Жанр: Научная фантастика
Черный бриллиант
...рисутствии полковника вольных поз, мало-мальски неуставных отношений,
хотя совместная их работа не проводила резкой грани между начальником и подчиненным,
а, наоборот, большей частью ставила их обоих почти в равное положение. Он и
теперь вежливо, но твердо отказался от приглашения полковника сесть, стоял на удобном
для разговора расстоянии в почтительной позе.
- Вот что, лейтенант Ковалев... - Начальник КПП несколько раз нажал и отжал голубую
кнопку выключателя вентилятора, наблюдая за тем, как она глубоко утопает в круглой нише
и вновь показывается оттуда. - Вот что... В свертке, доставленном Гусевым, оказались
рулоны восковки. Все тексты на ней антисоветского, подстрекательского содержания.
Полковник на минуту умолк. Ковалев терпеливо ждал продолжения разговора.
- Деньги, по всей вероятности, никакого отношения к свертку не имеют: слишком далеко
до них от пола, -туда из щели не дотянуться. Видимо, кто-то решил избавиться от них
таким образом. Бывает...И маляр тоже тут ни при чем - обыкновенный честный человек,
хороший производственник, комсомольский секретарь бригады... Меня в данном случае
беспокоит другое. - Полковник хмыкнул, взглянул за окно, где синим-сине расстилалось
небо без единого облачка до самого горизонта.
- Разберемся: почему в пакете оказались только восковки? Наши "опекуны" за рубежом
слишком предусмотрительны, чтобы засылать столь далеко "неукомплектованного" агента...
Либо... - Полковник перевел взгляд на- офицера управления, - Либо агент - новичок,
так сказать, попутчик, которого за плату уговорили доставить к нам эту мерзость с тем,
чтобы потом передать ее по назначению.
Полковник с силой нажал кнопку вентилятора.
- Есть еще и третий вариант: трусость. Обыкновенная трусость, которой подвержены и
опытные агенты. Обнаруженные восковки - не шапирограф, для них нужна специальная
краска.
Думается, надо искать недостающую часть "комплекта". Таможенников мы уже предупредили.
Начальник КПП откинулся на спинку стула.
- Вам все ясно, лейтенант Ковалев?
- Так точно!
Вернувшись в зону пограничного контроля, Ковалев некоторое время понаблюдал за работой
контролеров. К ним в застекленные кабинки протягивали паспорта и визы недавно
прибывшие пассажиры, пытались о чем-то заговаривать, путаясь в словах и дополняя их
где улыбкой, где жестами. Нигде никакого ни затора, ни недоразумения. Ревнивое, сладостное
чувство током пробежало по жилам лейтенанта: его питомцы! Не зря корпел с
ними на занятиях по идентификации личности, приучал к тонкостям обращения с документами.
Теперь любой работает как часы: поприветствует иностранца на языке его родины,
окинет профессиональным взглядом паспорт, въездную визу владельца, проставит
штамп - и встречай, земля русская, заморского гостя! Встречай и привечай, открывай богатства
русской души и необъятных российских просторов!...
Гордостью наполнилась грудь лейтенанта, той чистой, первородной гордостью за свою
землю, своих людей, что передалась нам от предков и, орошенная кровью и потом многих
и многих миллионов безвестных и поименно перечисленных героев всех времен, на века
составила частицу характера русского человека. И пока жив в человеке этот святой огонь
любви к своему Отечеству - до тех пор он будет могуч и неодолим...
В таком счастливом, почти праздничном настроении наблюдал Ковалев за работой своих
подчиненных. И единственное, что огорчало его в этот момент душевного подъема, это
неоконченная история с пакетом, в которой пока реально существовали лишь обнаженные
рулоны, восковки да помнился быстрый, нервный промельк между желтых фанерин узкой
руки с белой манжетой...
Когда пограничники уже заканчивали оформление пассажиров с прибывшего рейса, в
дверях накопителя показалась прихворнувшая миссис. Видимо, она достаточно отдохнула,
пришла в себя, потому что, хотя и пригибалась, несла свой груз сама.
Следом, вытирая лоб платком, спешил с прижатым к животу кейсом тучный коммивояжер.
Помахивая непонятно откуда взявшимся зонтом, вышел "любитель гольфа", как мысленно
окрестил его Ковалев, мельком, ленивым полукругом окинул взглядом помещение.
Человек в молодежном батнике и обросший "студент" столкнулись в дверях и никак не
могли разойтись - обоим мешала битком набитая заплечная сумка обладателя книги об
Эваристе Галуа.
Две дамы в строгих черных костюмах вышагнули из двери накопителя, словно из кельи
монастыря, храня на лицах прежнее недоступное выражение. У одной из них на руках попрежнему
подремывал разморенный жарой мохнатый пекинес. Сходство дам с монашенками
усиливалось еще и тем, что они шли как бы в сопровождении священника в долгополой
сутане, под его молчаливым взором не смели позволить себе даже лишнего шага.
Пожилая миссис, ближе всех оказавшаяся к стойке, подтягивала баулы поближе. Тяжелый
груз чуть ли не вырывал из ключиц ее худые руки, жилы на шее напряглись - вот-вот
лопнут. Ковалев хотел было ей помочь, но возле нее оказался пассажир в батнике, жестом
предложил свои услуги. Однако пожилая миссис, с виду женщина бессильная, так шмякнула
баулы об пол, так свирепо глянула на них сверху вниз, словно это были ее кровные
враги, с которыми надлежало расправиться. Иностранец в батнике пожал плечами и
придвинулся поближе к "студенту", переложившему книжку под мышку.
Еще не отдышавшись после такой нагрузки, увядающая миссис полезла в карман кимоно
за сигаретами, густо задымила, выпуская в потолок едкие табачные струи.
Ковалев удивленно наблюдал за ней: так смолить - и впрямь никакого здоровья не хватит.
Пассажиры разбрелись меж высоких столиков, принялись заполнять таможенные декларации.
"Любитель гольфа" писал быстро, почти не отрываясь, с высоты своего роста
глядя на продолговатый листок декларации. "Коммивояжер" отчаянно потел, и высунутый
наружу кончик языка выдавал его немалое старание. Человек в батнике оказался небольшого
роста и потому писал едва не лежа подбородком на толстом пластике стола.
Что-то не устраивало его в четких графах, он поминутно хмурился и комкал один лист за
другим. Неподалеку от него заполнял документ сутуловатый "студент". Он так и стоял, не
выпуская из-под руки, очевидно,- понравившуюся ему книгу о великом математике, хотя
она явно ему мешала.
Обладательница рыжих баулов справилась с декларацией быстро, одним махом. Ковалев
подумал, что наверняка в ее руке перо трещало, отчаянно брызгало и рвало плотную
бумагу - так быстро мелькала ее узкая ладонь. Сделав дело, сухопарая миссис выпростала
худые руки из болтающихся рукавов кимоно, без надобности защелкала блестящей импульсной
зажигалкой, поминутно прикуривая и без того подожженную длиннющую сигарету
с темно-коричневым фильтром. Яркий румянец покрыл ее щеки, и Ковалев снова
удивился, потому что видел всего несколько минут назад полустаруху, которая сейчас
сбросила по крайней мере десяток лет.
"Любитель гольфа" тоже освободился, с невозмутимым видом стоял, опершись на
длинный зонт-автомат с изогнутой ручкой, и поглядывал на озабоченных своих соотечественников.
Поднимали головы и остальные пассажиры, еще недавно дожидавшиеся своей
очереди на оформление въездных виз.
Знакомый Ковалеву таможенник, к низкому столику которого помолодевшая миссис
подтаскивала по скользкому мраморному полу свои оранжевые крутобокие баулы, незаметно
переглянулся с лейтенантом, даже, кажется, подмигнул: вот, мол, дает, такой и годы
и хворь нипочем!...
Пора было предъявлять ручную кладь на таможенный контроль, но иностранка отчегото
не спешила браться за баулы, уступала место другим. "С чего бы это?" - насторожился
Ковалев.
Иностранка стояла к нему в профиль - маленькая и растерянная. Пристальнее прежнего
окидывая взглядом ее тщедушную фигуру, Ковалев интуитивно угадал на ее поясе едва заметное
утолщение, тщательно укрытое тяжелой тканью просторного кимоно. Такая диспропорция
сначала озадачила лейтенанта, когда-то изучавшего анатомию человека и знакомого
с основами живописи. Затем тонкая ниточка рассуждений повела за собой мысль,
подсказывая Ковалеву безошибочный вывод...
Насколько Ковалев мог определить, таможенник тоже что-то почувствовал. Лицо его
вмиг стало серьезным, сама собой угасла веселая улыбка, и таможенник вновь обрел торжественно-деловой
вид. Два кадуцея в эмблемах петлиц его форменного кителя сияли на
солнце крошечными запрещающими светофорами.
Даже не взглянув на баулы, таможенник спросил у миссис, все ли деньги и ценности
указаны в декларации.
Иностранка фыркнула, видимо, что-то не понравилось ей в старательном произношении
этого человека, облаченного в темно-синий мундир.
- Еще раз повторяю, миссис...
- Миссис Хеберт, если угодно,
- Миссис Хеберт, все ли деньги и ценности вы указали в таможенной декларации? -
настаивал служитель на своем.
- Все! - отрубила пассажирка хрипловатым от табака голосом.
- Ну что ж... - Таможенник протянул руку, требуя показать ему зажигалку, которую дама
не выпустила из рук, даже
когда заполняла декларацию и вздымала баулы на оцинкованный стол.
Осторожно он снял с блестящей безделушки заднюю крышку, выковырнул шилом комок
ваты. На его подставленную ковшиком ладонь горошиной выкатился черный бриллиант,
остро блеснул на свету отшлифованной гранью. Таможенник бережно взвесил, как убаюкал,
его на руках, словно там было что-то живое, хрупкое и в любой момент могло рассыпаться
на куски. Черный бриллиант! Редкость необычайная. Точную его цену трудно
даже назвать...
- Вам придется пройти в комнату для личного досмотра, - объявил таможенник иностранке,
от изумления потерявшей дар речи.
Она не сопротивлялась, не устраивала крикливых сцен. Брела вслед за неумолимым таможенником,
будто в шоке, не видя ни дороги, ни собственных ног. Вдоль тела безжизненно,
плетьми свисали руки с длинными пальцами, белые полоски манжет туго обхватывали
запястья.
Вызванная в комнату для личного досмотра пожилая женщина-таможенник сняла с нее
плоский набедренный пояс о фляжками, наполненными специальной типографской краской
трех цветов.
- Ей предъявили для опознания пакет, затем развернули и показали содержимое -рулоны
восковок, спросили, признает ли сна эти вещи своими. Женщина равнодушно подтвердила:
да, пакет и находящиеся в нем восковки - ее. И вдруг расплакалась - безудержно,
навзрыд.
- Я знала, знала, что все так и будет, - заговорила она вслед за первой, самой бурной
волной слез. - Это они меня
вынудили, они! Запугали, что к старости я могу остаться без крова и пищи, что меня
вышвырнут на улицу или упекут в дом престарелых. Они все могут. О, теперь я вижу, что
они со мной сделали! Сначала они убили моего мужа, подстроили, будто он погиб в автомобильной
катастрофе. Но я-то догадываюсь, я убеждена, что это не так. Мой муж был осторожный
человек, он никогда не переходил улицу в неположенном месте и всегда оглядывался,
но он слишком много чего знал и всегда мог рассказать о них, всегда! А потом
его не стало, и тогда они принялись за меня...
Женщина судорожно схватила протянутый ей стакан, сделала несколько торопливых
глотков. Вода стекала по ее птичьей шее, пропитывала блузку - она ничего не замечала и
говорила, говорила, захлебываясь словами от давно скопившегося гнева:
- После похорон ко мне пришли какие-то люди и сказали, что муж остался должен фирме,
с которой сотрудничал, огромную сумму. Не знаю, что это была за фирма: муж не любил
своей работы и никогда ничего мне о ней не говорил. И о долге тоже... Мой дом быстро
опустел, потому что я привыкла во всем полагаться на мужа и сама нигде не работала.
А как иначе, ведь я ничего не умела делать такого, что принесло бы доход. Долг не только
не погашался, но и возрастал, уж не знаю, как это у них получалось. А потом... потом они
выкупили мою закладную на дом и сказали, что теперь я у них в руках. "Как птичка, - сказали
они, которой можно подрезать крылышки". Они требовали, чтобы я согласилась работать
на них, как это делал муж, и тогда у меня ни в чем не будет нужды... Она сделала
еще один торопливый глоток, бездумно начала перекатывать стакан с водой в ладонях. Ее
никто не торопил, и женщина, вздохнув, продолжала:
- Однажды какой-то черный автомобиль промчался совсем рядом со мной, только чудо
помогло мне остаться в живых. И тут я не выдержала. О, вы не знаете, что такое завтрашний
день без куска хлеба и без надежды, что такое наши дома для престарелых, куда идут,
чтобы умереть не на улице, не под чужим забором... Меня каждую ночь преследовали
кошмары, будто я босиком ступаю по холодному полу этого гадкого дома. Б-р-р. Нет, вам
многого не понять! Я всю жизнь прожила в достатке, мой муж неплохо зарабатывал, чтобы
содержать и меня и дом. Детей у нас не было, так что разорять было некому. И вдруг -
все кувырком!... А те люди, что навещали меня после гибели мужа, сулили мне райскую
жизнь, покой и обеспеченность до самой смерти. Они подарили мне бриллиант только за
то, чтобы я поехала к вам по туру. И путевку в вашу страну тоже они приобрели! О, мой
бриллиант...
- Кстати, миссис Хеберт, зачем вам понадобилось возить бриллиант с собой, да еще в
такой, я бы сказал, оригинальной "оправе"? Насколько я понял, вы ведь не собирались его
продавать?
- Разумеется, не собиралась. Я держала его, как у вас говорят, на черный день. Да, я пыталась
спрятать его у себя до-
ма, даже нашла для него ямку в стене, в кухне, под кафелем. Но у нас, знаете, слишком
ненадежны дома, чтобы быть спокойным за свое добро.
- Тогда отчего вы не указали камень в таможенной декларации? Он был бы в полной
сохранности, уверяю вас. Наши законы гарантируют неприкосновенность личной собственности.
Иностранка вскинула удивленные глаза, не понимая, шутят над нею или говорят правду.
- Вы что, не знали этого?
Она покачала головой...
- Чем вы должны были заниматься в Советском Союзе? -спросили ее. - Конкретно: ваши
задачи и цели?
- Вот именно - заниматься, потому что делать я ничего не умею, - раздраженно произнесла
иностранка. - Я кое-как
научилась вязать, только кому сейчас нужны мои вязаные чулки, когда их полно всюду,
в любой лавочке? А те господа научили меня обращаться с этими штуками, - кивнула она
на фляжки и розовые восковки, ворохом сложенные тут же, на столе. - Я должна была намазывать
формы краской, печатать, а потом засовывать эти дурацкие листовки в почтовые
ящики по подъездам! И так все дни моего пребывания в любом вашем городе. Но в последний
момент я чего-то испугалась и решила избавиться от пакета. Хорошо, что я нащупала
ногой щель; это меня спасло. Я тут же почувствовала облегчение и успокоилась. В
конце концов, меня никто не контролировал из тех господ, только я слишком поздно догадалась
об этом. А тем людям всегда можно было сказать, что я сделала все, как они велели.
О, позор! - Она закрыла лицо обеими руками. - Я - и какие-то почтовые ящики. Позор!
Присутствующие на первичном допросе переглянулись, осторожно спросили:
- У вас все, миссис Хеберт?
- А что у меня может быть еще? Что? С меня и так достаточно, довольно. Я устала и... и
довольно.
Женщина снова закрыла лицо ладонями, горько, безутешно заплакала. Но слезы малопомалу
иссякли. Она подняла голову, с беспокойством спросила:
- Что мне за это будет?
- Вот протокол допроса. - Офицер управления протянул ей - несколько листков. Прочитайте
и распишитесь.
- И... что со мной сделают? - напряглась иностранка.
- За попытку незаконного провоза антисоветских материалов вы будете выдворены за
пределы Советского Союза.
Остальное - дело вашей гражданской совести.
Иностранка обвила длинными пальцами голову, сжала ее, как обручем.
- Кстати, бриллиант вы можете забрать с собой. - Офицер протянул ей камень. - На память.
Он все равно фальшивый.
Вот заключение экспертизы. Обыкновенная красивая стекляшка.
Как видите, ваши господа оказались не столь щедры.
Иностранка сидела оцепенев, потом начала что-то искать на столе среди других вещей.
- Закурите? - Ковалев ловко вскрыл пачку, выщелкнул из ароматной ее глубины длинную
сигарету. - Пожалуйста, не
стесняйтесь, - предложил он почти тем же тоном, каким разговаривал с "больной"
иностранкой в закупоренном прямоугольнике накопителя.
Пожилая миссис, на глазах растерявшая остатки былой стати, жадно потянулась к протянутой
сигарете. Можете оставить себе всю пачку.
Ковалев не выносил дыма.
OCR и вычитка Угленко Александр
Закладка в соц.сетях
