Жанр: Научная фантастика
Корректировщики
...исанию узнали. А
вот кстати интересно - кто ж это такой? Или что это такое? А, Шур?
Бондарчук, уже оправившийся настолько, что ему захотелось поработать, оторвался от
расчетов, внимательно оглядел всех. Потом выпил свою водку, поморщился, мужицки занюхал
рукавом.
- А не знаю я, что это такое, - сказал он. - Илюха вернется, спросим.
И Моравлин отчетливо понял, чего Бондарчук не сказал. И почему не сказал.
Потому что этот Игорь действительно был Иудой.
Моравлин молча встал и ушел на кухню. Встал у окна. Внизу расстилался обыкновенный
московский двор. Старые ясени, пыльные снизу, желтые на верхушках. Сейчас во дворе было
пусто. И виновен в этом был не дождь, лениво сыпавшийся с равнодушного неба, а минувшая
жуткая ночь. Ночь, которая могла стать последней... и которой могло не быть вообще.
05-08-2084, суббота
Московье
Очнулся Илья в знакомом коридоре из серого тумана. Справа была Черта. Справа, а не
слева, как обычно. Значит, я за нее перешагнул, сообразил Илья.
В метре от него светился маленький шарик. Шарик неуверенно подскакивал на месте, не
зная, как Илья на него отреагирует. Шарик устал, ему было очень страшно, он заблудился в
Поле и хотел, чтобы Илья отвел его домой. Он даже был согласен на трепку за проявленную
самодеятельность. Заметив, что Илья обратил на него внимание, выпустил тоненький
протуберанец в его сторону.
- Допрыгалась? - сурово спросил Илья.
Протуберанец тут же втянулся обратно, а шарик отодвинулся, расстроенный. Он вообще
расплакался бы, если б умел.
- Иди сюда, - сказал ему Илья и протянул руку.
Шарик быстро прыгнул ему в ладонь, облепил пальцы. Теплый такой, доверчивый.
Притих, послушно прижался к ладони и слегка пульсировал, будто дышал. Илья растерянно
думал: между прочим, одного разряда этого шарика хватит, чтобы выжечь половину Поля.
Однако у шарика на этот счет было свое мнение. Шарик наотрез отказывался воспринимать
себя "рутом" высшей ступени и вообще расписывался в своей слабости. Илья ошалело
рассматривал его:
- Слушай, это какая же у меня ступень, если я тебя вижу?! А если вижу, то и вывести
могу... Ну, дела-а... - Бесцеремонно покрутил шарик, разглядывая со всех сторон, растерянно
спросил: - А как я тебя откатывать буду, если у тебя поток - шаровидный? Ни начала, ни
конца...
Шарик тут же развернулся в ленту и повис у него на ладонях, легонько подрагивая то ли
от страха, то ли от волнения. Илье стало смешно:
- Знаешь, Оль, если б я точно не знал, что это ты, никогда бы не поверил. Ну не мог я
представить ситуации, в которой ты делаешь то, что тебе говорят! - Пальцы побежали по
ленте, прощупывая, отыскивая тот узелок, с которого и надо будет откатывать. Ту главную
точку, где была возможность поступить иначе. Где любой фактор мог повлиять на вероятность
того или иного варианта развития событий. - Ты всегда перечила. Людям, традициям. Теперь
даже информатику переспорила. - Нервные окончания вскрикнули от электрического зуда,
когда пальцы нащупали нужное место в ленте. Илья глубоко вздохнул: - Ну, поехали...
Лента затвердела в пальцах, превратившись в проволоку, и Илья, прикрыв глаза, резко
перегнул ее в найденной точке...
Перед глазами все было не серым, а почти черным. Как будто в угасающие сумерки, и
некому свет включить. Поле сползало с него лоскутьями прогнившей овчины, цепляясь за
волосы, прилипая к рукам.
Все. Вышел.
Возвращались цвета - какие-то зеленые пятна на стене, с желтыми вкраплениями... ах
да, это же ковер.
Сандалом не пахло.
Оля сидела в том же положении. Только кисти рук сочились свежей кровью. И кожа была
серой, но не бумажной. Трехлитровая банка на столе, ранее наполненная водой, опустела. И
флакон с фристалом был пуст.
Илья, опираясь на стол, встал. Сил хватало только на то, чтобы стоять на ногах без
подпорки, и то хорошо. Запрокинул Оле голову назад. Кровоточившие губы, содранная кожа на
скулах. Ничего, это вылечат, даже шрамов видно не будет, по первому разу заживает бесследно,
а второго он уже не допустит. К счастью, она была не совсем в отключке. Через какое-то время
даже открыла глаза - мутные, ничего не выражающие, как у мертвецки пьяного человека.
- Оля, - позвал Илья.
Она с трудом повернула голову на звук.
- Привет, - сказал он ей.
Почерневшие от засыхающей крови губы дрогнули, сложились в подобие улыбки:
- Илья? Как здорово... Я тебя звала, звала... Ты все-таки пришел.
Через несколько минут она оклемалась настолько, что смогла с его помощью встать.
- Пойдем, - уговаривал он.
- Куда?
Идти она не хотела, а вот поговорить - пожалуйста. Правда, язык заплетался так, что
почти ничего нельзя было разобрать. Кроме отдельных слов.
- Пойдем, там тебе помогут.
- Мне... хорошо. Я... немного поспю... поспю... посплю.
- Нельзя спать.
- Я хочу...
- Нельзя.
Он вытащил ее в коридор. К счастью, в весе она потеряла заметно, к несчастью, он тоже
был не в лучшей форме. В коридоре посадил ее на кушетку, чтобы передохнуть. Оля
попыталась улыбнуться, нижняя губа лопнула, по подбородку стекла капелька густой крови.
Она дотронулась пальцем до губы, потом - до правой скулы, поморщилась, охнула:
- Кровь...
- У тебя инициация была. Ничего, привыкай. У всех корректировщиков губы, скулы и
руки в шрамах.
- Я знаю, почему женщина не бывает... рил-там...
- Реал-тайм корректировщиком. "Рутом".
- Да... Потому что шрамы на лице. А я некрасивая. Мне все равно.
- Это тебе кто сказал, что ты некрасивая?
- Зеркало. Меня только... Цыганков говорит "красивая"... - Подавилась смехом: - Он
плакал... а-а, я никому не нужен... я ему сделала, он теперь будет нужен всем ! Пусть знает...
- Он на седьмом небе от счастья.
- Илья, я та-акая дура! Я тогда не поняла тебя, наорала...
Илья протянул руку, подставил ей плечо:
- Пойдем. Потом поговорим. У нас будет много времени.
- Илья, ты такой хороший, - вдруг довольно четко сказала она. - Я тебя люблю.
- Тогда слушайся.
- Буду, - охотно кивнула она. - А ты меня не бросишь?
С трудом, одной рукой держа Олю, справился с входной дверью.
- Ни-ког-да. Обещаю.
Илья, придерживаясь за стену, повел ее вперед. Как жаль, что, придя в себя, она никогда
не повторит этих слов. И даже не вспомнит, что говорила ему, находясь между жизнью и
Полем.
05-08-2084, суббота
13:45 по московскому времени
Московье
Шарканье на лестничной клетке Моравлин услышал раньше других. Шарканье и два
голоса. Два . Но у двери первым оказался Черненко. Выскочил наружу, подставил плечо, тут же
Моравлина отпихнул Котляков, предлагая себя в качестве второй подпорки...
На них было страшно смотреть. Серые, с провалившимися глазами. Волосы скрывали
лицо Оли, но кровоточившие скулы, губы говорили сами за себя. Все ранки, образованные
лопнувшей от высыхания кожей, сейчас наполнились кровью. Она двигалась как во сне, но
все-таки двигалась. Их посадили на диван в коридоре, Оля мотала головой, заваливалась набок.
Бондарчук набирал телефон, вызывая перевозку из госпиталя Службы. Моравлин краем
уха слышал: "два места... да, двойная инициация... нет, не обезвожены, они еще даже в
сознании, да, оба... да, хорошо".
- Иван Сергеич! - крикнул Бондарчук. - У вас фрискал есть?
Моравлин опомнился. Как он мог забыть, конечно же... Схватил флакон, высыпал в
графин, не считая, разболтал. Перелил в два стакана.
Илья держался из последних сил. Но пил сам. Олю пришлось поить, придерживая ей
голову и осторожно вливая в горло, следя, чтоб не захлебнулась. Через несколько минут она
снова приоткрыла мутные глаза.
- Оля, ты меня узнаешь? - спросил Моравлин.
Она молчала, безуспешно пытаясь разлепить потрескавшиеся губы.
- Меня узнала, - похвастался Илья.
- Оля? - еще раз позвал Моравлин.
- Д-да... - шепнула она.
- А меня? А меня? - тут же влезли Котляков с Черненко.
Она медленно улыбнулась. Хотела что-то сказать, глаза закатились под лоб, она сползла
набок.
- Не спи! - вдруг тряхнул ее Илья. - Не смей спать!
Она вздрогнула, блаженно улыбнулась, не открывая глаз. Илья обнял ее, чтоб не
заваливалась, она тут же уютно устроилась у него на плече, прижалась всем корпусом, обвила
его руками за талию. Котляков прыснул.
- Она сейчас ничего не соображает, - сказал Илья, зачем-то оправдываясь за нее.
- Соображаю, - пробормотала Оля.
Все сдержанно засмеялись.
- Не спи, слышишь? - Илья легонько дернул плечом, не позволяя ей впасть в
оцепенение. - Потерпи еще чуть-чуть. А я открытие попутно сделал, - похвастался он
всем. - Я выяснил, что это все вранье насчет того, что Полю можно повредить чьей-то
инициацией. Поле вообще обрушить нельзя. Это все равно, что резать воду. Поле просто не
позволяет опасному корректировщику выйти на критическую ступень, только и всего. Есть там
внутри такая штука - Равновесие. Вот оно за устойчивость Поля и отвечает.
Приехала бригада скорой помощи. Моравлина оттеснили вглубь квартиры, пока Илью и
Олю укладывали на носилки, подключали к ним системы биокоррекции, уносили. Бондарчук,
Котляков и Черненко поехали с ними.
А когда его оставили в покое, когда наступила тишина, Моравлин бессильно обмяк на
табуретке, опустевшими глазами шаря перед собой. Вот и все. Все закончилось. И даже сил
радоваться не было. Все ушло на эту выжигающую боль, терзавшую его семь последних лет.
По- стариковски волоча ноги, пошел в комнату. Проходя мимо зеркала в коридоре,
криво усмехнулся своему отражению -а на что ты, собственно, надеялся, прогнозист? Думал,
легко будет? И даже не сразу понял, что с отражением было не так.
У него не осталось ни одного черного волоса.
15-08-2084, вторник
Московье
Моравлин прекрасно понимал, зачем его вызывает Стайнберг. Уж конечно, не отчитать за
неверный прогноз. Ошиблись многие. Кто-то недооценил размах катастрофы, кто-то неверно
интерпретировал симптомы... Стайнберга интересовал Илья.
Секретарша провела его сразу в кабинет, избавив от ожидания в приемной. Стайнберг
встретил Моравлина радушно, повел к угловому столу. Там стоял хрустальный графинчик с
коньяком - Стайнбергу привозили на заказ из Армении - два бокала и блюдечко с
нарезанным на прозрачные дольки лимончиком. Стайнберг сел лицом к двери, Моравлин -
сбоку.
Первые слова, конечно, об общей ситуации. Стайнберг говорил много и радостно, и по его
лицу никто б не догадался, что он страшно расстроен - Стрельцов переманил к себе обоих
высших корректировщиков. Потом Стайнберг осторожно спросил:
- Ты к сыну-то в госпиталь ездил?
Моравлин кивнул:
- Позавчера.
Ему не хотелось вспоминать тяжелый разговор с сыном. Илью быстро перевели из
реанимации в обычное отделение, он стоял у окна и молчал. Моравлин пытался быть веселым, а
сын молчал. Потом сухо проинформировал о своих дальнейших планах. И Моравлину в этих
планах места больше не было. Попытки как-то урезонить сына ни к чему не привели. Сын
слушал его так, будто Моравлин говорил по-китайски.
- Надо же, - вздохнул Стайнберг, - ну кто бы мог подумать! Пятая ступень...
- Я склоняюсь к мысли, что его плохо тестировали в первый раз. Или из-за молодости
результаты размытыми оказались. Ему всего двенадцать тогда было.
- Послушай, Иван Сергеич, я ж не для того тебя позвал, чтоб поговорить о причинах. Это
ученые потом разберутся, найдут объяснение. Но это ж неважно! Для ученых эта пятая ступень
- нечто отвлеченное, а для нас-то с тобой - живой человек. Я твоего Илью хорошо помню. И
беспокоюсь не о том, почему у него пятая ступень всплыла, а о том, как он себя чувствует.
- Да неплохо. Сегодня выписывают его.
- Ты, наверное, дома уже торжественную встречу готовишь? Праздник на весь город?
Моравлин отвернулся. Неохотно признался:
- Илья сказал мне, что вообще не будет заезжать домой. Просил собрать его вещи и
отправить в Плисецк. Прямо из госпиталя туда поедет, до отлета на Венеру в тамошней
гостинице при космодроме остановится. Они уже все, кто собрался к Стрельцову, туда улетели.
- А жена твоя - что? Не сказала ему ничего?
- Лида с Иркой провожают его.
- Поня-атно... - Стайнберг постучал пальцами по столешнице. - Знаешь, Иван
Сергеич, давай-ка мы с тобой начистоту. Мне б хотелось, чтобы твой сын остался на Земле. Я,
конечно, еще и со Свиридовым пообщаюсь, и со Стрельцовым тоже, все равно мне в Кремле
надо быть во время переговоров. С ними-то я договорюсь. Но главное тут - чтоб твой сын не
заартачился. Ты мне вот что скажи: какие у него могут быть причины для конфликта со
Службой?
- Да никаких вроде бы. Если только инцидент с Цыганковым. Но там его Жабин
подставил по заказу Стрельцова, причем Илье это известно. А больше ничего.
- А почему он рвется на Венеру?
Моравлин долго молчал. Поморщился:
- Из-за Ольги Пацанчик, по-моему.
Стайнберг изумился:
- А мне ее отец сказал, что это она из-за твоего сына улетает! Послушай, Иван Сергеич, а
ты скажи сыну, что Ольга тут останется. Ее уговорить проще. Ну пусть они вдвоем остаются,
нам же лучше!
- Не уверен... На Илью очень сильное впечатление Стрельцов произвел, это тоже
учитывать надо.
- Ну, со Стрельцовым я договорюсь, я уже сказал.
Стайнберг потянулся разливать коньяк.
Моравлин почувствовал раньше. И втянул голову в плечи, едва сдерживая заливавшее его
ощущение неотвратимой, невосполнимой потери.
Стайнберг, отрицавший всякую возможность для некорректировщика предвидеть
будущее, съежился, не понимая, что происходит, но испугавшись. Испугавшись так, как могут
бояться лишь высшие офицеры Службы, и так, как они боятся лишь Поля - абстрактного или
персонифицированного, в лице реал-тайм корректировщика запредельной ступени.
Воздух в комнате стал ощутимо сухим, повеяло мертвым духом пустынь.
Дверь открылась без скрипа.
Моравлин страдальчески скривился, рука сама скользнула за борт пиджака, массируя и
поглаживая ребра, за которыми сердце рвалось на части. Это ничего, подумал он, нервное.
У Стайнберга нефигурально отвисла нижняя челюсть.
Гость, ухитрившийся пройти незамеченным сквозь все посты и пропускные системы,
сумевший обойти даже неизбежную секретаршу, - бесшумно, с хищной грацией приблизился,
пододвинул себе стул. Увидев на столе приготовленные бокалы, блюдце с лимоном и
графинчик с коньяком, встал и без ключа, пальцами открыл электронный замок сейфа, достал
третий бокал - себе.
И Стайнберг не посмел осадить нахала.
Он почти не изменился за семнадцать лет. Те же светлые выгоревшие волосы, ровными
волнами зачесанные назад. Те же синие глаза с лукавыми искрами. Обветренные скулы с
заметной сеткой корректировщицких шрамов, легкий загар. Только плечи стали массивней,
взгляд жестче, от носа до губ пролегли складки, ничуть не портившие его, даже наоборот.
Стайнберг сумел, наконец, оторвать от него изумленный взгляд. Руки гостя были
широкими, ровная ладонь казалась деревянной, пальцы, длинные и узловатые, принадлежали не
пианисту, а человеку, не чурающемуся тяжелого физического труда. Одет он был просто -
хлопчатобумажный джемпер, летние брюки, мягкие туфли. Как будто простой человек...
только любой, мало-мальски наделенный чувствительностью, ощутил бы это невидимое, но
вполне реальное искрение пересыхающего воздуха вокруг развитой фигуры непрошеного гостя.
Вот и случилось.
Эту мысль Моравлин гнал от себя. Всегда. Хотя и понимал, что она-то и есть единственно
верная истина. Что все остальные его расчеты и прогнозы - бред. Он заставил себя забыть про
него .
А ведь именно этого человека еще в школе прозвали Вещим Олегом.
Вот он-то им и был - тем самым Собирателем Племен, за которым охотилась Служба. Но
принимать его в расчет было настолько страшно, что Моравлин, подобно всем прочим,
утешился нелепой сказочкой о его гибели. Наверное, как много веков назад недоброжелатели
утешились сказкой о смерти князя Олега. Так было удобней.
А потом уже Моравлин рассчитал вероятность появления "рута" с прямоугольным
импульсом, составил прогноз, даже пострадал за ересь. Он даже сам искренне и слепо уверовал
в собственную ложь. Так было нужно. Зато совесть успокоилась. Потому что он-то всегда знал:
этот прямоугольный "рут" никакого отношения к Вещему Олегу не имеет. А значит, за судьбу
сына беспокоиться нечего.
Только Вещий - настоящий! - его переиграл. Моравлин запрещал себе думать о том,
что когда-нибудь это произойдет. Когда-нибудь ему просто осточертеет притворяться мертвым,
теша амбиции слабых людишек. Тогда он вернется и напомнит, кто здесь подлинный хозяин.
Вот и вернулся.
Олег Скилдин.
- Ты, эта, наливай, - вполне даже весело сказал он, глазами показывая Стайнбергу на
графин. - А то чего мы сидим тут, как неродные...
Директор Службы информационной безопасности, чуть заметно вздрогнув, аккуратно
расплескал по бокалам темный мед выдержанного коньяка. Скилдин ухватил свою посуду,
принюхался, блаженно прищурился:
- Вот все у нас есть... только коньяка нет.
- Чего так? - спросил Стайнберг.
- Сухой закон, - лаконично пояснил Скилдин. - Не тот у меня контингент подданных,
чтоб позволять им пьянствовать... Ну ладно. Надо, эта, выпить. За пополнение в рядах
странного народца - корректировщиков! - отсалютовав бокалом, выпил, облизнулся. - А
ничего коньячок, - ухватил дольку лимона, сжевал: - И этого у нас тоже нет. Цитрусовые
пока не растут. Ничего, заставим.
Стайнберг со стуком поставил бокал на стол, возмущенно уставился на Моравлина,
принципиально игнорируя Скилдина:
- Иван Сергеич, ты у нас большой знаток по части нестандартных "рутов". Так объясни
мне, черт вас побери, что происходит?! То, что информационное отражение может
разговаривать, мне известно. Но вот чтоб отражение давно погибшего "рута" требовало ему
налить, да еще и тосты говорило - это уже перебор!
- А кто тебе сказал, что я отражение?! - изумился Скилдин. - Ты рехнулся. Отражения
только в настоящем раскидать можно. А в будущем - никогда.
- Почему? - оживился Стайнберг.
- Потому, - Скилдин подался вперед, - что моего относительного будущего
семнадцать лет назад еще не существовало. Я не мог закинуть отражение туда, где пока еще
ничего не было.
Стайнберг опрокинул в рот содержимое своего бокала. Подождал, пока усвоится. В глазах
сквозь страх пробился легкий блеск - этакая бравада висельника: "А, терять нечего, помирать
- так с музыкой!" Скилдин понял его правильно:
- Никакое я не отражение. Само собой, раз не отражение, то и не помирал. Померло как
раз мое отражение. Я его сам и застрелил. Потому на пушке и остались мои отпечатки пальцев.
Конечно, я тебе скажу, ощущения - ниже среднего, как в себя стреляешь, только что не
больно.
- И зачем? - спросил Стайнберг. - Нет, зачем?!
Скилдин деловито пополнил бокалы - свой и Стайнберга, потому что убитый горем
Моравлин пить не стал.
- Да надоело мне все, - охотно пояснил Скилдин. - Решил на Венеру смотаться. И
смотался.
Моравлин, будто его включили, выпил свой коньяк, налил еще, выпил, наполнил бокал в
третий раз.
- Эге, погоди! - тормознул его Скилдин. - Мы здесь не напиваться собрались, а
задушевно поговорить. Давай уж обстоятельно. Или у тебя беда?
- У него сын недавно чуть не погиб. Тоже корректировщик, - пояснил Стайнберг.
- Знаю, - Скилдин кивнул. - И сына его знаю. Хороший парень. Ну так ведь он же не
погиб? Чего тогда расстраиваться?
Моравлин почувствовал, что хмелеет. Плохо хмелеет - тяжело, когда хочется обвинять
весь белый свет, лезть в драку, когда все равно, ты набьешь морду, или тебе. Порой второе даже
желательней.
- Чего расстраиваться? - переспросил он. - Ну вот ты - исчез, бросил родных, друзей.
И в голову не пришло, что им может быть горестно без тебя. У тебя свои планы, только о них
помнишь. Вот я и думаю - в какой момент мой сын просто забудет про мое существование,
про свою мать, сестру?
Скилдин на него смотрел, как на идиота:
- Слушай, Вань, ты когда его делал, думал, для себя стараешься? Думал, он всю жизнь с
тобой будет? Дети рождаются, чтоб вырасти, уйти и навсегда про тебя забыть. А ты чего хотел?
Или это вариации на тему желанного бессмертия - хочешь жить вечно, не в себе, так в сыне?
Потому и мешаешь ему жить?
- Вот когда у тебя будут дети, тогда и поговорим, - с легким высокомерием сказал
Моравлин.
- Я, к твоему сведению, женат, и детей у меня - шестеро, - откликнулся Скилдин. -
Так что можешь говорить прямо сейчас.
Моравлин открыл было рот, чтоб срезать Скилдина ехидной репликой, но Стайнберг,
которому вовсе не улыбалось стать свидетелем поединка прогнозиста с реал-тайм
корректировщиком, перепалку прервал:
- Тихо! Нашли, чем мериться. Олег, я все понял, кроме одного - как ты ухитрился
семнадцать лет не попадаться нам на глаза?
- А я имя сменил. Я теперь Родион Олегович Стрельцов.
Стайнберг ошалело посмотрел на Моравлина. Скилдин-Стрельцов ухмылялся.
- Теперь я понял, почему нашу колонию на Венере назвали Ольговой Землей, -
пробормотал Стайнберг.
- Ну да. А многие знают, что меня на самом деле Олегом зовут. А что ваши сканеры
меня не брали... На самом деле брали. Я просто всюду поставил себе допуск по высшей
категории. На всякий случай. Так что они меня видят, но игнорируют.
Стайнберг посмотрел на Моравлина:
- Это разве четвертая ступень?
За Моравлина ответил словоохотливый Скилдин. И сказал такое, что Стайнберг не
поверил своим ушам.
- Чего-чего? - переспросил он.
- Двенадцатая, говорю, - повторил Скилдин. - У меня двенадцатая ступень. Вы про
такое даже думать боитесь.
Моравлин и Стайнберг молчали. Скилдин откинулся на спинку стула, понюхал бокал, но
пить не стал. Наверное, решил, что свою корректировщицкую норму уже принял.
- Ты вот меня детьми попрекаешь, - тихо сказал он. - А теперь сравни. У тебя один
сын и одна дочь. Оба - благополучные, рассудительные, законопослушные и ходят по твердой
земле. А у меня там - полтора миллиона не пойми кого. И каждый считает меня
царем-батюшкой, Отцом Небесным, заступником, богом и я даже не стал уточнять, кем еще.
Они для меня все - дети. Причем маленькие. Ползунки. Они шагу без меня ступить не могут.
Не могут потому, что действительно не могут. Это Венера. Она вся ползет, как пенка на киселе.
И я про каждого помню, что вот этот - убийца, и в истерике с перепугу может расстрелять
десяток-другой невинных. А эта - шлюха, которая больше всего боится, что кто-нибудь узнает
о ее прошлом на Земле, потому что тут она - почтенная матрона. От страха разоблачения тоже
запросто делов наделает. И почти у каждого есть дети. За которых они переживают так же, как
ты за своих. Вот теперь и думай: на одной чаше весов - друзья, родные, которых у меня,
кстати, нет, я детдомовский. На другой - полтора миллиона душ, которые ничем
принципиально не отличаются от тех, которых я бросил на Земле. Только что менее
благополучные и более несчастные. А через сто лет их будет полтора миллиарда. И жизнь этих
полутора миллиардов напрямую зависит от того, что сделаю я здесь и сейчас, понимаешь? Ты
мне в упрек ставишь редкие вздохи десятка людей, а о тех миллионах - забываешь! А я за них
отвечаю! Не головой, не задницей - совестью! Своей совестью корректировщика!
- Ну ладно, ладно, - примиряюще сказал Стайнберг. - Всем все понятно. Мы живем
интересами помельче, ты - покрупней, каждый в меру своих способностей.
- Извините, - Скилдин остыл. Потер лоб ладонью. Встал, подошел к окну, тихо
заговорил: - Никак не могу привыкнуть. Иду от космодрома, вверх посмотреть боюсь. И
постоянно ловлю себя на мысли: что за новую гадость приготовила Венера, если небо
поголубело? На Венере ведь небо - белое и плотное. Как молоко. Днем белое, ночью черное и
маслянистое, как нефть. И непрозрачное. Что там звезд - солнца не видно! Днем только кусок
неба поярче других, так и определяем, где сейчас солнце. И небо как будто жидкое. Вот
кажется, что стоишь под огромным таким полиэтиленовым пакетом с молоком или нефтью. И
ждешь, что пленка прорвется, а вся эта прорва жидкости обрушится на тебя. Там вообще первое
время все сутулятся. Небо сильно давит. Даже не физически, хотя там атмосферное давление
повыше земного, а психически. Потом - ничего, привыкаешь таскать это небо на своих
плечах, аки атлант...
- Вот за это и давайте выпьем, - улучив паузу, сказал Стайнберг. - За небо и атлантов.
Они посидели еще с час. Моравлин преимущественно молчал, чувствуя себя куда более
инородным, чем даже Стайнберг, хотя у Стайнберга вовсе никаких паранормальных
способностей не было. Говорили о политике, Скилдин хвастался успехами.
- Иван Сергеич мне тут жаловался на тебя, - обронил Стайнберг. - Говорит, сына ты у
него переманил.
Ну наконец-то, подумал Моравлин, к делу перешел.
Скилдин задумался. Потер подбородок:
- Да я бы не сказал, что переманивать пришлось... Ему, по-моему, на Земле тяжело
было. Сам искал, куда бы приткнуться. Хороший парень, немного романтичный еще, но не
сопливый. Настоящий корректировщик. Вот я его к себе и пристроил.
- Вот и я о том, - гнул свою линию Стайнберг. - Олег, совести у тебя - ни на грош.
Ты с Земли всех корректировщиков увел. И опять двоих забираешь. С высшими ступенями,
между прочим.
Скилдин смотрел на него с явным недоумением, даже растерянно:
- Что значит - забираю? Они не бессловесные, между прочим. Свое мнение имеют.
- Вот-вот, - закивал Стайнберг. - Вот и я о том же. Илья Моравлин улетает на Венеру
только потому, что ты взял с него обещание вернуться.
Скилдин усмехнулся, подпер щеку кулаком.
- А ты пользуешься тем, что парень считает недостойным не сдержать своего слова, -
продолжал Стайнберг. - Вот у него с одной стороны - данное тебе обещание, опрометчивое
обещание, а с другой - любимая семья, отец в предынфарктном состоянии...
- Который только что на моих глазах глушил коньяк? - весело уточнил Скилдин.
- Ну, ты же понимаешь, я образно говорю.
- Моей младшей дочери пять лет, - задушевным тоном сказал Скилдин. - Прихожу я
как-то с работы, и захотелось мне конфетку. Я сладкоежка, - уточнил он. - И конфеты у меня
дома есть всегда. Сунулся - нету. Точно помню, что накануне полная ваза была. Спрашиваю у
дочери - где? А дочь в тот день впервые в жизни на три ч
Закладка в соц.сетях
