Публицистика

Еремей Парнов
Публицистика:
Атлантида в наших мечтах.
Волшебник страны звезд.
Два лика Януса .
Еремей Парнов
Атлантида в наших мечтах

---

Книга: "Мир приключений". Сборник прикл. и фант. повестей и рассказов
Издательство "Детская литература", Москва, 1983
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 7 февраля 2002 года

---

"Кто мы? Откуда пришли? Куда идем?"
Есть вечные темы истории, волнующие загадки бытия.
Почти две с половиной тысячи лет длится спор Платона с Аристотелем. И
не видно ему конца. Лишь изредка приоткрывается завеса тайны и рука случая
подкидывает новые, подчас совершенно ошеломительные аргументы. Именно они,
эти новые факты, ставшие подлинной сенсацией сегодняшнего дня, и подвигнули
меня возвратиться к далеким истокам, когда впервые упомянуто было самое
название Атлантиды.
Великие реки рождаются из скромных, незаметных подчас родников. За
двадцать пять веков ожесточенной полемики "атлантоманов" с "атлантофобами"
было обнародовано около трех миллиардов страниц. Это в сто миллионов раз
больше того, что написал сам автор пленительного мифа Платон о погибшей "в
один страшный день и одну роковую ночь" стране. Как остроумно заметил
польский астроном Л.Зайдлер, "вода", содержащаяся в атлантологических
писаниях, могла бы покрыть землю такой толщей, что в ней потонули бы все
пять существующих ныне материков.
Где только не искали следы потонувшего континента: в Южной Америке,
Египте, Греции, на острове Пасхи и даже на Северном полюсе. Гипотезы
наслаивались на гипотезы, на зыбкой почве домыслов вырастали эфемерные, не
лишенные порой очарования карточные домики. Лишь последнее десятилетие
привнесло в атлантологию существенно новые черты. Вместо сомнительных
аналогий в древних культурах, вместо необъяснимых совпадений, вместо мифов и
превратно истолкованных текстов священных книг все чаще стали привлекаться
проверенные данные из области океанологии, климатологии, астрономии,
археологии, геологии, вулканологии и прочих наук.
В этом очерке я хочу проанализировать и сопоставить две особо
сенсационные гипотезы последних лет. Одна из них, более традиционная,
связывает цивилизацию атлантов со средиземноморским островом Санторин,
другая, опубликованная несколько лет назад и породившая новую волну яростной
полемики, отсылает нас во льды Антарктиды. Таковы крайности атлантологии,
таковы ее метания, такова, как принято говорить в науке, степень
изученности. Весьма, надо признать, низкая степень. Разброс "попаданий" на
карте полушарий заставляет подозревать, что "стрельба" все еще ведется
вслепую.
Впрочем, не будем спешить с выводами и, поскольку танцевать принято
обычно "от печки", обратимся к основному источнику.
"Выслушай же, Сократ, сказание, хоть и очень странное, но совершенно
достоверное, как заявил некогда мудрейший из семи мудрых Солон" - так
начинает свое сказание об Атлантиде Платон в диалоге "Тимэй".
"Остров Атлантида... Когда-то был больше Ливии и Азии (Малой), теперь
осел от землетрясений и оставил по себе непроходимый ил", - говорит он в
другом диалоге - "Критий".
Принято было считать, что других документов, кроме упомянутых
"Диалогов", нет. В принципе, это почти верно, если не считать свидетельства
грека Крантора из Солы, который через сто лет после смерти Платона
подтвердил рассказ Солона, "мудрейшего из семи мудрых". Но об этом несколько
позднее. Тем более, что мнение на сей счет великого Аристотеля
представляется куда более весомым. Только на каких весах? Разве не оставил
нам творец науки логики крылатую пословицу "Платон мне друг, но истина мне
дороже"? Кто знает, возможно, это было сказано как раз по интересующему нас
поводу. Во всяком случае, Аристотель без тени сомнения заявил, что всю
историю о потонувшем острове Платон выдумал от начала и до конца, чтобы,
говоря по-современному, продемонстрировать на вымышленной модели свои
политические и философские взгляды. Фантасты, как мы знаем, пользуются
подобным приемом и по сей день.

О том, как дальше развивалась полемика между престарелым философом и
его семнадцатилетним учеником, история умалчивает. Отношения между ними были
далеко не гладкими, и всю свою жизнь Аристотель испытывал ревность к славе
учителя. Да и чисто политически македонянин Аристотель не мог разделять
похвал, которые так щедро раздавал Афинам Платон. В цитируемых ниже отрывках
"панафинская" позиция его выражена достаточно ярко. В этой связи трудно не
прислушаться к голосам тех исследователей, которые утверждают, что спор
между величайшими натурфилософами Эллады шел не столько вокруг Атлантиды, о
которой, согласно "Диалогам", Солону поведали египетские жрецы, сколько
вокруг генеральной идеи Платона о руководящей роли Афин в союзе греческих
полисов.
Каждый человек, даже самый великий, прежде всего сын своего времени.
Посмотрим, например, кого "поселил" в седьмом круге ада Данте. Говорят ли
нам хоть что-нибудь такие имена, как Гвидо Гверро, Теггьячо Альдобранди или
Растикуччи? Но для самого Данте поместить этих господ в пекло было куда
важнее, чем даже Брута или другого цареубийцу Кассия. Мы же, далекие
почитатели гениального флорентийца, едва улавливаем в его грандиозном
вневременном творении отголоски чьих-то личных столкновений, эхо распрей
между какими-то гвельфами и гибеллинами. Тем более успели заглохнуть в
лабиринтах Клио - музы истории, политические страсти двадцатипятивековой
давности. Травой забвенья поросла цель, ради которой понадобился Платону миф
- скажем пока так: миф об Атлантиде. Остался лишь все более жгучий с
течением лет вопрос: быль это или легенда? Предельно обнаженный вопрос.
О том, где находился погибший континент, и о тех, кто хранил о нем
память, пусть скажет сам Платон. Других свидетельств, повторяю, нет.
"В Египте, - начал он (речь идет о родственнике и друге Платона Критий,
от лица которого ведется рассказ. - Е.П.), - на Дельте, углом которой
развертывается течение Нила, есть область, называемая Саисской, а главный
город этой области - Саис, откуда был родом и царь Амазис. Жители этого
города имеют свою покровительницу богиню, которая по-египетски называется
Нейт, а по-эллински, как говорят они, Афина. Они выдают себя за истинных
друзей афинян и за родственный им до некоторой степени народ. Прибыв туда,
Солон, по его словам, пользовался у жителей большим почетом, а расспрашивая
о древностях наиболее сведущих в этом отношении жрецов, нашел, что о таких
вещах ни сам он, ни кто другой из эллинов просто сказать ничего не могут.
Однажды, желая вызвать их на беседу о древних событиях, Солон принялся
рассказывать про греческую старину... Но на это один очень старый жрец
сказал: "О Солон, Солон! Вы, эллины, всегда дети, и старца эллина нет... Все
вы юны душой, - промолвил он, - потому что не имеете вы в душе ни одного
старого мнения, которое опиралось бы на древнее предание, и ни одного
знания, поседевшего от времени. А причиной этому вот что. Многим различным
катастрофам подвергались и будут подвергаться люди; величайшие из них
случаются от огня и воды, а другие, более скоротечные, - от множества иных
причин. Ведь и у вас передается сказание, будто некогда Фаэтон, сын Солнца,
пустив колесницу своего отца, но не имея силы направить ее по пути, которого
держался отец, поджег все на земле, да в погиб сам, пораженный молниями. Это
рассказывается, конечно, в виде мифа, но под ним скрывается та истина, что
светила, движущиеся в небе и кругом Земли, уклоняются с пути и через долгие
промежутки времени истребляется все находящееся на Земле посредством
сильного огня".
Обратите особое внимание на последнюю фразу. Какая поразительная
глубина мысли, опыта и предвидения, какое ясное понимание связей между мифом
и знанием! Кстати сказать, многие позднейшие атлантологические гипотезы
возьмут на вооружение именно эту идею о светилах, которые уклоняются со
своего пути.
Несколько странным выглядит в этой связи высказывание нашего
выдающегося атлантолога, ныне покойного Н.Ф.Жирова, что "Платов не дает
никаких указаний или хотя бы ничтожных намеков на то, что Атлантида погибла
вследствие космической катастрофы". Ведь еще до того как было впервые
упомянуто название острова, жрец счел нужным изложить свою теорию вселенских
катаклизмов! Думается, это не случайно. Служитель богини Нейт тоже строил
гипотезу по поводу события случившегося за... девять тысяч лет до его
рождения. Иначе его разговор с Солоном трудно истолковать.
"У вас же, - продолжает свой рассказ жрец, - и у других каждый раз,
едва лишь упрочится письменность и другие средства, нужные городам, как
опять через известное число лет, будто болезнь, низвергся на вас небесный
потоп и оставил из вас в живых только неграмотных и неученых; так что вы
снова как будто молодеете, не сохраняя в памяти ничего, что происходило в
древние времена... Вы помните только об одном земном потопе, тогда как их
было несколько..."
И вновь удивительное откровение, которому не было воздано должное! Оно
превосходно объясняет тот твердо установленный, но противоречиво толкуемый
факт, что легенды о потопе существуют у многих народов, разделенных веками и
океанами. В самом деле, о потопе, погубившем, кроме всего прочего, города
Эриду, Бал-Тибира, Ларак, Сиппар и Шуруппак, повествуют клинописные таблички
шумеров. Археологические раскопки не только обнаружили следы наводнений, но
и вновь подарили миру три из перечисленных выше центров "допотопной"
цивилизации. Библия, кстати сказать, близко перекликается с шумерийскими
источниками. Сходные описания можно обнаружить в древнеегипетских папирусах,
в обширной ведической литературе на санскрите, в кодексах ацтеков. О том же
повествуют сказки и легенды жителей островов Океании и тропической Африки,
северо- и южноамериканских индейцев, исландские саги.

Попробуем сопоставить некоторые из этих, надо признать, весьма
разнородных сведений.
"И лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей", - сказано в Библии.
Но, согласно глиняным табличкам, на которых был записан "Эпос о Гильгамеше",
бедствие было не столь продолжительным: "При наступлении дня седьмого буря с
потопом войну прекратила". Современник Аристотеля вавилонский историк и маг
Берос (330-260) в своей "Истории Халдеи" пишет уже не о "всемирном потопе",
а всего лишь о наводнении, хотя и очень сильном. Зато в древнемексиканском
кодексе "Чималпопока" буквально сказано следующее: "Небо приблизилось к
земле, и в один день все погибло. Даже горы скрылись под водой". Это
находится в полном согласия со свидетельством другого кодекса доколумбовой
Америки "Пополь-Вух": "Был устроен великий потоп... Лик Земли потемнел, и
начал падать черный дождь; ливень днем и ливень ночью". "По всей земле вода
стояла на высоте человеческого роста", - упомянуто в древнеперсидской
"Зенд-Авесте". Судя по всему, наиболее благополучно обстояло дело в Греции,
где люди могли спастись на холмах, которые "повыше".
Отсюда можно сделать, по крайней мере, два независимых заключения:
во-первых, если потоп был действительно всемирным, то его масштабы
ослабевали по мере удаления от эпицентра катастрофы; во-вторых, речь, по
всей видимости, идет не об одном каком-то бедствии, а о разных, случившихся
в разное время. Последнее мнение абсолютно господствует в современной науке.
Саисский жрец тоже рассказал о разных потрясениях.
Далее речь шла уже о местонахождении народа атлантов и доблести
противостоящих им сынов Афин.
"Тогда ведь море (Атлантика. - Е.П.) это было судоходно, потому что
перед устьем его, которое вы по-своему называете Геракловыми Столбами,
находился остров. Остров тот был больше Ливии и Азии, взятых вместе, и от
него открывался плавателям доступ к прочим островам, а от тех островов - ко
всему противолежащему материку, которым ограничивался тот истинный Понт.
Ведь с внутренней стороны устья, о котором говорим, море представляется
бухтой, чем-то вроде узкого входа, а то (что с внешней стороны) можно
назвать уже настоящим морем, равно как окружающую его землю, по всей
справедливости - истинным и совершенным материком. На этом Атлантидском
острове сложилась великая и грозная держава царей, власть которых
простиралась на весь остров, на многие иные острова и на некоторые части
материка. Кроме того, они и на здешней стороне владели Ливией до Египта и
Европой до Тиррении".
Итак, есть конкретный адрес метрополии и точные указания колоний,
которыми она владела на известных нам материках. Но в Атлантике за
Геркулесовыми Столбами явных следов потонувшей земли не обнаружено, а
многочисленные раскопки в Греции, Египте, Ливии, Тунисе, Алжире, Испании и
на Ближнем Востоке не дали в руки археологов ни одного предмета с клеймом
"Made in Atlantis".
Впрочем, есть находки, которые вызывают рой вопросов, и надписи,
которые ученые не могут пока прочитать. "Атлантофобы" видят в этом самое
веское доказательство правоты Аристотеля. "Атлантоманы" же утверждают, что в
музеях мира находится много предметов, сделанных руками атлантов, только
никто не может с уверенностью на них указать. Тут есть известный резон,
поскольку сакраментальное "Made in" было не в обычае древнего мира, а
загадочные надписи вроде Фестского диска никем пока не дешифрованы. Тем не
менее было бы несомненной ошибкой приписывать все то, что нам пока
неизвестно, атлантам. Это почти столь же наивно, как и попытка объяснить все
тайны древней истории вмешательством неких всемогущих пришельцев,
прилетавших на Землю с далеких звезд. Право, наиболее рьяные "атлантоманы" в
чем-то сродни пресловутому герру Дэникену.
Загадки истории пока можно разрешить не только без инопланетчиков, но и
без атлантов. Слишком малые крохи достались нам от далекого прошлого, чтобы
еще разбавлять их в мутной воде домыслов. Десятки тысяч уникальных
манускриптов Александрийской библиотеки погибли в огне. Такая же участь
постигла двести тысяч томов Пергамской библиотеки, библиотеку Иерусалимского
храма, многие тысячи книг которой были сожжены Чжо Хуан-ди в 213 году до
нашей эры. Китайский император объявил тогда войну философии Конфуция,
знанию вообще. Во время конкисты епископ Диего де Ланда предал огню все
кодексы майя.
Огонь костров - вот какой свет горит у нас за плечами. Сгинула
знаменитая коллекция Писистрата в Афинах, уничтожены папирусы тайного
убежища храма Пта в Мемфисе.
Лишь случайные обрывки, отдельные фрагменты, загадочные блестки забытой
мудрости достались нам в наследство от исчезнувших цивилизаций.

Мы не можем со всей достоверностью объяснить, например, откуда в
Вавилоне, за сотни лет до нашей эры, знали, как делать сухие электрические
батареи, или почему в тех же римских монетах, относящихся к 235 году,
содержится никель. Это твердо установленные факты, которые нуждаются лишь в
истолковании. Последовательно соединенные батареи, извлеченные из выгребных
ям древнего Багдада, давным-давно лежат под стеклом музея. Кстати сказать,
их долгое время принимали - излюбленная отговорка археологов! - за...
неизвестные ритуальные атрибуты. Только случайно зашедший в музей инженер
обнаружил истинную сущность этих керамических сосудов с металлическими
стержнями в середине. Я не вижу ничего удивительного в том, что восточные
алхимики буквально наткнулись на электричество за тысячу лет до его
"открытия", подобно тому как был изобретен компас не ведавшими о магнитном
поле Земли мореходами. В Южной Америке недавно был найден каменный компас с
железной стрелкой, который на тысячу лет старше китайского.
Но сколько еще загадочных случаев не получили никакого объяснения.
До сих пор ведутся яростные споры об исполинских каменных шарах,
сравнительно недавно обнаруженных в костариканской сельве. Расчищая
очередной участок для банановой плантации, рабочие обнаружили в глубине
лесной чащи какие-то странные каменные изваяния правильной шаровидной формы.
Крупнейшие из них достигали двух метров в диаметре и весили без малого 16
тонн, самые маленькие не превышали в поперечнике 10 сантиметров. Они
располагались, как правило, скоплениями от трех до сорока пяти штук, образуя
подобие геометрических фигур: прямые линии, треугольники, круги. Удалось
даже установить, что некоторые группы шаров были ориентированы точно по
линии север - юг.
Ученые предполагают, что это дело рук предков местных индейцев. Скорее
всего, шары изготовлены в XIV-XV веках, так как именно к этому времени
относятся глиняные сосуды и золотые украшения, найденные вблизи. Возможно,
что шары использовались индейцами для каких-то культовых целей. Существует
также предположение, что эти причудливые каменные мозаики из шаров
предназначались для астрономических наблюдений, связанных с календарными
вычислениями и определением сроков земледельческих работ.
Остается загадкой, каким образом эти многотонные гранитные шары
доставлялись через джунгли и болота из каменоломен, удаленных от места
находки на несколько десятков километров. Кто создал эти каменные монолиты?
Когда? С какой целью?
К сожалению, большинство этих вопросов до сих пор остается без ответа.
Но по меньшей мере опрометчиво было бы приписывать это пришельцам либо
беглецам с затонувшего континента.
Ларчик, возможно, отпирается и не так просто, как этого бы хотелось, но
зато без инопланетной отмычки.
Возвратимся, однако, к проблемам атлантологии, точнее, к тому
единственному из письменных источников, которые подтверждают рассказ
Платона. Крантор, которого я назвал вскользь, свидетельствует о том, что
видел в храме Нейт, где за триста лет до него побывал Солон, запись об
Атлантиде. Вся беда в том, однако, что упоминает о том не он сам, а
неоплатоник Прокл (410-485) через восемьсот лет после смерти Платона.
Впрочем, свидетельство есть свидетельство. Тем более, что египетские
папирусы, содержащие саисский пересказ об Атлантиде, сгорели вместе с
Александрийской библиотекой. Иосиф Флавий (37-95) и Евсевий Цесарский
(268-338), вспоминая о далеком былом, называют еще египетского жреца
Манефона, якобы видевшего на Сираитских колоннах надпись, относящуюся ко
временам Атлантиды.
"...Манефона Себекнитского, - пишет Евсевий, - главного жреца
языческого храма времен Птоломея Филадельфа. Те отрывки, как сам он об этом
заявил, он взял из надписей, установленных Тотом (бог мудрости, он же Гермес
Трисмегист. - Е.П.) в стране Сириат до потопа".
"...Большое внимание обращали на науку о небесных телах, -
характеризует допотопных мудрецов точный и темпераментный Флавий, - и их
взаимных расположениях. Опасаясь, чтобы в будущем люди не забыли об этом и
их достижения не пропали даром, они воздвигли две колонны, одну из кирпича,
а другую каменную, и записали на них свои открытия. Так, в случае если бы
колонна из кирпича была бы разрушена водой, сохранилась бы каменная, дабы
спасти написанный на ней текст, одновременно сообщая, что и ту, первую, с
той же целью построили. Стоят они по сей день в стране Сириат".
Все было бы прекрасно, если бы мы только знали, где находится эта
таинственная страна. Последний, кто видел легендарные колонны, был уже
знакомый нам Крантор (IV - начало III в. до н.э.), ученик Ксенократа и
Полемона. Трудясь над комментариями к Платону, он посетил Египет, чтобы
лично убедиться в правдивости "Диалогов". Но его сочинения до нас не дошли.

Известно лишь, что их читал Цицерон. Принято считать, что если Крантор и
видел колонны Тота, то это были лишь копии тех, "сириатских".
Так легенда цеплялась за легенду. Если хочешь найти Атлантиду, разыщи
сперва страну Сириат. Как в сказке: в утке яйцо, а в яйце иголка.
Возможно, знаменитые Столбы лежат где-нибудь под песками. Возможно, не
все книги египетских жрецов были уничтожены по приказу Диоклетиана и
переписанные с колонн иероглифические надписи когда-нибудь попадут в руки
исследователей. Только пока это все домыслы.
Теперь, когда мы в общих чертах обсудили все "про" и "контра"
Платоновой версии, можно приступить к рассмотрению современных данных
атлантологии. Это будет скачок через двадцать пять веков, прыжок через поток
в три миллиарда страниц, которые останутся почти без рассмотрения. Мы
потеряем на этом не столь уж и много.
Есть старая сказка о шутнике, который вопил: "Спасите, волки!" Когда на
него действительно напали волки, люди подумали, что он опять шутит. Так в
погиб бедняга. Человеку свойственно быстро излечиваться от легковерия. Но
вот уже почти сто поколений сбегаются с радостью и надеждой на магический
клич: "Я нашел Атлантиду!" Перед вами конкретный пример последних лет:
"Все энциклопедические словари стареют. Эта истина подтвердилась на
примере последнего издания "Лярусс". В его исторической части легендарная
Атлантида определяется как "остров, который, возможно, существовал в
Атлантическом океане и который, начиная со времен Платона, породил множество
легенд". Так вот, сегодня более или менее точно известно, что Атлантида
существовала в действительности. Это был архипелаг в центре Эгейского моря -
то есть на три тысячи километров в стороне от района, где ее расположил
"Лярусс", - и что ее "столицей" был остров Тира".
Так бельгийский еженедельник "Пуркуа па?" поведал своим читателям об
очередном - в который раз! - "открытии" затонувшего мира.
Как тут не вспомнить меткие слова историка Суземиля:
"Каталог высказываний об Атлантиде мог бы послужить довольно хорошим
пособием для изучения человеческого безумия".
Однако на сей раз ситуация оказалась не столь простой. На острове Тира,
или Санторине, действительно удалось сделать поразительные открытия, хотя,
по-видимому, как это часто бывает, нашли совсем не то, что искали.
Ландшафт Санторина, расположенного в центре треугольника Греция - Малая
Азия - Крит, производит глубокое впечатление. Остров напоминает чудовищный
осколок какого-то иного мира, разлетевшегося на куски в результате
чудовищного взрыва. Его грозная необузданная красота словно бросает вызов
лазурному спокойствию здешнего туристского рая. В центре большой лагуны
окружностью в добрых 60 километров сурово чернеют две острые лавовые скалы.
Такие же неприступные голые скалы нависают над морем и в восточной части
Санторина. Они представляют собой циклопическую подкову, которая метров на
300 вздымается над урезом воды. Глубина лагуны в этом месте тоже примерно
300 метров. Невольно возникает мысль об исполинском жерле подводного
вулкана. И действительно, геологи считают, что остров образовался сто тысяч
лет назад в результате вулканического извержения. Его довольно быстро
заселили, потому что земледельцев во все времена привлекали "удобренные"
плодородным пеплом горные склоны.
Чтобы убедиться в этом, достаточно припомнить названия городов, которые
были похоронены под слоями пепла и лавы: Геркуланум, Помпея, Сен-Пьер. Иначе
бы их жители (30 тысяч в Помпее, 35 - в Сен-Пьере) приискали для себя более
спокойные уголки.
Обитатели Тиры, по всей видимости, тоже были премного довольны
щедростью природы своего благодатного края и не помышляли о перемене места.
Тем более, что остров, расположенный на равном расстоянии от Пелопоннеса,
Крита и Турции, в самом сердце морского перекрестка, быстро стал важнейшим
торговым центром.
Однако Санторин - вулкан, образовавший Тиру, - не умер, а лишь временно
заснул, подобно Везувию. Застывшая лава закупорила клокочущий кратер. Кто
мог предсказать: надолго ли? Человеческий век короток, и санторинцы, не
думая о беде, спокойно жили себе над клокочущим котлом с запаянной крышкой.
Есть основания полагать, что трагедия разразилась приблизительно в 1400
году до нашей эры. Именно в эту эпоху внезапно исчезла удивительная
цивилизация критского царя Миноса. Долгое время причину гибели минойской
культуры видели в истребительных войнах, которые афиняне вели против
властителей морей - атлантов.
В те далекие времена действительно существовал обычай сравнивать с
землей покоренные города. Война вообще не обходится без убийств и
разрушений. Единственным исключением может служить здесь разве что только
Непал - родина Будды, где за два тысячелетия писаной истории в битвах
погибло менее двух тысяч человек. Едва ли такое могло повториться на
оживленном перекрестке торговых путей, видевшем расцвет и закат многих
культур. Но столь же трудно допустить и мысль о том, что афиняне могли
целиком истребить близкую по духу цивилизацию Тиры.

Так мы подходим к самому существу открытия, которое было сделано на
острове Санторин. После сенсационного анонса об открытии Атлантиды
бельгийский журнал уже в спокойных выражениях рассказал о работе,
проделанной экспедицией, которую возглавлял Андре Каспар, директор
Королевского института естественных наук.
Исследовав дно Эгейского моря и взяв многочисленные пробы осадков,
бельгийские геологи сумели установить, что в этом районе произошло
вулканическое извержение необыкновенной силы. Разрушительная волна высотой в
250 метров прошла по островам, смывая на своем пути города. Она обрушилась
на столицу царя Миноса, которая находилась в 125 километрах от Тиры на
острове Крит, и откатилась к африканским берегам.
Возникает вопрос: при чем тут Атлантида? Не будем спешить с ответом.
Отметим лишь, справедливости ради, что профессор Каспар отнюдь не являлся
пионером в исследовании "тирской" Атлантиды, как о том поторопились сообщить
в "Пуркуа па?". Еще в 1909 году "Тайме" опубликовала анонимную заметку,
озаглавленную "Погибший материк", в которой платоновская Атлантида
отождествлялась с крито-микенской культурой. Это было вполне в духе времени,
ибо сэр Артур Эванс как раз явил изумленному миру сенсационные плоды своих
критских раскопок. Несколько лет спустя автор заметки в "Таймсе" развил свою
гипотезу в статье, которая была напечатана в серьезном археологическом
вестнике. На сей раз он счел возможным поставить под ней свое имя: профессор
Дж. Фрост. Он полагал, что крушение минойской цивилизации могло послужить
реальной основой Платоновой легенды. Некто Бейли, автор обширного труда
"Морские владыки Крита", пошел еще дальше, считая, что описанная в
"Диалогах" столица Посейдония на самом деле является не чем иным, как
кносским дворцом и кносской гаванью.
То обстоятельство, что Платон указывал совсем иной адрес, его не
смущало. Разница в датах гибели - почти в восемь тысяч лет - тоже. Страсти
понемногу остыли, и смелая идея стала забываться. Атлантиду продолжали
искать повсюду, даже на Шпицбергене.
Однако в 1960 году греческий сейсмолог Ангелос Галанопулос вновь оживил
гипотезу о крито-микенском местоположении. Он же высказал мысль о том, что
силой, которая смела кносский дворец, могла быть исполинская волна,
порожденная извержением вулкана Санторин. Это было сказано за восемь лет до
начала работ бельгийской экспедиции. В конце 1966 года греческий
исследователь представил первые доказательства своей правоты. Он обнаружил
большой ров, который правильным кольцом окружал некогда процветающий город,
и явные следы вулканической катастрофы. В дальнейшем же профессор Афинского
университета Галанопулос целиком следовал логике Фроста: Платон-де
вдохновился грандиозной историей о гибели древнего минойского города и
сочинил - прав Аристотель! - легенду об Атлантиде.
Попробуем реконструировать события почти четырехтысячелетней давности,
вызванные извержением проснувшегося вулкана.
В тот период времени Санторин представлял собой однородный гористый
массив правильной овальной формы. Раскопки, проведенные на острове, с полной
очевидностью показали, что здесь существовала высокоразвитая цивилизация.
Санторинцы знали даже секреты строительства антисейсмических, как это
принято сейчас говорить, сооружений. В углы каменных стен они закладывали
деревянные балки, что придавало домам особую устойчивость. Несомненна и
тесная связь Тиры с критской цивилизацией. Найденные керамические сосуды
обладают теми же формами и орнаментами, что и кносские. Оно и не
удивительно, поскольку остров отстоит от Крита на расстоянии всего в 120
километров. Даже для древнего Средиземноморья это было "почти рядом".
Совершенно поразительны тирские фрески. По красоте и мастерству исполнения
они, несомненно, превосходят любые другие росписи, которые когда-либо были
найдены по берегам Средиземного моря. Именно они, эти несравненные картины
на стенной штукатурке, заставляют поверить, что впервые в истории открылось
перед нами окно в неведомый мир. Страшно даже подумать, что где-нибудь
рядом, на морском дне, могут находиться творения еще более завораживающие,
созданные гением мастеров настоящей Платоновой Атлантиды. Но фрески Тиры
добыты не со дна морского. Они откопаны из-под тридцатиметрового слоя пемзы
и пепла в южной части острова, на мысе Акротири. Люди, так щедро расписавшие
стены антисейсмических домов, называли свой край Каллисто, что значит
"Прекраснейший".
Из глубины веков нестареющей голубизной минеральных красок светит нам
небо Каллисто. Цветут фиолетовые мирты, серебристой волной пробегает
дуновение эфира по лавровым кущам, пробиваются весенние крокусы, и чудесный
цветок лилии раскрывает свои геральдические лепестки. Странное очарование,
сон наяву, фантастическая греза. Вот чуткие антилопы пугливо принюхиваются
по ветру. Они очерчены резко и смело, как-то удивительно по-современному
обобщенно. Совершенно живой кажется готовая прыгнуть к вам в руки пушистая
обезьянка. Ныряльщик уходит, вытянувшись стрелой, в зеленоватые таинственные
глубины. Два голых худеньких подростка самозабвенно боксируют кожаными
перчатками. Девушка в почти современной юбке "колоколом". Пленительные тела
полуобнаженных красавиц выплывают из сумрака. И не поймешь, отчего вдруг
померкло таинственное окно: то ли сумрачно сделалось вдруг в подземелье
раскопа, то ли просто закатилось наконец солнце, которое светило тут тому
назад четыре тысячи лет.

Как завороженный провел я несколько часов перед этими фресками,
выставленными в специальном помещении Афинского археологического музея.
Трудно избавиться от ощущения, что кто-то лишь минуту назад остановил
здесь вселенский маятник и вот-вот пустит его опять. Археологи, как
положено, залили одну из обнаруженных в пепле пустот гипсом. Когда раствор
застыл, возникло оставленное ложе. Слепок воспроизвел даже ворсинки мехового
покрывала. Ложе, к счастью, было пусто. Те, кто здесь спал, любил и умирал,
успели покинуть свой дом. Трагедия Геркуланума и Помпеи не повторилась.
Вернее, в Помпее и Геркулануме через тысячу лет все окажется куда страшнее.
Как легко перепутать здесь времена... Как трудно не поддаться иллюзии, что
без скончания длится давным-давно остановленный миг.
Ведь даже кухни в раскопанных домах почти не отличимы от тех - наверху
в поселке, - где жены рыбаков жарят в оливковом масле золотую макрель. Все
та же утварь: мангал с прорезями для шампуров, посудные полки, бочонки,
холодильный ларь; та же глянцевая полива на горшках и почти такой же узор.
Казалось, что хозяева ненадолго отлучились и через минуту-другую вернутся к
прерванным занятиям. Мельник засыплет в жернова ячменное зерно, кузнец
бросит на наковальню медный брус, продавец масла откупорит гигантский сосуд,
наполненный зеленоватой кровью оливы.
Но никто не вернется в свой дом. Время необратимо. Да и жители успели
вовремя покинуть отмеченный роком остров. Они взяли с собой только самое
необходимое. Недаром же археологи не обнаружили ни трупов, ни
драгоценностей. Запечатанные глиняные сосуды, которые успели собрать в кучу
для отправки, так и остались на берегу.
Извержение на Санторине было взрывообразным. Вся центральная часть
острова взлетела на воздух, и море тотчас же хлынуло в клокочущий провал.
Взрыв, изменивший судьбу острова, можно сравнить лишь с извержением в
Индонезии вулкана Кракатау в 1883 году. Ударная волна опустошила тогда все
пространство в радиусе двухсот километров и, трижды обогнув земной шар,
возвратилась довершить опустошение. Слой плавающей пемзы покрыл море
ноздреватым, как микропорка, ковром. Но кратер, образовавшийся на Санторине,
в пять раз превосходит Кракатау, а толщина пепла достигает пятидесяти
метров, то есть раз в сто больше, чем в Индонезии. Все указывает на то, что
сила взрыва в Эгейском море в несколько раз превосходила все известные
извержения на Земле. Считается, что за какие-то секунды выделилась энергия,
эквивалентная термоядерному взрыву в 400 мегатонн. Огненная лава должна была
пожрать все живое в радиусе 150 километров и, следовательно, накрыть
центральную часть Крита. Лишь море, залившее впадину, остановило продвижение
расплавленной стихии. Это должно было вызвать чудовищный отлив по всему
Средиземноморью. Исполинская волна, круша все и вся на своем пути,
несомненно, вызвала наводнения на прилегающем побережье. Как знать, не это
ли событие запечатлели священные тексты средиземноморских народов? Одно, во
всяком случае, почти несомненно: вслед за Тирой погибла великая морская
держава минойского Крита.
По крайней мере так полагает профессор Маринатос, который посвятил
последние несколько лет раскопкам древнего города. Над местом
археологических работ всегда висит облако розовой, как пудра, пыли. "Мы
сразу напали на золотую жилу, - сказал Маринатос, - попав в центр
аристократического квартала". Именно здесь и была найдена красотка в юбке
"колоколом".
Посмотрим теперь, насколько годен Санторин, чтобы увенчать его гордым
именем Атлантиды. Расхождения с Платоном (размеры, дата гибели и
местоположение острова), разумеется, налицо. Но ряд других признаков хорошо
согласуется с описанным в "Диалогах" материком.
У Платона, например, говорится о важной роли, которую играл в местном
культе бык. На золотых минойских "бычьих чашах" из афинского музея
изображены юноши, охотящиеся на быков. Платон описывает именно такую
ритуальную охоту. Еще он упоминает о том, что Посейдония была выстроена из
красного, черного и белого камня. Именно такое сочетание цветов характерно и
для тирских скал.
Однако Платон утверждал, что Золотой остров исчез "за день и ночь".
Санторин тоже исчез в море, хотя и не столь стремительно. Зато с минойским
Критом ничего подобного не случилось, хотя катастрофа вызвала огромные
разрушения и привела к гибели "минойской" цивилизации. По мнению Маринатоса,
рассказанная Платоном история Атлантиды все больше приобретает очертания
правды.
Каков же окончательный вывод? Его пока нет. Но видимо, все же прав был
Н.Ф.Жиров, протестовавший против того, что некоторые исследователи
отбрасывают точные указания Платона о былом расположении Атлантиды в
Атлантическом океане и, увлеченные красочным описанием легендарной
Посейдонии, помещают свои "псевдоатланты" там, куда уводит фантазия.

А фантазия порой уводит очень далеко от Геркулесовых Столбов, совсем на
другой край земли.
Например, в Антарктиду.
В январе 1974 года миланский еженедельник "Панорама" опубликовал
очередную сенсацию. С привычной для западной прессы безапелляционной
броскостью, буквально сказано следующее:
"Атлантида, самая могучая морская империя всех времен, могла возникнуть
только там, где сейчас находится Антарктида".
Автор гипотезы, тридцатидвухлетний итальянец Флавио Барбьеро, полностью
уверен в своей правоте. Подобная уверенность, конечно, необходима
исследователю, но ведь и немного сомнения, особенно в столь щекотливом
вопросе, наверное, было бы на пользу. Но его, этого благородного творческого
сомнения, к сожалению, нет, а это сводит на нет саму возможность
плодотворных дискуссий. В самом деле, Барбьеро не оставляет места даже для
вопросов.
"Четыре года исследований, - говорит молодой ученый, - сопоставлений
многочисленных гипотез, выдвигавшихся на протяжении веков, тщательной
проверки научных данных, дают мне основание утверждать, что моя теория
возникновения и существования Атлантиды лишена какого-либо вымысла".
Поверим на слово и обратимся непосредственно к труду Барбьеро с
несколько не академическим названием "Цивилизация подо льдом". Наличие льда,
впрочем, в Атлантиде Барбьеро не предполагается. Совсем напротив. Он
считает, что в описанное Платоном время оба полюса отстояли примерно на две
с половиной тысячи километров от нынешних точек и вообще климат был намного
мягче. В принципе это не противоречит научным представлениям об эволюции
климата. Еще Вегенер и Кеппен предполагали, что материки подвержены
своеобразному блужданию на земной коре и неизбежно прошли через самые
холодные точки планеты. Близость флоры и фауны в Южной Америке и Африке,
присутствие останков тропической растительности в Арктике и Гренландии
хорошо "работают" на такую гипотезу.
Вместе с тем открытие подводного Атлантического хребта, который
перемычками и отрогами соединен с Африкой и Южной Америкой, дает более
простое объяснение "материковому феномену". Видимо, в прошлом подводная
перемычка могла образовать цепь островов или даже большие участки суши,
которые и послужили мостом для переселения животных и растений. Но местные
оледенения вполне могут быть объяснены перемещением полюсов.
Таким образом, не льды современной Антарктики составляют слабое место в
идее, выдвинутой Барбьеро. В наши дни геологи и палеогеографы находят
окаменевшие остатки хлебного дерева в Гренландии и коралловые рифы возле
Северного полярного круга, а на Шпицбергене в тяжелых условиях вечной
мерзлоты добывают уголь, бывший некогда живой плотью древесных гигантов.
Тропический климат господствовал и в Европе. Тигры, антилопы, слоны и
носороги были единственными хозяевами мест, на которых впоследствии выросли
Париж, Берлин, Киев.
Здесь уместно упомянуть, что, согласно Платону, в Атлантиде было много
слонов. На Санторине, между прочим, не найдено ни могучих бивней, ни
исполинских скелетов. Но это, как говорится, лишь замечание по ходу дела.
Одним словом, мысль о том, что в Антарктиде можно было, как говорят о
том "Диалоги", собрать по два урожая в год, не должна казаться нам
еретичной. В ее пользу свидетельствуют в такие косвенные доказательства, как
географические карты XV-XVI веков. Так, на картах, составленных Оронсо
Финеем и адмиралом Великой Порты Пири Рейсом, изображена береговая линия
свободной от льдов Антарктиды. Это, безусловно, является отголоском
древнейших сведений, поскольку шестой материк был открыт в прошлом веке
русскими моряками.
Теплый климат мог существовать в доледниковую эпоху и в районе
нынешнего Южного полюса. Та же часть материка, которая сегодня выходит к
Атлантическому океану, была доступна жарким ветрам экватора. По мнению
Барбьеро, именно здесь, на севере Антарктиды, находилась Посейдония.
Но все переменилось, когда 8-10 тысяч лет назад произошла катастрофа:
недалеко от современной Флориды с огромной скоростью врезался астероид или
комета. Здесь Барбьеро не оригинален. Подобная мысль неоднократно
высказывалась и ранее. Считается, что Карибское море представляет собой
именно тот самый кратер, который образовался в месте падения гигантского
метеорита. Флорида и Антильские острова образуют как бы внешний его угол. В
преданиях 130 индейских племен есть упоминание об упавшей на Землю звезде,
после чего начались огненные дожди и наводнения. Согласно подсчетам
астрономов, небесное тело весило не менее 200 миллиардов тонн, а его диаметр
составлял 6-7 километров. Падало оно со скоростью 30 километров в секунду.

"В результате столкновения этого небесного тела с нашей планетой, -
говорит Барбьеро, - ось Земли сдвинулась. В морях и океанах значительно
поднялся уровень воды, по всей планете начались сильнейшие землетрясения и
проливные дожди".
Далее итальянец обращается к легендам, преданиям, ищет и находит
аналогии в книге "Апокалипсиса". Поскольку это выходит за рамки строгой
науки, не подлежит однозначному истолкованию и во многом повторяет уже
приведенные здесь сведения, мы смело можем поставить точку. Будем разбирать
лишь научные гипотезы, а не предположения, основанные на еще более
сомнительных предположениях. В доказательствах, приводимых Барбьеро,
заслуживает внимание ссылка на Платона, упоминавшего, что атланты
контролировали берега континентов, которые омывались водами трех океанов -
Атлантического, Тихого и Индийского. Отсюда следует, что Золотой остров
должен был находиться где-то между этими океанами. "А единственное место на
нашей планете, удовлетворяющее этому условию, - Антарктида", - утверждает
Барбьеро.
И он как будто бы прав. Но правота эта основана на известной
казуистике. Даже формальная логика подсказывает совершенно естественное
возражение: контролировать и пребывать - понятия не однозначные. Наверное,
омываемая водами трех океанов Антарктида не самое удобное место для контроля
над побережьями. Даже на далекий от Геркулесовых Столбов Тихий океан проще
было влиять из Атлантиды Платона, а не Барбьеро. Тем паче вести войны в
Европе, Азии. И тут, мне кажется, идеи "Цивилизации подо льдом" не
выдерживают серьезной критики. Атлантида Барбьеро - это классический пример
"псевдоатлантид". Даже то обстоятельство, что при бурении антарктического
ледяного щита был обнаружен на глубине 2000 метров вулканический пепел,
ничего не способно изменить. Тектоническая активность свободного от льдов
континента отнюдь не доказывает существование на нем цивилизации. Тем более
эллинского типа. К тому же пепел могли принести издалека ветры, как принесли
они в современную Антарктиду ядовитый порошок ДДТ.
Не становясь в споре между последователями Платона и Аристотеля ни на
ту, ни на другую сторону, можно провести своеобразную демаркационную линию,
сформулировать, как говорят математики, "граничные условия". Не следуя за
Платоном, позволительно называть Атлантидой любую затонувшую страну в любой
точке земного шара. Руководствуясь указаниям "Диалогов", необходимо искать
именно Атлантиду Платона. Третьего не дано, потому что оно, это пресловутое
"третье", оборачивается немыслимой путаницей, дилетантской эклектикой.
Именно так произошло и с Барбьеро, который, с одной стороны, с удивительной
легкостью оттеснил Атлантиду на край света, с другой - пытался, когда это
работало на его идею, скрупулезно следовать букве "Диалогов".
Чтобы объяснить связь атлантов с цивилизациями Южной Америки, островом
Пасхи, Полинезией и т.п., совсем не обязательно рисовать воображаемые берега
на карте Тихого океана. В наш век не нужно доказывать, что древние были
искусными мореходами. Это с блеском продемонстрировал Тур Хейердал на
"Кон-Тики" из бальсы и на "Ра" из тростника. Об этом же неопровержимо
свидетельствуют остатки судна викинга Лейва Счастливого, обнаруженные на
побережье Северной Америки, японская керамика, римские монеты и финикийские
профили, найденные в Южной Америке.
Мы все еще недооцениваем истинных масштабов того оживленнейшего
общения, которое происходило в древности. Мы все еще не решаемся поверить в
гордое и мужественное могущество наших предков. О том, что международные
контакты в прошлом простирались значительно шире, чем это следует из
схоластической географии средневековой Европы, свидетельствует открытие,
сделанное в Барселоне. Самое поразительное в этой истории то, что случилась
она в музее, что лишний раз подтверждает остроумный парадокс: "Новое - это
крепко забытое старое". Среди экспонатов, датированных V-I веками до нашей
эры, была найдена статуэтка, которая является точной копией каменных
исполинов острова Пасхи. В музей эта фигурка высотой в 10 сантиметров попала
прямо из пещеры, расположенной близ деревеньки Кастильярде Сантестебан. Как
она могла там очутиться? Какие могли быть связи между Иберийским
полуостровом и затерянным в океане клочком суши? Чувствуете, как закачались
невидимые весы между двумя крайностями? С одной стороны, аборигены
загадочного острова пышно именовали его "те-Пито-но-те-Хенуа", что означает
"Пуп Земли", а с другой - эта скала была открыта лишь 6 апреля 1772 года
капитаном Роггевеном в пасхальное воскресенье. Как примирить эти крайности?
Только с помощью фантазии. Но фантазия на то и фантазия, что привыкла
оперировать всяческими "возможно". Возможностей же, как известно, бессчетное
число, а реальность всегда единственна. Будем надеяться, что испанские
археологи, которые начали работы на острове Пасхи, сумеют раскрыть жгучую
тайну статуэтки из Кастильярде Сантестебан. Но главной их целью являются
подводные исследования, которые должны доказать или опровергнуть генеральную
идею "атлантоманов" о том, что остров Пасхи представляет собой вершину горы
исчезнувшего континента.

Так замыкается круг знания. Открытия, которые делаются в пыльной тиши
музеев, значат порой для науки не меньше, чем самые сенсационные раскопки в
толщах пемзы и на морском дне. Атлантология поистине безгранична, и многое,
естественно, осталось за гранью нашего повествования. Я не рассказал здесь о
Канарских островах и тайне народа гуанчи, о городе Тартесе (Таршиш в
Библии), чье название говорит о связи с Критом, о раскопках в Мохенджо-Даро,
обнаруживших большую общность древней индийской культуры с Двуречьем и тем
же Критом. В стороне осталась увлекательная проблема пресноводных диатомовых
микроводорослей, обнаруженных на океанском дне, загадка кукурузы, которая до
последнего времени считалась неизвестной в дикой культуре и целиком
зависящей от человека, ступенчатая пирамида в Южной Америке, возраст которой
исчисляют в несколько тысяч лет. И это понятно. Я хотел лишь на основе самых
последних открытий археологии привлечь внимание к вечной, но такой
увлекательной загадке нашего далекого вчера. Единственное, в чем я согласен
с Игнатиусом Донелли, так это со следующим утверждением: "Если бы удалось
найти хотя бы одно здание, одну статую, одну-единственную табличку с
атлантскими письменами, она поразила бы человечество и была бы ценнее для
науки, чем все золото Перу, все памятники Египта, все глиняные книги великих
библиотек Двуречья".
Пока мы не располагаем ни единой находкой из этого списка. Вполне
возможно, что не будем располагать никогда. Но сами поиски Атлантиды, если
только они предприняты с далекой от спекуляций научной целью, способны во
многом обогатить сокровищницу человеческой культуры. И уже многократно
обогащали ее. Пример тому - незабываемые фрески Тиры.
И наконец, последнее, без чего просто немыслим разговор об Атлантиде:
предполагаемая дата гибели. Для серьезных ученых она всегда была камнем
преткновения. По Платону, ее легко вычислить: "Что же касается твоих
сограждан, живших за девять тысяч лет..." - сказал саисский жрец Солону, и
это дает нам 9000. Прибавив к этому 600 (округленная дата посещения Солоном
Египта), мы получим 9600 лет до нашей эры. В традициях атлантологии стало
обращаться к древним календарным системам. Еще Донелли обратил внимание на
точку "пересечения" древнеегипетского и ассирийского календарей. Одна из дат
начала солнечного цикла в Египте отвечает 139 году нашей эры, один из
ассирийских лунных циклов начинался в 712 году до нашей эры. Зная
длительность циклов (1460 лет для солнечного и 1805 для лунного), легко
произвести расчет в полных циклах, который был известен еще в Вавилоне.
По египетскому календарю: (1460-138)+(7x1460)=11542
По ассирийскому календарю: 712+(6x1805)=11542
Другая пара цифр получается из сравнения календарной системы народа
майя и Древней Индии.
Точка отсчета по индуистскому календарю приходится на 3102 года до
нашей эры (кстати, это все еще действующий календарь - вручая мне визитную
карточку, президент Непальской Королевской Академии пометил на ней дату -
2030 год Бикрам эры), а счет времени ведется по солнечно-лунному циклу,
состоящему из 2850 лет.
У майя точка отсчета попадает на 3373 год до нашей эры, а время
исчисляется периодами до 2760 лет.
Сравнивая обе системы, получаем:
31024-(3x2850)=11652
33734-(3x2760)=11653
Какое событие запечатлели древние народы начальной точкой своих
летосчислении? Если верить, что близость полученных цифр не случайна, и если
опять же верить Платону, то позволительно предположить, что гибель Атлантиды
была лишь заключительным аккордом в долгой цепи катаклизмов, прокатившихся
по нашей планете. Но верить надлежит только твердо установленной истине.
Аристотель тут целиком нрав: "Платон мне друг, но..."

---

"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 08.02.2002 14:40
Еремей Парнов
Волшебник страны звезд
Очерк

---

Книга: "Мир приключений". Сборник прикл. и фант. повестей и рассказов
Издательство "Детская литература", Москва, 1983
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 7 февраля 2002 года

---

Тонкий трепетный луч, словно свет далекой звезды, пал во тьму
онемевшего зала. Под переливы и всплески электронной музыки хлынули
метеорные дожди, и хвостатые кометы обежали невидимое пространство, очертив
изломы углов. То ли чья-то жалоба долетела из бездны, то ли всхлипнул и
захлебнулся клекот затонувших колоколов. Но прежде чем пульсирующая мелодия
вновь ожила, в зодиакальном призрачном озарении высветилась знакомая улыбка
и глаза в очках, завороженные распахнувшейся вдруг бесконечностью. Казалось,
что зал, как стеклянный ящик, повис во вселенской пустыне и разорванные
спирали галактик медленно вращались вокруг него. Точнее, вокруг его центра,
где астероидные вспышки, огни аннигиляции, стремительные потоки корпускул
одухотворяли космической силой портрет Рэя Брэдбери.

Грозный рокот ракет слышится в самом этом имени. Рывком в пространства
звучит непреднамеренная аллитерация. Стремительным взлетом.
А потом в стонущей, завывающей электронными модуляциями и насыщенной
энергией мгле, как акт космического творения, пробудился хрустальный девичий
голос. Зов человечества, ищущего далеких собратьев, полетел навстречу
горящим мирам. Японская актриса читала поэму "Моби Дик", которую Брэдбери
написал в честь открытия первого в истории Всемирного конгресса
писателей-фантастов.
Сам автор не прилетел тогда в Токио, как, впрочем, и на многие другие
международные встречи. Он не жалует самолеты, особенно реактивные лайнеры,
которые, как ему кажется, летают слишком высоко и быстро для нормального
человека. Величайший из американских фантастов и не совсем типичный
американец по таким же примерно соображениям не садится и за руль
автомобиля. Возможно, именно эти "фобии", как выразился один из его
бесчисленных интервьюеров, и породили миф о ненависти прославленного
фантаста к технике, индустрии, промышленной цивилизации вообще.
Конечно же, это не так, точнее, не совсем так.
- Наша техника - это мы сами, - не устает напоминать Брэдбери. -
Техника, вернее, то, как мы пользуемся ею, есть воплощение нашей фантазии.
Если фантазия добра, будет хороша и порожденная ею техника. Уэллс, например,
был убежден, что изобретение атомной бомбы знаменует конец человечества.
Однако мы живы. Появление бомбы было как голос свыше, сказавший нам:
"Подумайте, подсчитайте все хорошенько и найдите способ жить в мире и
согласии друг с другом". Этот голос мы теперь ясно слышим.
Совсем иной образ рисуют нам эти слова. Нет, Брэдбери не отрешенный от
реальности сказочник, как его пытались изобразить иные, не прекраснодушный
мечтатель, но мыслитель, наделенный редким аналитическим даром провидец.
Таким, собственно, и надлежит быть фантасту, исследующему на скрещении
прошлого и настоящего наиболее острые проблемы сегодняшнего дня. Именно
сегодняшнего, потому что писательский дар питают соки современности. Потому
что человек принадлежит прежде всего своей эпохе.
Брэдбери и здесь не оставил места для кривотолков.
- Научная фантастика не имеет ничего общего с будущим, она связана лишь
с настоящим. Но то, чем занимаются фантасты сегодня, способно изменить
будущее.
Люди, хорошо знающие Брэдбери, говорят о нем с восторженным и
пристальным - не найду более точного слова - удивлением. Некоторые отзывы
мне хочется привести.
Фредерик Пол: "Одно и то же явление он умеет увидеть сразу с нескольких
сторон. Поразительный ум, вечно ищущий, обожающий парадоксы".
Гарри Гаррисон: "Невероятно! Потрясающе! Он как солнечный зайчик в
вечной игре. И тут же: глубина пророчества, мудрость, тоска".
Артур Кларк: "Прекрасное, вечное и неожиданное ощущение, которое
подарил нам космос, предугадано им".
Альфред Бестер: "Он сумел слить воедино бездну пространств и
непознанные бездны души. В этом единении отчетливо слышится голос рока".
Бен Бова: "Для всех нас очень важно постоянно сознавать то, что
Брэдбери наш современник. Это как зарядка, как заправка и прочее перед
собственным стартом".
Грани магического кристалла, в котором за спектральной расцветкой
возникает синтетический облик. Себя самого вполне серьезно, но со
свойственной ему мягкой иронией Брэдбери нарек волшебником.
- Пожалуй, прежде всего я занимаюсь волшебством. Словно фокусник, я
манипулирую наукой и техникой и заставляю поверить в невозможное.
Так кто же он, этот удивительный человек, сотканный из мнимых
противоречий, в ком причудливо смешалась кровь вещих друидов, романтических
трубадуров, отважных викингов и грубоватых пионеров, устремившихся осваивать
Новый Свет? Не в генетическом, разумеется, смысле, но в нравственном,
возвышенно-поэтическом... Впрочем, быть может, и в генетическом тоже, ибо,
как говаривал автор "Мастера и Маргариты", причудливо тасуется колода. Кто
знает, искры каких древних костров ожили и засверкали в сердце поэта -
создателя миров. Для меня Брэдбери прежде всего великий мастер, творец
миров, навечно влюбленный в недостижимые звезды. Скорее теург, чем
манипулирующий блескучими научно-техническими штуковинами цирковой маг.
"Волшебник Оз" - "Волшебник звезд"...
Он одухотворяет космос, пробуждает живое языческое начало природы.
Планеты и те сбиваются с вековечных орбит от веселого хмеля его зеленоватого
вина, сваренного из одуванчика - цветка Солнца. И все преображается,
обретает непривычный, иногда пугающий лик. На дне заброшенного колодца, как
символ праведной мести, пробуждается дух марсиан, не ведающий пощады.

Истребительный ветер - первозданная, осознавшая самое себя стихия - выдувает
из каменных стен дерзкого человека, выдувает вон душу из ребер его.
Последний на земле динозавр, разбуженный штормовым тифоном, в безысходной
тоске о себе подобных льнет к каменной башне одинокого маяка... Как осязаемо
веет астральным хмелем, как грозно дыхание затаившейся жизни. "Золотое
яблоко солнца" и зеленый росток, ожививший планету.
Символические картинки, поэтические метафоры, вылепленные из
первозданной глины миры, в которые творец вдохнул душу. Беспримерная гонка
по нарастающей. Изменчивые, прекрасные, тоскующие, леденящие первобытным
ужасом спирали. И как нарочито нечетки границы, как трудно угадать, где
пульсирует живая плоть, а где привораживает Майя - богиня иллюзий. Лишь один
рубеж обозначен строго и постоянно. Словно сомкнулись в каре невиданные
тюремные корпуса из стекла и стали, навсегда разлучившие человека с
природой, с самим собой. Горьки плоды насильственной этой разлуки. Они
толкают на бунт, пробуждают слепую ярость, осознанный протест и древнюю,
казалось бы давно уснувшую атавистическую мощь.
"Если тебе дадут линованную бумагу - пиши поперек". Эти слова
принадлежат Хуану Хименесу. Рэй Брэдбери взял их эпиграфом к повести "451°
по Фаренгейту". К Брэдбери меньше всего применимо слово "научный" фантаст.
Как когда-то для Гофмана тайные советники, занимающиеся алхимическими
опытами в темных башнях, и ужасные волшебники-спектроскописты были
олицетворением чернокнижного зла, так для Брэдбери "технотронная"
бездуховность стала абстрактным символом, тупо и беспощадно противостоящим
человеку и природе. Суперурбанизация, бешеные скорости, сладкий яд, днем и
ночью льющийся с телеэкранов, транквилизаторы и галлюциногены - вот та
страшная стена, которая навеки разлучила человека и с природой, и с самим
собой. Газоны и парки среди стальных и стеклянных громад небоскребов,
"родственники", говорящие с вами со всех четырех стен комнаты, космические
пейзажи, мелькающие на экранах неподвижно стоящей где-то в огороде ракеты.
Действительность подменяется механическим эрзацем. Чувства, привязанности...
Все меркнет, претерпевает жесточайшую инфляцию. Это один план брэдбериевской
фантастики, один, может быть, доминантный мотив его поэтики. Но он
откликается сложной аранжировкой инструментов. Распад общества, отчуждение
отцов и детей, угроза тотальной термоядерной войны, гибель цивилизации. Это
вспышки в потаенных глубинах. Это окружающая писателя действительность,
сгущенная и гипертрофированная на уникальной фабрике таланта и сердца.
Но Брэдбери слишком зорок, чтобы видеть корень всех зол в технике,
порожденной "недоброй" фантазией. Она для него лишь олицетворение той
отравы, которую днем и ночью готовят Люди Осени.
И эти люди, Норберт Винер называл их людьми с моторчиками вместо
сердца, объявили чтение книг государственным преступлением, одинокую
прогулку по ночному городу - крамолой, улыбку Моны Лизы - угрозой
общественному спокойствию. Они пускают по следу механических псов, готовых
вонзить в беглеца ядовитую иглу, они превратили пожарных в поджигателей, они
несут гибель всему человеческому роду.
Будет ласковый дождь, будет запах земли,
Щебет юрких стрижей от зари до зари,
И ночные рулады лягушек в прудах,
И цветение слив в белопенных садах;
Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор,
И никто, и никто не вспомянет войну:
Пережито - забыто, ворошить ни к чему.
И ни птица, ни ива слезы не прольет,
Если сгинет с Земли человеческий род.
И Весна... и Весна встретит новый рассвет,
Не заметив, что нас уже нет.
Эти прекрасные и вместе с тем жуткие строки дали жизнь одному из лучших
рассказов современной литературы "Будет ласковый дождь". Стихи и проза
взаимно дополнили друг друга, образовали неразрывный сплав исключительной
художественной выразительности. Пустой дом, где еще не умерла никому не
нужная теперь автоматика, где зачем-то поджариваются тосты к завтраку,
которого не будет, дом под ласковым дождем, серебрящим стены, запечатлевшие
тени испепеленных в атомной вспышке людей. Последний на земле, еще живущий
неестественной жизнью бытовых автоматов дом.
Это творение Людей Осени. Неизбежное следствие их кладбищенской
деятельности. Недаром дом самого Брэдбери подвергся нападению фашистских
громил. Фантазия писателя не игра мрачного и изнуренного ума, Люди Осени
бродят по дорогам его страны, носятся по ночам в открытых "кадиллаках", и
яростный ветер врывается в прорези их куклуксклановских балахонов. Одни
называют Брэдбери "надеждой и славой Америки", другие бросают в его почтовый
ящик угрожающие анонимки.

Брэдбери опубликовал несколько фантастических сборников, утопический
роман и удивительно поэтическую повесть о детстве "Вино из одуванчиков".
Первая его книга "Черный карнавал" не принесла ему особого успеха. Зато
вторая - "Марсианские хроники" стала бестселлером. Она переведена на многие
языки, ее по праву считают шедевром фантастической литературы.
"Отдельные, слабо связанные между собой новеллы повествуют об этапах
освоения человеком Марса". Так часто пишут в издательских аннотациях. Это и
верно и не верно. Хроники глухо перекликаются между собой, порой
противоречат друг другу, плетя гротескный узор пленительной и страшной
красоты. Марс Брэдбери не таков, каким выглядит он в свете современной
науки. Он то обитаем, то безнадежно мертв, по знаменитым его каналам либо
журчит живительная вода, либо сухо скрипит горючий песок. Брэдбери
совершенно не интересуют данные, как говорили в прошлом веке, "индуктивных
наук". Его Марс - не столько ближайшая к нам планета Солнечной системы,
сколько глубоко символический испытательный полигон. Все, что волнует
писателя на Земле, он переносит на Марс, в идеальные, свободные от всяких
осложняющих помех условия. Он подвергает исследованию человеческую
нетерпимость и человеческое упорство, ненависть и самопожертвование,
благородство и тупость. И в зависимости от поставленной задачи он меняет не
только марсианские декорации, но и свои беллетристические средства.
Блистательный изобразительный диапазон! От прозрачно-радостной, как первый,
просвечивающий в утреннем солнце клейкий листочек хроники "Зеленое утро" до
жуткой и беспощадной "Третьей экспедиции".
- Научная фантастика, - сказал как-то Брэдбери, - удивительный молот, я
намерен и впредь использовать его в меру надобности, ударяя им по некоторым
головам, которые никак не хотят оставить в покое себе подобных.
Сто лет назад эти "головы" затравили и обрекли на голодную смерть
величайшего поэта Америки Эдгара Аллана По - основателя научной фантастики.
И Брэдбери обрушил свой молот на головы их достославных потомков, которые,
такова логика истории, ничему не научились. Хроника "Апрель 2005" так и
называется "Эшер 2" (вспомним "Падение дома Эшер" По). И это не случайно.
Брэдбери - законный наследник своих предшественников - Эдгара По, Мелвилла,
Готорна, Амброза Бирса. Природа наградила его способностью без страха
глядеть в глубочайшие бездны, носить в себе всю красоту и боль земли. Это
редкий дар. Он подобен эстафете веков: По - Бирс - Брэдбери. И его всегда
сопровождает ненависть к пошлости. Неразлучная сестра большого таланта,
беспокойная гостья, зовущая к бою и никогда не обещающая благополучного
покоя.
В сборнике "Человек в картинках" рассказы объединены тоже чисто внешне.
Это даже не целевая связь "Марсианских хроник", а чисто условное единство
"Декамерона" Бокаччо, "Гептамерона" Маргариты Наваррской или сказок "1001-й
ночи".
Брел по шоссе человек и вдруг оказался татуированным. Какая-то женщина
из будущего, а может, просто колдунья, разрисовала его кожу цветными
картинками, которые двигаются, живут - крохотные ячейки, где также бушуют
людские страсти. Но стоит вглядеться в одну из них, как она вдруг начнет
расти, вовлекая вас в свой мир. Каждая ячейка - рассказ. Все вместе они
образуют татуировку на человеческом теле, но каждый в отдельности ничем не
связан с другими. Как сны, перетекающие один в другой. Бессильные помочь
себе и друг другу, погибают космонавты, выброшенные из взорвавшейся ракеты,
чудовищная машина перемалывает все то, что мерещится людям в их "звездные
часы", последнего на земле прохожего увозят на ревущей полицейской машине в
сумасшедший дом, погоня идет по пятам беглецов из царства атомного фашизма.
Вот и получается, что не связанные стихийно друг с другом рассказы
складываются вдруг в мозаичное зеркало, в котором отражается уродливая маска
того мира, который сколачивают в могильных ямах Люди Осени.
В последующих сборниках "Золотые яблоки солнца", "Лекарство от
меланхолии" и "Осенняя страна" Брэдбери вообще отказывается от всякой
внешней тематической связи. Там уже нет ни дат перед заголовками, как в
"Марсианских хрониках", ни прологов, как в "Человеке в картинках".
Может быть, потому, что писатель еще внутренне не расстался со своими
первыми книгами? Недаром рассказ "Были они смуглые и золотоглавые" мог бы
дополнить собой хроники, а "Прогулка" внутренне тяготеет к зеркальной
мозаике "Человека в картинках"...
Облетают цветы, бросая вызов мертвой восковой красоте, уходит звездным
светом время, и любовь иногда покидает сердце. А океан уносит выброшенную на
базальтовую гальку русалку, стеклянная волна уносит ее глаза и губы,
укачивая, безвозвратно возвращает в глубины голубое прекрасное тело ее. И
только неподвижный человек смотрит на световые вспышки океанской голубизны
("Берег на закате"). О чем он думает? Тоскует? Рвется вслед? Осознает, что
дошел до края, за которым либо понимание всего, либо небытие?

Кто знает...
Таков Брэдбери - поэт, тонкий созерцатель и мудрый философ, знаток
потаенных струн человеческой души. Трагедия и грусть, как сплетенные в ручье
водяные струи, пронизывают все его творчество. Но никогда не вливаются они в
темные стоячие омуты безнадежного отчаяния. Брэдбери не просто верит в
светлое будущее людей, он живет ради этого будущего.
"Помню, когда я был мальчишкой, у нас сломалась сеялка, - говорит герой
рассказа "Земляничное окошко", - а на починку не было денег, и мы с отцом
вышли в поле и кидали семена просто горстью - так вот, это то же самое.
Сеять-то надо, иначе потом жать не придется. О господи, Керри, ты только
вспомни, как писали в газетах, в воскресных приложениях: через миллион лет
земля обратится в лед! Когда-то, мальчишкой, я ревмя ревел над такими
статьями. Мать спрашивает - чего ты? А я отвечаю - мне их всех жалко,
бедняг, которые тогда будут жить на свете. А мать говорит - ты о них не
беспокойся. Так вот, Керри, я про что говорю: на самом-то деле мы о них
беспокоимся. А то бы мы сюда не забрались. Это очень важно, чтоб Человек с
большой буквы - это главное".
В зависимости от условий опыта, Брэдбери - испытатель с
престидижитаторской ловкостью - тут он и вправду цирковой иллюзионист -
меняет не только космический реквизит, но и собственные, только ему присущие
фосфорические краски. Он щедр и беззаботен, как ребенок, не ведающий границ
собственного могущества. Раскованно, смело, порой по-детски жестоко он
упивается волшебной игрой.
Вот почему так часто и так всегда неожиданно красные пески Марса и
белые пески где-то возле Забриски Пойнт - я имею в виду знаменитую ленту
кинорежиссера Антониони - обрываются за четкой линией бетона. Безвоздушное
сюрреалистическое небо пылает над дикой пустотой ракетодрома, и застывшие
тени, как могильные кипарисы, стерегут покой - прошлых ли, будущих? -
ушедших цивилизаций.
Разве что одинокий цветок вновь крамольно взломает залитый бетоном
грунт? Как последнее чудо. Как предвестье грядущих чудес.
Брэдбери часто повторяет строки английского поэта Йитса: "Человек
влюблен, ему дорого то, что уходит". Может быть, в них, в этих строках,
таится секрет прозрачной возвышенной грусти, свойственной волшебнику, когда
он либо устает творить новые миры, либо теряет к ним интерес.
Впрочем, он не знает усталости и, кажется, не ведает разочарований.
- Я не могу не писать... Это как взрыв!.. Я работаю с наслаждением
каждый день с раннего утра до обеда...
А обедают в доме Брэдбери по-старому и по-доброму, всей семьей.
Обстоятельно, долго, с музыкой, с интересной беседой, с радостью и сердечным
теплом.
Он не отшельник, не духовидец, не мистический пророк. Он истинный
художник, для которого жизнь и творчество слиты целостно, органично,
нерасторжимо. И еще он очень счастливый человек.
- Мне кажется, что я самый счастливый из всех писателей, - как-то
признался он с подкупающей искренностью.
Лев Толстой говорил, что целиком вышел из детства. Счастлив тот, для
кого никогда не закрывается эта волшебная дверь, эта манящая калитка в
стене. За ней - незамутненный источник, дарующий вечную радость, чуть
горчащий грустью о том, что уходит неудержимо.
Осенний ветер безжалостно срывает последние листья, гаснут, сжимаясь в
сверхплотные клубки, звезды, умирают люди, и реки увлекают в океан пепел
погребальных костров. А волна, накатив на пустынный берег, окрашенный темным
вином заката, все уносит ее - голубую русалку. Заволакивает чистой пеной
зеленые, как камни, глаза, заливает немотой приоткрытые влажные губы.
Исчезает в безбрежности, лениво играющей вспышками солнца, неразгаданная
тайна.
Бездна океана - космическая бездна. Игра света в волнах - перемигивание
звезд. Бесконечно изменчивые горизонты фантастики.
- Она воздействует на детей, - как-то заметил Брэдбери. - Став
взрослыми, они проникаются стремлением изменить мир...
Когда мне было десять лет, я узнал Марс по книгам Эдгара Раиса Берроуза
и Джона Картера. Когда мне было пятнадцать лет, я прочитал у Уэллса о
полетах в космос. И я решил, что, когда вырасту, буду участвовать в создании
такого мира.
И словно в перекличке поколений, творцу фантастических миров вторит
один из космических первопроходцев - дважды Герой Советского Союза Георгий
Гречко:
- Меня и многих моих коллег в космос позвала фантастика. Без этой
литературы мы, возможно, тоже стали бы инженерами. Но к созданию космической
техники мы не обратились бы. Не возникло бы такого охваченного общим
устремлением коллектива.
Зов мечты. Покоряющая сила идеи, воплощенной в неповторимые образы.
Свое шестидесятилетие Рэй Брэдбери встретил на вершине творческого и
человеческого счастья. Он раз и навсегда принял "причастие Вселенной" и
"выбрал звезды". Властвуя над далью пространств и времен, он творит свое
доброе волшебство, радуется счастью других и, как подобает настоящему
человеку, несет нелегкое бремя трудного и великого века.

Он по-прежнему тверд в главном своем убеждении:
- Я не верю в возможность третьей мировой войны. Самоуничтожение -
простейший способ решения всех проблем. Но мы не настолько безумны.
Стремление во вселенский простор неотделимо от веры в человеческий
разум. Хранители знания, даже загнанные во мрак первобытных пещер,
олицетворяют свет и восхождение. Нацисты и поджигатели библиотек - падение и
мрак. Униформа, в которую рядится мракобесие - черная блуза полпотовца,
белый балахон клансмена или мундир пожарника с нашивкой "451", -
принципиального значения не имеет.

---

"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 08.02.2002 14:49
Еремей ПАРНОВ
Два лика Януса
Проект "Старая Фантастика" - OCR-библиотека
раздел - НФ, Альманах научной фантастики, 1964-1992гг.
ПУБЛИЦИСТИКА
Ты все снился себе, а теперь ты к нам заживо взят.
Ты навеки проснулся за прочной стеною забвенья.
Ты уже не снежинка, на дымные кольца разъят,
Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.
Вадим ШЕФНЕР
Тонкий лирик и одаренный писатель-фантаст Вадим Шефнер написал
прекрасное стихотворение, посвященное фантастике. Мне запомнилась
заключительная строка:
"Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья". Позволю себе не
согласиться с этим. Фантастика действительно является зеркалом, причем
параболическим, которым, как рефрактором телескопа, улавливается свет
далеких звезд. Но это все же сугубо земное зеркало наших знаний и
представлений о человеке и мире.
Фантастические рефракторы отлиты не из мертвого стекла, холодно и
бездушно отражающего свет далеких созвездий. Они одухотворены жизнью,
нетерпеливой, горячей, чуткой к добру и злу.
В свое время известный советский хирург профессор Н. Амосов заметил,
что описанная в романе А. Беляева "Голова профессора Доуэля" операция
стала вопросом морали, а не науки и хирургической техники. И отнюдь не
случайно этические проблемы науки сделались объектом исследования в его
научно-фантастическом романе "Записки из будущего". Ученый ищет свое
отражение в "земных зеркалах"...
Писатель-фантаст-тоже. Как и ученый, он ставит эксперимент. Первая
ненаписанная фраза многих произведений могла бы звучать так: "Что будет,
если..." Порой на испытательных полигонах фантастики исследуются - по
законам искусства - социальные аспекты наиболее радикальных, чреватых
серьезными сдвигами научных идей. Но подчас на них возникают и сами идеи,
дающие первоначальный толчок научной мысли. Не случайно один из творцов
голографии член-корреспондент АН СССР Ю. Н. Денисюк признавался, что его
буквально заворожили фантастические разработки в рассказе "Тень Минувшего"
И. Ефремова.
О роли фантастики в выборе главной цели своей жизни писал пионер
звездоплавания К. Э. Циолковский. Книгой, оказавшей на него наибольшее
влияние, была "Из пушки на Луну" Жюля Верна. На непреходящее влияние
фантастики постоянно указывали и советские космонавты В. Шаталов, Г.
Гречко, А. Леонов, Г. Титов, Б, Егоров, К. Феоктистов. Любил и очень
хорошо знал произведения советской и зарубежной фантастики академик С. П.
Королев. Он часто говорил, что с детства начал мечтать о Марсе. Вопреки
скептическим выкладкам тогдашних популяризаторов науки, "вычисливших", что
существующие виды топлива не могут сообщить ракете вторую космическую
скорость, он верил в межпланетные сообщения. Мы знаем, во что
материализовалась эта вера.
Вот почему с полным правом можно сказать, что с незримых полигонов
фантастики берут начало дороги в неведомое. Большая их часть теряется в
чистом поле или возвращается на круги своя, и лишь очень немногие приводят
прямехонько в лабораторию, на испытательный стенд, на космодром. И хоть
КПД такого процесса не очень высок, овчинка явно стоит выделки. Тем более
что этим далеко не ограничивается вклад фантастики в научно-технический
прогресс, ибо главное ее воздействие заключается в создании творческой
атмосферы, в раскованности воображения, дерзком полете мысли, крылатом
броске через невозможное...

В идеале фантастика в художественной форме воплощает диалектический
метод познания мира. Разумеется, речь идет о подлинной литературе,
гуманистической по духу и оригинальной по замыслу, впервые открывающей
неизвестные ранее стороны бытия. Отсюда и ее невиданная популярность. Ведь
одни только клубы любителей фантастики, организованные во всех странах
Европы, насчитывают десятки миллионов членов. Это своего рода авангард
куда более многочисленной армии "неорганизованных", но влюбленных в
научную фантастику читателей.
Фантастике свойственно говорить о будущем. Именно это и сделало ее
любимым жанром молодежи. Она стала ныне могучим средством воспитания,
активным орудием прогресса. Лишь подход к научной фантастике как к
уникальному явлению современной культуры позволяет понять, почему она
оказалась столь притягательной и для школьников, и для студентов, и для
серьезных ученых.
Питаясь живительным соком научных идей, фантастика не перестает быть
искусством. В отличие от науки, которая неудержимо ветвится, образуя все
новые ячейки узкой специализации, научная фантастика всякий раз стремится
создать целостную картину мира.
Полигон научных идей, исследование социальных моделей, блистающие
солнца утопических миров и мрачные пророчества грядущих опасностей - все
это разные лики изменчивой музы. Мгновенные черты, по которым едва ли
возможно судить обо всем облике. В утопическом зеркале радостных
предчувствий, в сумеречном зеркале тревог и сомнений грозного мира
антиутопий порой проскальзывают отблески неоткрытого будущего.
Параболические антенны фантастики призваны лоцировать настоящее. В них
всегда отражается, пусть гипертрофированно, современный писателю мир, а
будущее, как известно, всегда создается сегодня.
Как незаметно, как естественно просто перетекает фантастика в обыденную
реальность. Космический корабль, космонавт, космический скафандр,
невесомость - эти знакомые всем термины подарила научная фантастика. После
полета Юрия Гагарина они навсегда вошли и в язык науки, и в повседневный
обиходный язык.
Фантасты предсказали спутник связи и голографию, атомную и нейтронную
бомбу, лазер и генную инженерию, существование частиц со скрытой массой,
так называемых "фридмонов", и алмазы в Якутии.
"Время от времени перед наукой возникают интересные вопросы, которые
могут в дальнейшем приобрести огромное практическое значение,- сказал в
своем выступлении на Бюраканском симпозиуме В. А. Амбарцумян. - В таких
случаях всегда находятся скептики, не желающие согласиться с энтузиастами
в оценке значения нового научного направления. Так было перед открытием
атомной энергии. Тем не менее мы можем сказать, что за последние годы
человечество достигло таких успехов в астрономии, технике связи,
кибернетике, которые создали реальные возможности установить связи с
разумной жизнью из других миров при условии, если такие цивилизации
существуют. Речь идет не только о простых формах жизни, но и о ее высших
формах, вплоть до цивилизации". Роль фантастики в современном, бурно
развивающемся мире трудно переоценить. Только одно то, что она как бы
подготавливает общественное мнение к вторжению в жизнь очередного
научно-технического чуда, делает ее незаменимой. Именно благодаря усилиям
поколений фантастов человечество приняло как нечто давно ожидаемое и
первый искусственный спутник, и первый орбитальный полет, и высадку на
Луне.
Что же касается пророчеств - поразительных предвосхищений или случайных
угадываний, - то они возникают как своего рода побочный продукт.
Аналитическое исследование прорастающих зерен будущего неизбежно дает
некий неожиданный результат, который очень часто "сбывается". Здесь нет
никакого чуда, если не считать чудом самое искусство. Потому что именно
искусству присущ обобщенный мгновенный синтез, который наука достигает
кропотливым и долгим путем.
Угадывать можно не только научно-технические свершения. Научной
фантастике как искусству более свойствен своего рода социальный прогноз. В
"Железной пяте" Джек Лондон попытался предвосхитить страшный облик
грядущей олигархии, вызревавшей в лоне современного ему американского
общества. Будущее показало, что сбылось, а что не сбылось из этих
пророчеств. Как и их прославленный предшественник, прогрессивные
американские фантасты тоже предчувствуют призрак надвигающейся несвободы.
Предвидение возникает на стыке знания и воображения, на неуловимой
грани, где наука и вообще реальная действительность тесно смыкаются с
искусством.
Высокое волнение при встрече с неизвестным, вспышка внезапного
озарения, логика поисков, изящество математических выводов и ювелирных по
тонкости измерений - постоянные компоненты научно-фантастических
произведений.
Многое можно было бы сказать об индивидуальности творческой манеры
отдельных авторов, о разнице в видении мира и оценках тех или иных
событий. Но сегодня создается несколько парадоксальная ситуация. Дело в
том, что и Брэдбери, провидящий в технократически бездуховном прогрессе
новые страшные беды, и его антипод Азимов, убежденный в безграничном
могуществе науки и безоблачном небе мира без войн, несмотря на почти
диаметральную противоположность исходных рубежей, как ни странно,
одинаково нетипичны для западной фантастики. То же в известной мере можно
сказать и о других интересных, талантливых писателях, таких, как Саймак,
Уиндэм, Гаррисон, Урсула Ле Гуин, Шекли, Саке Комацу.

Можно назвать еще многих авторов, творчество которых заслуживает самого
пристального внимания. Но какими бы громадными тиражами ни выходили их
произведения, они буквально тонут среди океана "фантастики" иного рода:
вторичной, ловко эксплуатирующей чужие открытия, а то и вовсе лежащей
за пределами художественной литературы.
Это бульварщина, наполненная призраками, чудовищами, катастрофами,
убийствами, порнографией. Мутный поток "нечистой", по точному определению
прогрессивных писателей, фантастики призван оглушить читателя, посеять
страх и неверие в свои силы, в возможность предвидения и управления
будущим.
Существуют три основные градации подобной продукции! литература (и
соответственно кинематограф) ужасов и чудовищ, наполненная страшилищами,
невероятными радиоактивными насекомыми, которые либо обрушиваются на землю
из космоса, либо подстерегают исследователей на далеких планетах;
литература сумасшедших ученых, на разные лады воспевающая маньяков,
совершивших страшное научное открытие, грозящее уничтожением мира и полным
истреблением людей, и, наконец, литература катастроф. Последняя струя
наиболее полноводна. В ней живописуются взрывы сверхновых звезд и
супербомб, несущих смерть цивилизации.
Здесь сжигается пространство, аннигилирует вещество, ломается время,
миры сталкиваются с кометами из антиматерии. Часто подобные кошмары
являются не чем иным, как возрождением на атомном и космическом уровне
средневекового мистицизма.
В таких произведениях - с той или иной степенью художественной
убедительности - проводится зашифрованная идея о том, что будущее нельзя
конструировать по воле человеческой, оно неизбежно, как рок, и почти
всегда несет людям трагическую кончину. Эта идея имеет определенную
генетическую связь с милитаризацией капиталистических стран. Смысл ее не
мудрен: если наука сегодняшнего дня отдает свои лучшие силы на создание
новейших видов вооружения - нейтронных бомб и крылатых ракет, то вряд ли
будущее внесет изменения в сложившуюся ситуацию. Дух обреченности
порождает водопад романов, повестей, рассказов, в которых Земля гибнет,
объятая атомным пламенем войн.
С особой яркостью это проявилось в кинематографе. Ленты типа "Они
пришли из космоса" Дона Сигеля, "Существо из другого мира" Говарда Хаукса
или "Формикула" Гордона Дугласа дали "нечистой" фантастике мощнейший
импульс.
Побивая рекорды массовых сборов, по экранам Америки и Западной Европы
недавно вихрем пронесся фильм "Звездные войны", виртуозно отснятый
Джорджем Лукасом на студии "XX век - Фокс".
Произошло нечто невиданное.
У кинотеатров выстраивались длиннющие очереди, билеты перепродавались
по пятьдесят долларов и выше. Всем хотелось поскорее увидеть умело
сработанную сказку, в которой юный герой освобождает звездную принцессу от
кошмарного дракона, то бишь действующей в масштабах галактики некой
преступной империи.
Не успели остыть страсти, как Стивен Спилберг, прославившийся
нашумевшей картиной "Челюсти", повествующей о гигантской акуле-людоеде,
поставил на студии "Коламбиа" остросюжетный фильм "Тесные контакты
третьего вида", эпатирующий публику нездоровым полумистическим интересом к
выдумкам, вроде летающих тарелок.
Фильм "Тесные контакты третьего вида", взвинтив потолок постановочной
стоимости - восемнадцать миллионов, дал прибыль в несколько сот миллионов
долларов.
По справедливому замечанию американского фантаста, редактора журнала
"Энэлог мэгэзин" Бена Бовы, "фантастика неожиданно стала дойной коровой
индустрии развлечения".
Люди идут на "Звездные войны" чуть ли не по десять раз. Студенты
сбегают с лекций, чтобы посмотреть по телевидению очередной- общее число
давно перевалило за сотню - выпуск "Звездного рейса".
На этой серии, которую рекламирует и журнал "Америка", стоит
остановиться особо.
Первая передача была показана телевизионной сетью "Эн-Би-Эс" еще в
конце шестидесятых годов. Предпосланный ей дикторский текст гласил:
"Космос...
Последний рубеж на борту звездного корабля "Энтерпрайз". Рассчитанное
на пять лет задание звездолета состоит в исследовании новых необычных
миров, в поисках жизни и внеземных цивилизаций, в бесстрашном стремлении
туда, где еще не ступала нога человека".
Вначале программа вроде бы не оправдала надежд и после 79 передач была
прекращена. Но ныне "Звездный рейс", по словам обозревателя Хауарда
Синкотта, "превратился в культ почти космического масштаба".
Передачи транслируют по всей стране свыше ста шестидесяти телестанций.
На сегодняшний день реализовано около десяти миллионов книг,
посвященных "Энтерпрайзу" и истории его создания. Повсюду продаются
эмблемы, майки с изображением капитана Керка, главного героя экспедиции,
игрушечные лучевые пистолеты и куклы, действующие в новой космической
одиссее существ - "клин-гонов" и "трибблов".

Когда стало известно о подготовке к старту американского космического
корабля многократного действия, президент Форд получил тысячи писем с
просьбой назвать новую ракету именно "Энтерпрайз".
Вначале фантастика разбудила интерес к исследованию космоса, затем
первые космические полеты сообщили дополнительный импульс фантастике, а
ныне сформированное под ее прямым воздействием общественное мнение оказало
прямое влияние на саму космическую программу. Пусть чисто внешне. Во
всяком случае круг замкнулся.
Не удивительно, что в такой атмосфере смешения вымысла и реальности
фантастика сделалась "дойной коровой". По оценке журнала "Паблишез уикли",
только дешевых книг карманного формата было продано за последние годы на
сорок миллионов долларов.
Пытаясь найти разгадку очередного каприза пресловутой "масскультуры",
Синкотт замечает: "Звездный рейс" не просто история о замысловатой технике
и причудливых внеземных существах. Это прежде всего рассказ о людях,
успешно преодолевающих неизвестное...
Капитан Керк, персонаж хорошо знакомый теле- и кинозрителям, -
исполненный решимости герой, идеалист, заботящийся только о своей команде
и об успехе полета "Энтерпрайза". Он пользуется полной поддержкой экипажа,
чей смешанный этнический состав является как бы прообразом общества
будущего (курсив мой. - Е. П.), где от национализма и нетерпимости не
остается и следа. Врач корабля "Боунс" Маккой-типичный американский
сельский доктор с довольно неуживчивым характером. Бортинженер
"Энтерпрайза" - шотландец, связист Ухура - африканка, штурман Сулу
-дальневосточного происхождения, а молодой навигатор-русский". Но сказать,
что навигатор "Энтерпрайза" русский и его цветные открытки раскупают в
тысячах газетных киосков, значит, ничего не сказать. Потому что "просто"
русский отнюдь не значит советский, и боже упаси, коммунист. И это
отнюдь не случайная недомолвка. В будущем, а точнее - в XXIII веке, в
котором действует экипаж "Энтерпрайза", коммунизма быть не может. Это
сугубо "американское будущее", американский вариант XXIII века, являющийся
до мелочей социальной копией современной Америки.
В соответствии с той же генеральной идеей и трансгалактическое поле, на
котором развертываются "звездные войны", копирует в социальном плане
современную капиталистическую действительность. Даже галактический бар,
куда забегают пропустить стаканчик виски "разумные существа" из самых
разных звездных систем, ничем не отличается от своего оклахомского или
арканзасского прототипа.
И это не случайно. За полусказочным реквизитом прослеживается четко
поставленная цель навязать аудитории - в сто и боле* миллионов! -
стереотип будущего, которое в принципе не отличается от настоящего.
"Смотрите, будущее нас ждет, - восклицает Дэвид Джерролд в книге "Мир
Звездного рейса". - И неплохое будущее..."
О том, что предприятие приносит дивиденды, красноречиво свидетельствуют
очереди у кинотеатров Парижа, Лондона, Оттавы, Мельбурна, хотя люди,
оставившие в кассе свои деньги, возможно, и не подозревают, что стали
объектом далеко рассчитанной пропаганды, О своего рода "глобальности"
затеи свидетельствует хотя бы такой факт. Под влиянием коммерческого
успеха "Звездных войн" западногерманская телевизионная компания АРД
открыла 7 января 1978 года ретроспективу научно-фантастических фильмов.
Первым в длинной серии из сорока лент была показана классическая "Борьба
миров" Уэллса. Жители ФРГ смогли увидеть на своих экранах космических
чудовищ, всевозможных пришельцев, мутантов, роботов и андроидов.
Вместе с летательными аппаратами из других миров в их дома вошло и то
представление о будущем, которое усвоили раз и навсегда творцы всемогущей
индустрии Голливуда. Машина кинофантазии в создании иллюзий не знает
соперников, и тот "облик грядущего", который месяц за месяцем мелькал на
экране, вполне может превратиться в доминантный стереотип.
В интервью нью-йоркскому журналу "Сайенс дейджест" крупнейший фантаст
современности Артур Кларк так ответил на вопрос, посещали ли, по его
мнению, инопланетяне Землю: "Это не невозможно. Но должен сказать, что мне
осточертели все нынешние нелепые или просто лживые книжонки о летающей
посуде. С тем же отвращением я отношусь к псевдодокументальным книгам о
допотопных космонавтах, мыслящих овощах и бермудских треугольниках. Меня
интересует наука и научная фантастика, а не шарлатанство".
Великая эра космических полетов породила, к сожалению, и свою мифологию.
Шарлатанскую, если следовать точному, на мой взгляд, определению Кларка.
В повести "Ведро алмазов" прогрессивный американский писатель Клиффорд
Саймак весьма прозрачно намекнул на причастность к массовому психозу с
"летающей посудой" военного ведомства. Один из героев, реалистически
нарисованный высший офицер американских ВВС, смотрит на космические мифы
как на одно из средств психологической войны, войны за будущее.

Не удивительно поэтому, что в произведениях "нечистой" и откровенно
воинственной футурологической фантастики в той или иной форме обязательно
протаскивается порочная идейка о некой "запрограммированности" земной
цивилизации высокоразвитыми пришельцами из космоса. Этапы такого
программирования якобы осуществлялись во время их прилетов, имевших место
в далеком прошлом. С этой точки зрения слова Христа о "втором пришествии"
не что иное, как сообщение о возможности очередного визита в будущем.
Это прекрасно дополняет обскурантистские книги и кинофильмы
пресловутого Дэникена, который предлагает любопытное объяснение
вмешательства "богов-астронавтов" в земную жизнь. Высокоразвитые
пришельцы, оказывается, не просто посещали грешную Землю, но раз и
навсегда изменили весь генетический кодтнаших предков и запрограммировали,
таким образом, основные направления их развития.
"Выходит, нет общественного прогресса,- отмечает болгарский
исследователь Веселии Вапорджиев,- нет закономерностей развития: все
зависит от воли "реально существующих богов". А те, видите ли, совершенно
волюнтаристски меняют ход истории, программируют человека, закладывая в
него хорошие или дурные качества. Все же прочее-все эти производительные
силы, производственные отношения, развитие науки и культуры - от лукавого".
Короче говоря, в 70-е годы XX века на Западе сформировалась концепция
новой, космической религии. Вместо отживающих форм примитивного
общественного сознания она провозглашает веру в богов-астронавтов,
ницшеанских суперменов с лучевыми пистолетами, которые предопределили все
развитие человечества, все его прошлое и все будущее. Фантасты, как и
положено, первыми уловили эту весьма опасную тенденцию. В романе Артура
Кларка "Свидание с Рамой" ясно показано, какой колос взрастили в будущем
(воображаемом) эти брошенные с дальним прицелом зерна: "Борис ревностно
веровал в догмы пятой христианской, иначе, "космической" церкви. Нортон,
правда, не сумел установить для себя, что случилось с предыдущими
четырьмя. В равной мере пребывал он в неведении и по части требуемых
религией ритуалов и церемоний. Но главный догмат "пятой космической" был
известен достаточно широко: ее приверженцы утверждали, что Иисус Христос
снизошел на Землю из космоса, и на этой зыбкой почве возвели целое
теологическое здание". Почва и вправду более чем зыбкая...
Концепцию о том, будто пришельцы принесли на Землю саму идею религии,
нетрудно опровергнуть. Археология дает нам ясное представление о том, как
и на какой ступени осуществляется переход от первобытной магии к
шаманству, а затем - к развитым формам религии. Самое любопытное здесь то,
что даже эта совершенно несостоятельная концепция не является
оригинальной, а приближается к гипотезам древнегреческого философа
Эвхемера, который рассматривал богов как существовавших некогда людей, чье
обожествление началось еще при современниках, а затем было завершено
потомками по воспоминаниям и преданиям.
"Но если до сих пор мы сталкивались всего лишь с несостоятельной
научной гипотезой,- продолжает В. Вапорджиев,- то самое забавное впереди.
Дэникен считает, что действительно "боги-астронавты", подобно богу Саваофу
из Библии, успели сотворить женщину (Еву) из костного мозга мужского ребра
Адама.
Аргументы? Извольте: современные достижения биологии, медицины,
генетики... Но и тут автор не одинок в трактовке необъятной темы. Почти во
всех западноевропейских странах появились продолжатели "дэникенизма".
Например, англичанин Эндрю Томас в книге "По следам самых древних
познаний" после пространного анализа первоисточников приходит к выводу,
что богами могли быть астронавты, прибывшие с Млечного Пути. Французский
писатель и историк Робер Коро еще смелее в своих заключениях. Если верить
ему, то библейское разрушение Содома и Гомррры было результатом атомного
взрыва. Ноев ковчег - это, видите ли, не что иное, как космический
исследовательский корабль, оснащенный радаром и электроникой, а ореолы
вокруг голов святых - изображение летающих тарелок.
От предыдущего автора не отстает и Эрик Норман. В своей книге "Библия,
боги, астронавты" он заявляет, будто Вавилонская башня в действительности
была площадкой для запуска космических ракет. Что же касается непорочного
зачатия, то речь идет, мол, об "искусственном оплодотворении".
По сути, это откровенно "нечистая" фантастика, безграмотно
подгримированная под "чистую" науку. "Нечистой" фантастике присущ страх
перед стремительным развитием науки, перед скоростью и размахом социальных
сдвигов. Оттого и спешит она с головой окунуться в религию: "четвертую",
"пятую" - не в том суть.
Видимо, прав голливудский продюсер Сэмюэль Эрснов, утверждая, что новый
бум вокруг научной фантастики (речь идет, разумеется, о "нечистом" ее
варианте)
основан на "интересе к псевдорелигиозным явлениям".
"Многие молодые люди,- пишет он,- ищут сейчас замену формальной
религии. В шестидесятые годы они нашли - и вновь потеряли - свою Мекку, а
теперь... после Уотергейта и Вьетнама они снова разочарованы.

Притягательная сила научно-фантастических фильмов связана с поисками
религии".
Хаос и разрушение, которые вылил на головы зрителей американский
квазифантастический кинематограф, вполне способны породить
апокалипсическую тягу к концу света. Тем более что, по словам
кинокритиков, в такого сорта лентах запечатлена "поразительная красота
опустошения".
"Что произошло? - задается тревожным вопросом Бен Бова.- Каи сумела
фантастика опередить все другие киножанры? Что заставляет вполне
нормальных людей тратить 4-5 долларов, чтобы в шестой раз пойти на один и
тот же фильм?
Психологи и социологи по-всякому сейчас выкручивают свои заумные
теории, пытаясь объяснить этот "феномен фантастики". И отвечают: "Назовите
это страхом перед будущим, техническим прогнозом или еще как-то, но
американцы сейчас все чаще задумываются о завтра. Мы демонстрируем против
сверхзвуковых самолетов, атомных электростанций и генетических
экспериментов, опасаясь, что они могут принести много вреда в будущем. А
оно и предстает перед нами в фантастических фильмах, или по крайней мере
мы видим, каким оно может быть в разных вариантах.
Бегство от реальности? Да, но, как говорит Айзек Азимов, фантастика -
это "бегство в реальность". В период "великой депрессии" публика валом
валила на комедии, а сейчас, когда Америка тоже переживает кризис, мы
смотрим фильмы, которые говорят, что жить - значит постоянно меняться, что
завтра будет совершенно непохоже на сегодня".
Жаль, что под конец американскому фантасту изменяет принципиальность.
Несмотря на волнующие панорамные кадры, на красочную экзотику иных
миров и многообразную причудливость иных форм жизни, будущее рисуется как
унаследованное без каких бы то ни было социальных катаклизмов настоящее.
Разумеется, в его наиболее желательном для Запада варианте.
Захватывающая зрелищность, глобальные страсти, невиданная совершенная
техника и открытый конфликт между злом и добром ("плохие парни" Клинтоны и
"хорошие парни" "Энтерпрайза") - все это призвано лишь для того, чтобы
утвердить навечно идеалы истэблишмента.
Словно надмирное распятие Сальвадора Дали, повисшее в галактической
бездне.
Ганс Блюменберг в своем обзоре новинок научной фантастики,
опубликованном в еженедельнике "Цайт", замечает по поводу "Звездных войн":
"Чем же объясняется успех в 1977 году фильма, который сделан совершенно
в духе тридцатых годов и в традиции многосерийных приключений Флэша
Гордона и Бака Роджерса? Кажется, будто "Война звезд" отражает тягу
Америки Джимми Картера к упорядоченным, ясным отношениям, к почти
религиозной идиллии - (курсив мой.- Е. П.), простая мораль которой
перенесена в космическое пространство, где мелкие жизненные заботы не
отвлекают от мыслей о будущем".
"Десятилетие, в котором начались космические полеты,- пишет
западногерманский журнал "Шпигель",- и впервые человеку было пересажено
чужое сердце, в котором был разгадан механизм человеческой
наследственности и была установлена армия электронно-вычислительных рабов,
все же не было таким уж золотым, если к его концу самая могущественная
индустриальная страна земного шара сотрясается до основания от волнений и
насилия; миллионы юношей и девушек участвуют в акциях протеста или
пытаются "забыться в снах, навеваемых гашишем и марихуаной". Весьма
симптоматичное признание. Оно подводит своеобразный итог несбывшимся
надеждам и крикливым предсказаниям лжепровозвестников о грядущей эре
технотронного просперити. В отличие от промышленных переворотов прошлого
нынешняя научно-техническая революция предстала в неразрывном единстве с
коренными социальными преобразованиями, круто изменившими облик нашего
мира.
Наивные чаяния, что научно-технический прогресс, подобно
чудодейственному компасу, проведет старый добрый корабль капитализма через
все рифы и мели, развеялись. Успехи программы "Аполло" не отразились на
войне в Индокитае, синтез первого гена не снял проблему бедности,
электронные вычислительные машины третьего поколения не уберегли валютную
систему капиталистического мира от потрясений. Одним словом, победы науки
и торжество техники не излечили социальные язвы. Скорее напротив, еще
сильнее растравили их. На фоне блистательных побед человеческого разума
яснее и обнаженнее предстали противоречия между трудом и капиталом.
Недаром журналист Р. Винтер назвал свою нашумевшую книгу о современной
американской действительности "Кошмары Америки".
Именно эти кошмары среди бела дня, именно эти трагические коллизии
повседневности заставили многих западных футурологов пересмотреть свои
прогнозы, отбросить ставшие традиционными представления о "неограниченном
прогрессе", "научно-техническом чуде" и даже о "безбрежной свободе
личности".

Так, Герман Кан приходит к тому, что одна лишь усложненность
высокоорганизованного общества 2000 года потребует радикальных
качественных перемен. В частности, они выразятся в том, что личная свобода
будет ограничена все более жесткими рамками. Благо прогресс техники дает
правительству для этого весьма широкие возможности. Ведь уже сейчас
электроника практически свела на нет частную жизнь. "Радиомаслина" в
коктейле, "стрелка-передатчик", бесшумно впившаяся в оконную раму, ЭВМ,
подслушивающие телефонные разговоры,- на Западе все это уже давно
перестало быть атрибутами антиутопий.
В остром романе Альфреда Бестера "Уничтоженный человек" действуют люди,
наделенные экстрасенсорным восприятием, способные "прощупать" человеческое
сознание, память, смутные потаенные желания и инстинкты. Это, несомненно,
фантастический элемент. Но даже он не делает окружающее героя романа Рича
общество более открытым, чем, скажем, напичканный электроникой Лондон или
Лос-Анджелес. При этом нужно учесть и наложенное автором на своих "щупачей"
ограничение-профессиональную тайну. Такого ограничения нет ни у тайной
полиции, ни у частных сыскных агентов, ни у адептов промышленного шпионажа.
Напротив, их профессиональный долг как раз предписывает разглашение
чужих тайн. Причем разглашение особого рода, для узкого круга посвященных
и заинтересованных лиц. Впрочем, далее мы специально коснемся и
профессиональной этики "щупачей". Покажем, насколько наивны были надежды
автора на эффективность подобных ограничений.
Мысль о том, что искусство вообще является зеркалом общества, а
фантастика может быть уподоблена зеркалу параболическому, вряд ли поразит
чье-то воображение. Уже по самой своей природе фантастике свойственно
гиперболизировать реальность, собирать ее отраженный свет в яркий фокус
своей преднамеренной кривизны. И в этом смысле современная
англо-американская фантастика излучает направленный поток напряженности и
страха. Страх, страх разлит в обществе, в один голос говорят нам романы,
киноленты и телепередачи, как бы перефразируя апокалипсическое название
картины Эдварда Мунка "Крик, крик разлит в природе". Источников для страха
более чем достаточно. Здесь и неуверенность в завтрашнем дне, и
неудержимая инфляция, и безработица, и волнения в негритянских кварталах,
и рост преступности.
Видимо, сюда же следует добавить еще и будущее, перечеркнутое по
милости реакционных футурологов черным карандашом. В самом деле, если еще
каких-нибудь десять лет назад мессии постиндустриализма слагали панегирик
научному прогрессу, то теперь им чудится в машинном гуле цоканье копыт
"Коня Бледного".
Что провидят они в грядущем? Прежде всего, технологический конвейер, с
которого "сходят" младенцы, чьи гены несут искусственно
запрограммированную информацию: пол, характер, внешность, интеллектуальный
уровень. С одной ленты в руки счастливых (?) родителей (?) поступают
будущие "сверхлюди", призванные управлять, возглавлять, пролагать пути, с
другой - "недочеловеки", способные лишь для решения "ограниченных" задач.
И это, увы, не фантастика, не пересказ модного экзерсиса в жанре
"романа-предупреждения". Так пишет в своей книге "Шок будущего" известный
социолог О. Тоффлер. Любопытно, что в отличие от троянской Кассандры
некоторые футурологи приветствуют грядущий ужас. Они не жалеют красок,
расписывая неизбежное сращение человека с машиной. И какое сращение!
Рисующиеся их воображению "киборги" лишь в принципе напоминают симбиоз
машины и мозга, о котором писали Станислав Лем и Артур Кларк.
Подавляющему большинству "недочеловеков" с конвейера младенцев
уготовлена незавидная участь стать слепыми, легко заменяемыми придатками
постиндустриальной сверхкибернетики.
Прогрессивная научная фантастика Америки и Англии не могла не ответить
на этот вызов воинствующего мракобесия. И она ответила. Смутные кошмары,
которые лишь мерещились Брэдбери в шестидесятых годах, обернулись
реальностью в семидесятых. Пожарные-поджигатели, ставшие символом
присущего капитализму отчуждения, уже плохо вписывались в реально
подступающий мир сплошной кибернетизации. К тому же призрак надвигающейся
иерархической олигархии и несвободы стал приобретать все более конкретные
и осязаемые черты. Поэтому и появилась "Система" - страшная
технократическая организация, механическую бесчеловечность которой с
разных сторон показали нам такие разные писатели, как Роберт Крейн
("Пурпурные поля") и Курт Воннегут ("Утопия 14").
Так творилось предвидящее будущее социологии и фантастики. Два его лика.
Буржуазные социологи воспевали технотронный тоталитаризм и вуалировали
при этом неразрешимые в рамках капиталистических отношений социальные
противоречия, а прогрессивные литераторы, бескомпромиссно отрицая
социологические "модели", искали выхода из кризисных ситуаций и часто
запутывались в этих поисках. Тем не менее американским фантастам удалось
создать некий совокупный мир, в котором зерна реальной сегодняшней угрозы
дали страшные всходы.

Лучшую научную фантастику, по словам Брэдбери, пишут в конечном счете
те, кто чем-то недоволен в современном мире и выражает свое недовольство
немедленно и яростно.
Умело нажимая на клавиши страха, разумеется в гомеопатических,
щекочущих нервы дозах, индустрия развлечений, помимо прибыли, преследует и
чисто охранительные цели. С чуткостью сейсмографа регистрируя страхи
атомного века, она трансформирует их в красочные квазифантастические
иллюзии, которые, однако, как бы накладываются на современность,
косметически ретушируют ее неприкрытые язвы. "Нечистая" фантастика всерьез
не заинтересована реальными аспектами грядущего. Перенося страхи
сегодняшнего дня в отдаленное будущее, подсовывая на обветшавшие алтари
"космического тельца", она сделалась ныне мощным орудием "социальной
гигиены" Запада. Отражая эхо разлитого в обществе страха, она смягчает
его, прививая обывателю поразительное равнодушие и мысли о всеобщем
огненном разрушений, радиоактивном заражении или космическом катаклизме.
Нарочитая наивность многих сцен призвана воздействовать на самую массовую
аудиторию, снять контроль разума, обойти без взлома критическое начало.
Особенно это характерно для диалога. И в романах, и в фильмах он поражает
чудовищной банальностью, совершенно детским подчас лепетом. Но этот
наивный лепет отнюдь не свидетельствует о недостатке профессионализма.
Напротив, скрупулезно выверенная банальность, это излюбленное дитя
"масскультуры", не только создает ощущение комизма в самой трагической
ситуации, но позволяет как бы ненароком поднырнуть под все тот же
критический барьер.
По словам одного западногерманского критика, такие фразы, как
"Приходите скорее, в моей ванне - чудовище", действуют освежающе и даже
ободряюще на фоне ошарашивающих сцен массовой гибели.
"Похоже, ныне нет недостатка в смелых гипотезах насчет того, что станет
с человеком в будущем,- иронически замечает профессор Г. Волков в статье,
опубликованной в "Литературной газете" (от 17 мая 1978 года).- Перспективы
развития генной инженерии порождают захватывающие воображение картины.
Американский публицист Олвин Тоффлер, обобщая прогнозы некоторых
ученых, пишет: "Мы сможем выращивать детей со зрением или слухом гораздо
выше нормы, с необычной способностью к различению запахов, повышенной
мускульной силой или музыкальным талантом. Мы сможем создавать сексуальных
суператлетов, девушек с максибюстом, с большим или меньшим количеством
грудей..." Ему вторит писатель Уильям Тенн: "Стили человеческого тела,
подобно стилям одежды, будут входить в моду и выходить из моды вместе со
своими творцами, которые... уподобятся портным". Эти "смелые" прогнозы,
данные социологом и научным фантастом, вытекают не только из реальных
достижений генной инженерии, но и из того совокупного фона, к которому
подготовила общественное мнение научная фантастика.
В принципе люди последней четверти двадцатого века готовы и не к таким
чудесам. Герою фантастики подвластно все: время, пространство, живая и
неживая природа. Он может усилием мысли двигать предметы и проникать в
тайны чужого сознания или вообще перенести собственную индивидуальность в
постороннее тело.
Выбор брачного партнера объективно и безошибочно свершит за него
электронный прибор. Но если он влюблен в себя, как Нарцисс, то ничего не
стоит размножить собственную персону в любом числе абсолютно идентичных
копий. Более того, его можно "издать" в виде целого биологического клона,
учитывающего все богатства полового диморфизма. Такое умножение личности и
сознания абсолютно необходимо, чтобы поспеть всюду. Даже вечности не
хватит, чтобы побывать во всех эпохах, посетить далекие миры и
перепробовать все человеческие занятия. Тем более что это не потребует
особых затрат энергии. Временной экран раздвинет стены жилища, а новой
профессией можно овладеть во сне. Ничего не стоит также обзавестись
настоящим живым бронтозавром, птеродактилем, диплодоком. Ведь доступно
все, абсолютно все! Даже житие на встречном времени. Можно пятиться
навстречу прошедшей молодости как угодно долг? и далеко, прокручивая в
обратном порядке картины прожитого. А если наскучит, можно неощутимой
тенью просочиться сквозь толщу земли и раскаленные недра солнца.
Посмотреть, как там, внутри...
Когда же надоест и настоящее, и будущее, и полеты в пространствах,
отчего бы не поэкспериментировать. Не просто углубиться в прошлое, но
изменить его.
По своему капризу отменить грядущее или же просто зачеркнуть любую
историческую эпоху. Это не досужее фантазирование. Я просто перечисляю
ходячие сюжеты фантастики.
В самом деле. Герой Бестера мультимиллиардер Рич, обращаясь к девушке
Даффи, говорит: "Скажи, какая тебе нужна канава, и ты получишь ее.
Золотую...
бриллиантовую? Может быть, от Земли до Марса? Пожалуйста. Или ты
хочешь, чтобы я превратил в сточную канаву всю Солнечную систему? Сделаем.

Пустяк! Захочешь, я Галактику в помойку превращу... Хочешь взглянуть на
бога? Вот он перед тобой". И это не пустое бахвальство. Это откровение "от
капитала".
Но это странное всемогущество порабощенных.
Только одного не может гарантировать фирма "Совокупное будущее
американской НФ" - счастья. И потому остается от всего этого всемогущества
горький осадок тоски и протеста. Это сложный комплекс, и он нуждается в
обстоятельном анализе, а подчас и в расшифровке.
Есть привычная цепь: мечта-изобретение - воплощение. Но в мире Ричей
она не работает, с ней что-то неблагополучно. Свершение не приносит
счастья ни самим создателям, ни людям, среди которых они живут. Напротив,
по следам почти всех фантастических новинок уныло бредет печаль. А за
плечами одиночек-творцов проглядывает тень безносой костлявой старухи. Что
же случилось с миром, если в нем так извращаются лучшие человеческие
мечты? Почему этот мир не хочет ничего нового, даже если оно зовется
глупым именем Счастье и смешной кличкой Всемогущество?
Именно от таких коренных вопросов бытия, которые вольно или невольно
ставит всякое подлинное произведение искусства, в том числе
научно-фантастическое, и старается отвлечь "нечистая" фантастика.
В этом и заключается ее социальная роль. Маскируясь под самый
современный и наиболее популярный жанр, она легко находит дорогу к умам и
душам сотен миллионов людей, которых стремится отвлечь и от серьезных
размышлений о будущем, и от реальной битвы за свой завтрашний день. Так
проникает, обманув биологическую защиту, вирус в здоровую клетку, чтобы в
недрах чужого ядра воспроизвести заложенную в нем враждебную программу.
Нет нужды подчеркивать, что советской фантастике должны быть чужды
апокалипсические картины гибнущих миров, воспевание мистики и садизма,
бесстрастная констатация пороков и извращений преступной души. Советские
фантасты, фантасты социалистических стран и прогрессивные писатели Запада
видят свою задачу в другом. Мощь человеческого разума, безграничные
возможности науки, светлое будущее человечества, избавленного от
социальной несправедливости и войн,- вот необозримый круг их интересов.
Фантастика воспевает человека-строителя, человека-творца и беспощадно
обнажает корни тех явлений, которые могут стать реальной угрозой на пути к
будущему.
Узор калейдоскопа возникает случайно. Не в нашей воле добиться
появления самого совершенного орнамента. Так же случаен и произволен лик
будущего в представлении отдельных фантастов.
Будущее обусловлено множеством ускользающих от нашего знания
причинно-следственных связей. Но в нашей воле верить и надеяться, работать
и готовиться к встрече с завтрашним днем, светлые контуры которого
вырисовываются уже сегодня.
НФ: Альманах научной фантастики:
Вып. 26 - М.: Знание, 1982, С. 203 - 219.
OCR - Александр Симаков, 2002г.

Закладка в соц.сетях