и
надежды, - запел он довольно дурным голосом, и никто, кроме наших
тестудологов, уже слышавших эту песенку, так и не понял, что под маской
скрывается сам Денгиз-хан.
Пускай он спит, Песок, ты не буди его. И не вставай вовек ты на пути
его, Ты не кляни его, ты не гневи его, К тебе беда придет, коль разбудить
его. Не найдешь в песке очагов, дорог, Пусть он вечно спит - Господин
Песок...
Зрители, нетерпеливо ожидавшие главный номер - говорящую черепаху, все
же выслушали пение Денгиз-хана, который, пробормотав последние слова, вдруг
сердито, словно проклиная судьбу, махнул рукой и понуро направился к юрте.
И снова юрта покачнулась, будто тот, кто должен был теперь выйти,
отпирался, не хотел, а его насильно заставляли. И опять вышел Гольдфингер,
неся с собой маленький стульчик. По-прежнему угрюмый, с неподвижным лицом
циника, так портившим общее впечатление от спектакля, Гольдфингер сел на
стульчик и начал:
Schlaft, ausgglassene
Kinder da Rommf zu euch
Soldfinger. Ach,
sie FrSume, FrSume...
песенку, услышанную Тарази в саду из уст Денгиз-хана, Гольдфингер пел
на своем родном языке, рассчитывая на эффект, - ведь казалось, что, как
только публика услышит немецкую речь, она тут же захохочет и придет в
восторг от необычного для восточного слуха сочетания звуков...
И вправду номер удался, ибо после первых фраз многие хохотали,
показывая на Гольдфингера пальцами, а те, кто не успел еще оценить прелесть
немецкой речи, должны были обязательно оценить, когда Гольдфингер пропоет
до конца.
Довольный тем, что честно зарабатывает свой хлеб насущный, Гольдфингер
постепенно забыл, где находится и кому поет. Лицо его смягчилось, глаза
подобрели, а голос стал тише и слабее - ведь Гольдфингер уже напевал самому
себе, улетая мысленно в родной город Бриттенбург, где впервые услышал эту
песенку от милых, чумазых детей, дразнивших Гольдфингера, в цилиндре и во
фраке шагавшего утром под дождем к молочнице Зитте, чтобы купить у вдовы
сливок и полюбезничать с ней. Вдова страстнее всех аплодировала
Гольдфингеру, когда тот выступал в туманном, тихом Бриттен-бурге со своим
бродячим цирком, и теперь каждое утро он шел к ней, чтобы, поцеловав ей
ручку, кокетливо выслушать вздохи Зитты.
Ах, Бриттенбург, далекая страна, куда Гольдфингер не мог уже
вернуться, ибо скрывался здесь от либерального немецкого правосудия,
решительно настроенного покарать его за грабеж и убийство вдовы Зитты.
Чувствуя, что не может сдержать слезы, Гольдфингер прервал пение и,
схватив стульчик, побежал в юрту, подгоняемый криками одобрения.
Чувствовалось по нетерпению зрителей, что наступил черед говорящей
черепахи. Но сначала из юрты испуганно выглянул Фаррух, которого вид любой
толпы приводил в ужас, и пропустил вперед Майру.
Майра, вся обвешанная яркими стекляшками, стала перед публикой, как бы
давая возможность полюбоваться собой, затем властным жестом позвала на
помост Фарруха.
Несчастный вышел и долго тянул веревку, наматывая конец на руку, и сам
трюк этот с бесконечно длинной веревкой тоже, видимо, входил как смешной
штрих в общий замысел представления.
Когда веревка была вытянута из юрты, оказалось, что конец ее привязан
к шее черепахи. Видно было, что она и сейчас не хочет показываться публике,
- едва высунув морду, черепаха стала и не пожелала ступить дальше. Но едва
вспомнила она, как угрожал ей Гольдфингер голодной смертью, как бил ее
немец тростью по панцирю и по толстым лапам, сразу засеменила на помост.
Многие из тех, кто собрался на площади, уже видели черепаху на
повозке, когда Абитай гнал к дому, посему особенно не удивились ее
размерам. Все с трепетом ждали, что она скажет.
- Смотрите! - крикнула Майра, показывая на черепаху, и наклонилась над
ней, кокетливо спрашивая: - Поговорим? Вспомним о былом?
Все замерли с открытыми ртами, только Армон не выдержал и подался
вперед, будто хотел побежать на помост, чтобы остановить весь этот балаган.
Но Тарази сжал ему руку и так до конца представления держал Армона властно
и повелительно.
- Расскажи, как мы любили друг друга, - попросила Майра черепаху. -
Как ты обещал жениться на мне... и обманул...
Черепаха, доселе стоявшая как неживая, сердито повела мордой по
сторонам, чтобы увидели все на ее губах презрительную гримасу, и ответила:
- Я был наивен, а ты, плутовка, обманула меня и приехала к негодяю
Фарруху, моему слуге. Я вас всех презираю, и тебя, и Денгиз-хана...
Зрители, после нескольких минут шока, справились наконец с изумлением,
и такой хохот поднялся, так воздух затрясся... Ведь все поверили, наивно
думая, что это заученный черепахой текст, бесхитростный, но житейски
правдивый, такой и должен быть в балаганных пьесах.
Кстати, и сама Майра, и все, кто был в юрте, на это и надеялись, зная
наперед, что даже самые правдивые и сокровенные слова черепахи зритель
воспримет как вымысел, - поэтому не боялись вымогатели разоблачения.
Майра с улыбкой выслушала черепаху, невозмутим был и Фаррух. И только
сама черепаха смутилась. Она надеялась, что толпа поймет, о чем речь,
осудит Майру и всю компанию, если узнает, как жестоко поступили они с
бывшим судьей и хозяином постоялого двора, - думала она об этом еще до
выхода на помост, хотя была готова и к тому, что за такое откровение немец
обязательно пройдется тростью по ее спине.
Черепаха, справившись со смущением, хотела крикнуть в толпу, сказать,
что она не лжет, но подумала, что здесь даже человек с нормальным обликом
ничего не докажет, ну а черепахе и подавно не поверят, ибо те, кто готов
платить, уже заранее приготовились к забавному представлению...
- Скажи, как ты смогла сделать дыру в стене, чтобы убежать из дома? -
поглаживая черепаху по панцирю, задал свой вопрос Фаррух.
Но черепаха опустила моду, прижав ее к сырым доскам, уже своим видом
подчеркивая неже
...Закладка в соц.сетях
