Жанр: Научная фантастика
Книга иллюзий
...о давило на сердце, но
сильное потрясение высушило глаза, и ей только оставалось, уткнувшись в ладони,
слушать свое прерывистое дыхание. В какой-то момент она обратила внимание на
тишину. Подумала, что Фрида ушла в большой дом. Оно и к лучшему. Что сделано, то
сделано, и никакие объяснения и взаимные упреки уже не помогут. Тем более для себя
она решила: между ними все кончено. Было ли ее решение серьезным? Похоже, что так.
Последние события лишь ускорили ее отъезд. Собрать сумку, сесть в машину и приехать в
аэропорт - просто и ясно. Там она переночует в гостинице и первым утренним рейсом
вылетит в Бостон.
Альма встала и вышла из кабинета. Семи еще не было, но, зная меня, она не
сомневалась, что я уже торчу на кухне - пью текилу и жду ее звонка. Она решила не
откладывать. Сегодня у нее украли несколько лет жизни, мир рушился на глазах, и надо
было все это высказать кому-то, сейчас, немедленно, пока ее еще не начали душить слезы.
Телефон стоял в спальне, по соседству. Через десять секунд она будет сидеть на кровати и
набирать мой номер. Однако, выйдя из кабинета, она повернула налево, а не направо. Еще
недавно из камина летели искры, и перед долгим телефонным разговором она захотела
убедиться, что огонь догорел. Разумное решение, если разобраться. Так она очутилась в
другом конце дома, а в результате вся эта ночь - да что там, вся наша жизнь - пошла
кувырком. Вот в чем ужас-то: мало того, что я не сумел предотвратить случившееся, еще
эта неотвязная мысль: позвони мне Альма сразу - ничего бы не было. То есть Фрида
продолжала бы себе лежать мертвая на полу в гостиной, но Альма этого бы не знала, и ее
последующие действия, связанные с обнаружением тела, просто не имели бы места.
Поговорив со мной, она взяла бы себя в руки, укротила свое безумие, оказалась более
готовой к предстоящему удару. Например, скажи она мне про то, как она с силой
оттолкнула Фриду, стоявшую у нее на дороге, я бы смог ее предупредить о возможных
последствиях. Люди теряют равновесие, люди падают и разбивают голову об острые углы.
Я бы сказал: сходи в гостиную и посмотри. Что и было бы сделано, пока я оставался на
связи. А после того как она обнаружила тело, я бы ее немного успокоил, дал ей
возможность более трезво оценить ситуацию, и тогда бы она хорошо подумала, прежде
чем осуществить то, что она сделала. Но, повторяю, выйдя из кабинета, Альма повернула
налево, а не направо, и когда она увидела на полу бездыханный труп, она забыла про
звонок. Впрочем, вряд ли забыла, даже наверняка не забыла - просто ею овладела одна
мысль и не хватило духу набрать мой номер. Вместо этого она села на кухне с бутылкой
текилы и шариковой ручкой, и остаток ночи посвятила сочинению адресованного мне
письма.
Я спал внизу на диване, когда включился факс. У нас было шесть утра, а у них еще
ночь. Окончательно обессилев, я провалился в какую-то глубокую яму и проспал около
часа. На первые два или три звонка я никак не отреагировал, если не считать
изменившегося хода моего сна; а снился мне кошмар, в котором будильник должен был
вовремя меня поднять, чтобы я не опоздал на свою лекцию "Метафоры любви". Вообщето
сны я не запоминаю, но этот сон я помню так же ясно, как и все, что произошло со
мной, после того как я открыл глаза. Я сел на кровати и сразу врубился: звонит не
будильник в спальне, а телефон на кухне. Но пока я, шатаясь как пьяный, нашел туда
дорогу, гудки прекратились. Я услышал характерный щелчок факс-машины, готовой
принять сообщение, и когда я ввалился в кухню, из прорези как раз появилось начало
послания. В восемьдесят восьмом году факсы еще не работали со стандартными листами
бумаги; из машины вылезал этакий тонкий свиток со специальными электронными
пометками - нечто среднее между Торой и донесением с поля битвы каких-нибудь
этрусков. Альма потратила на письмо больше восьми часов: обдумывала, записывала,
откладывала ручку, снова брала, при этом все больше и больше хмелея, и в результате
получилось ни много ни мало двадцать с лишним страниц. Я читал их стоя, перебирая
руками нескончаемый свиток, который машина выталкивала из себя дюйм за дюймом. В
первой части послания излагались вещи, мною уже пересказанные: сожженная рукопись,
исчезнувший компьютер, мертвая Фрида на полу в гостиной. Вторая часть заканчивалась
так:
У меня нет выхода. Я не настолько сильный человек, Дэвид, чтобы нести такой
груз. Даже оторвать его от земли - и то не получается.
Поэтому я тебе не позвоню. Ты мне скажешь, что это был несчастный случай, что
здесь нет моей вины, и я начну тебе верить. Я захочу тебе поверить. Но, если без
обмана, я ее сильно толкнула, гораздо сильнее, чем можно толкнуть
восьмидесятилетнюю женщину, и тем самым убила ее. То, что она со мной сделала,
ничего не меняет. Я ее убила, и если сейчас позволю себя разубедить, это станет
началом конца для нас обоих. Тут ничего не попишешь. Чтобы остановиться, я должна
пожертвовать правдой, но, делая это, я обрекаю все лучшее во мне на умирание. Вот
почему я должна действовать не мешкая, пока еще не дала слабину. Хвала Всевышнему
за алкоголь. "Гиннесс вселяет в вас силы" - возвещают лондонские рекламные щиты.
Текила вселяет отвагу.
У каждого своя исходная точка, и как бы далеко ты от нее ни ушел, в конце концов
снова оказываешься там же. Я уже поверила, что ты меня спасешь, что я принадлежу
тебе, но я всегда принадлежала им и только им. Спасибо тебе, Дэвид, за мечту. Уродка
Альма нашла мужчину, который дал ей почувствовать себя красавицей. Если ты
сотворил такое со мной, представляешь, что ты сможешь сделать для девушки с одним
лицом?
Считай, что тебе повезло. Все закончится раньше, чем ты узнаешь, какая я на
самом деле. Тебе напомнить? Я появилась в твоем доме с револьвером.
Надо ли объяснять, что это значит? Только сумасшедшая способна на такое, а
сумасшедшим доверять нельзя. Они суют свой нос в чужую жизнь, пишут книги о том,
что их не касается, и покупают сильное снотворное. Хвала Всевышнему за снотворное.
Ты уехал без него - по-твоему, это случайность? Все время, что ты был здесь, пилюли
лежали у меня в сумочке. Я сто раз хотела их тебе отдать, и сто раз забывала; так ты
без них и уехал. Не ругай меня. Как выяснилось, мне они нужнее, чем тебе. Мои надежные
друзья в красных жилетах числом двадцать пять. Такая вот команда под названием
"Ксанакс". Победа гарантирована.
Прости. Прости. Прости. Прости. Прости.
Я безуспешно пытался с ней связаться. Как ни странно, я сразу прозвонился, на том
конце провода раздались гудки, но Альма так и не сняла трубку. Сорок, пятьдесят
гудков... я упрямо ждал, что этот назойливый трезвон нарушит концентрацию внимания,
отвлечет ее от этих пилюль. Может, следовало подождать еще пять звонков? Десять
звонков? Я все-таки повесил трубку и послал ответный факс. Поговори со мной, прошу
тебя. Альма, сними трубку и поговори со мной. Я снова набрал ее номер, но на этот раз
после шести или семи гудков вдруг наступила мертвая тишина. Сначала я не понял, что
случилось, и только потом до меня дошло: она выдернула из розетки телефонный шнур.
Глава 9
Через несколько дней я похоронил ее рядом с родителями на католическом
кладбище в двадцати пяти милях к северу от Тьерра-дель-Суэньо. О родственниках
Альмы мне ничего не было известно, и, так как никто со стороны Грюндов или
Моррисонов не заявил своих прав на тело умершей, все расходы я взял на себя. Пришлось
принимать решения из области черного юмора: вам что больше нравится,
бальзамирование или кремация? Гроб из какого дерева вы предпочитаете? Вам подороже
или подешевле? Выбор в пользу погребения повлек за собой новые вопросы: одежда, цвет
помады, лак для ногтей, прическа? Не знаю, как я со всем этим справился; вероятно, как
все остальные, - вслепую, на ощупь, полубессознательно. Единственное, с чем я твердо
определился: никакой кремации. Огня и пепла на мой век хватит. На медицинское
вскрытие моего разрешения не спрашивали, но сжечь ее я не позволю.
В ту ночь я позвонил в офис местного шерифа, и тот послал на ранчо своего
помощника для выяснения обстоятельств.
Еще не было шести утра, когда Виктор Гусман приехал на место, но Хуана и
Кончиты уже след простыл. Альма и Фрида лежали там, где их застала смерть,
отправленное мне письмо торчало из факс-машины, а маленькие словно испарились.
Пятью днями позже, когда, завершив все дела, я уезжал из Нью-Мексико, Гусман со
товарищи продолжали безрезультатные поиски.
Что касается Фриды, то ее похоронами, согласно завещанию, распорядился ее
адвокат. Траурная церемония состоялась на ранчо, в рощице позади большого дома, среди
ив и осин, выращенных Гектором. Я не пришел туда сознательно. Слишком сильна была
моя ненависть к Фриде, меня тошнило от одной мысли об этом ритуале. Адвокат,
узнавший обо мне от Гусмана, позвонил в мотель и пригласил меня на церемонию
прощания, но я сослался на занятость. Несколько минут он распинался по поводу бедной
миссис Спеллинг и бедной Альмы, а затем без перехода, на одном дыхании, сообщил мне
строго конфиденциально, что вся недвижимость оценивается в девять миллионов. После
того как завещание пройдет экспертизу, сказал он, ранчо будет выставлено на продажу, а
вырученная сумма вместе со всеми доходами от акций и ценных бумаг миссис Спеллинг
будет передана в некоммерческую организацию города Нью-Йорка. Какую именно?
поинтересовался я. Музей современного искусства. Девять миллионов - в анонимный
фонд, предназначенный для сохранения старых фильмов. Довольно странно, вы не
находите? Нет, ответил я, не нахожу. Жестоко - да, омерзительно - да, но не странно.
Для любителей скверных анекдотов тут есть над чем посмеяться.
Мне хотелось последний раз заглянуть на ранчо, взять на память фотографии
Альмы, какие-то мелочи, но когда я подъехал к воротам, меня словно заклинило. Полиция
оцепила место преступления желтой лентой, и у меня вдруг не хватило пороху.
Поблизости не было ни одного копа, никто мне не мешал войти внутрь, но я не мог, не
мог, - так и уехал. Перед отлетом из Альбукерке я заказал надгробный камень.
Первоначальная надпись гласила: АЛЬМА ГРЮНД 1950-1988. Я подписал контракт,
расплатился, вышел из конторы - и повернул назад. Я передумал, говорю. Хочу добавить
одно слово. Напишите так: АЛЬМА ГРЮНД, ПИСАТЕЛЬНИЦА 1950-1988. Если не
считать двадцатистраничной предсмертной записки, я не прочел ни одного слова из того,
что Альма написала. Но она лишилась жизни из-за книги, и справедливость требовала,
чтобы ее запомнили как автора.
А потом был рейс на Бостон. Над среднезападными штатами мы попали в зону
турбулентности. Я ел цыпленка, пил вино, поглядывал в иллюминатор - и ничего со
мной не случилось. Белые облака, синее небо, серебристое крыло самолета. И ни-че-го.
Добравшись до дома, я первым делом заглянул в бар. Там было пусто, а в такой
поздний час спиртное в нашей глуши не достать. Не ехать же за бутылкой в Западный
Т***, тридцать миль в один конец! У меня как-то вылетело из головы, что я прикончил
текилу в ночь перед вылетом в Нью-Мексико. Моя забывчивость меня и спасла. Я
завалился спать тверезым, а утром, выпив две чашки кофе, сразу засел за работу. Вообщето
планы у меня были совсем другие - погрузиться в привычную рутину алкогольного
саморазрушения с оплакиванием своей горькой доли, но что-то во мне сопротивлялось
такой блестящей перспективе в этот погожий вермонтский летний день. Шатобриан как
раз заканчивал пространные рассуждения о жизни Наполеона в двадцать четвертой книге
своих мемуаров, и я решил присоединиться к нему и низложенному императору на
острове Святая Елена. Он уже провел в изгнании шесть лет - больше, чем ему
понадобилось на покорение Европы. В последнее время он все реже выходил из дому,
прогулкам предпочитая Оссиана в итальянском переводе Казаротти... Когда же
Бонапарт все-таки покидал свое жилище, он бродил нехожеными тропками среди
разросшихся кустов алоэ и ракитника... иногда его с головой накрывал стелющийся по
земле туман... В истории наступает момент, когда человек за один день вдруг сходит на
нет. Тот, кто зажился, умирает заживо. Уходя, мы оставляем по себе три-четыре
образа, один не похожий на другой, и, если оглянуться, сквозь туман прошлого их даже
можно разглядеть - наши портреты в разном возрасте.
То ли мне удалось себя обмануть и я поверил, что у меня хватит сил закончить
перевод, то ли я все делал на автопилоте. До конца лета я жил в каком-то особом
измерении: воспринимая окружающий мир, я существовал отдельно от него, как будто
мое тело было завернуто в прозрачную марлю. Максимально растягивая свой рабочий
день (я приветствовал Шатобриана с утра пораньше, и прощались мы перед отходом ко
сну) и постепенно увеличивая дневную норму с трех убористых книжных страниц
плеядовского издания до четырех, я успешно продвигался вперед, неделя за неделей.
Успех мой, правда, был относительным, если учесть, что за пределами письменного стола
у меня все чаще случались выпадения памяти и приступы странной забывчивости. Три
месяца подряд я забывал оплачивать телефон, не воспринимая грозные письменные
предупреждения, и сделал это только после того, как в один прекрасный день ко мне
нагрянул представитель компании, чтобы отсоединить линию. В Брэттлборо, куда я как-то
приехал за покупками, я опустил в почтовый ящик свой бумажник вместо стопки писем.
Меня это, конечно, озадачивало, но я не спрашивал себя, почему это происходит. Задать
себе такой вопрос было все равно что открыть ящик Пандоры. Вечерами, после работы и
ужина, я частенько засиживался допоздна на кухне - расшифровывал свои записи,
сделанные во время просмотра "Внутренней жизни Мартина Фроста".
Я знал Альму всего восемь дней, из них пять мы провели врозь. Вместе, как я
подсчитал, мы были пятьдесят четыре часа. Восемнадцать из них мы потеряли на сон, и
еще семь из-за разных обстоятельств: шесть часов я провел один в коттедже, минут десять
наедине с Гектором, и сорок одну минуту длился просмотр фильма. Остается каких-то
двадцать девять часов, когда я мог непосредственно видеть ее, трогать ее, ощущать ее
ауру. Пять раз мы занимались любовью. Шесть раз вместе ели. Один раз я ее искупал.
Альма так стремительно ворвалась в мою жизнь и исчезла из нее; иногда мне начинает
казаться, что я ее нафантазировал. Ее смерть стала для меня двойным ударом, слишком
мало воспоминаний, и я топтался на одном месте, складывая одни и те же цифры и
приходя к одним и тем же жалким результатам. Две машины, один самолет, шесть
стаканов текилы. Три ночи, проведенные в трех разных кроватях в разных домах. Четыре
телефонных разговора. Я был как в дурмане, я не знал, как мне ее оплакивать, - разве
только продолжая жить. Спустя месяцы, когда я закончил свой перевод и уехал из
Вермонта, я понял: это все она, Альма. За каких-то восемь дней она вернула меня к жизни.
Все, что было потом, уже не важно. Эта книга - собрание фрагментов, компиляция
печалей и ускользающих снов, а чтобы рассказать эту историю до конца, приходится
держаться фактов. Ограничусь тем, что я теперь живу в большом городе между Бостоном
и Вашингтоном и что после "Безмолвного мира Гектора Манна" я впервые взялся за
прозу. Одно время я преподавал, потом нашел работу по сердцу и завязал с прежней
профессией. Скажу еще (для тех, кто проявляет интерес к вещам такого рода), что я
теперь не один.
Прошло уже одиннадцать лет с тех пор, как я побывал в Нью-Мексико, и за это
время я никому не рассказывал о том, что там случилось. Ни слова об Альме, или о
Гекторе и Фриде, или о ранчо "Голубой камень". А хоть бы и рассказал - кто бы мне
поверил? Ни доказательств, ни свидетелей. Уничтожены фильмы Гектора, уничтожена
книга Альмы; все, что я могу предъявить, это мои жалкие записи, мою трилогию о
пустыне и ее обитателях: изложение картины "Мартин Фрост", отрывки из дневника
Гектора и перечень фантастических растений - вообще гвоздь не от той стены. Вот я и
решил: буду держать язык за зубами, и пусть тайна Гектора Манна остается
неразгаданной. О его творчестве теперь писали другие, и когда в 1992 году немые
комедии впервые появились на видео (три кассеты в коробке), у мужчины в белом
костюме начали появляться поклонники. Нет, его возвращение к зрителям не было
триумфальным, на фоне поставленного на поток шоу-бизнеса, приносящего миллиардную
прибыль, это событие прошло достаточно скромно, но все же порадовало. Я не без
удовольствия читал статьи, в которых Гектора называли звездой второй величины в своем
жанре или, как написал Стэнли Вобель в "Изображении и звуке", последним великим
практиком искусства немого водевиля. Как говорится, и на том спасибо. В девяносто
четвертом появился фан-клуб, и меня избрали почетным членом. Меня, автора первой и
единственной фундаментальной монографии о Гекторе, считали то ли отцом-основателем
движения, то ли идейным вдохновителем, и они ждали моего благословения.
"Международное братство Манньяков", по последним данным, насчитывает более
трехсот человек, которые исправно платят членские взносы, и некоторые из них живут в
таких отдаленных странах, как Швеция и Япония. Президент клуба постоянно приглашает
меня на их ежегодные встречи в Чикаго, и когда в девяносто седьмом я наконец приехал и
прочел доклад, все стоя устроили мне овацию. Потом были вопросы, и кто-то спросил, не
открылись ли в процессе моего исследования неизвестные факты в связи с исчезновением
Гектора. Нет, ответил я, увы. Месяцы поисков не дали ни одной новой зацепки.
В марте 1998-го мне стукнуло пятьдесят один, а в первый день осени того же года,
всего через неделю после того, как я слетал в Вашингтон, - в Американском институте
кино состоялся семинар, посвященный эре немых фильмов, - прозвенел первый
звоночек. Второй прозвенел двадцать шестого ноября, на День благодарения, в разгар
торжественного обеда у моей сестры в Балтиморе. Если первый был слабенький, так
называемый микроинфаркт, что-то вроде короткого а капелла, то второй взорвался во мне
симфонической кантатой - хор человек на двести и оркестр духовых инструментов в
полном составе. Последний музыкальный шедевр меня чуть не доконал. Прежде
пятьдесят один год не казался мне старостью. Да, не юнец, но и не в том возрасте, когда
пора уже думать о конце и готовить душу к покаянию. Меня продержали в госпитале
несколько недель, и вердикт врачей заставил меня взглянуть на вещи более трезво.
Воспользуюсь моим любимым выражением: вы, батенька, живете в долг.
Я не считаю ошибкой, что столько лет хранил тайну, как не считаю ошибкой, что
теперь ее открыл. Изменились обстоятельства - изменилось мое решение. Меня
выписали из госпиталя в середине декабря, а в начале января я уже писал первые
страницы этой книги. Сейчас на дворе октябрь, и, собираясь поставить точку, я с мрачным
удовлетворением отмечаю про себя, что двадцатый век на исходе: родился он почти
одновременно с Гектором, на восемнадцать дней раньше, и все, кто в здравом уме,
проводят его без сожалений. По примеру Шатобриана, я не собираюсь искать издателя для
этой рукописи. Когда меня уже не будет в живых, из распорядительного письма мой
адвокат узнает, где ее найти и что с ней делать дальше. Вообще-то я намерен жить до ста
лет, но на худой случай все необходимые распоряжения оставлены. Если ты, дорогой
читатель, держишь в руках эту книгу, ты можешь быть уверен: того, кто ее написал, давно
нет на свете.
Есть мысли, способные свести с ума, омерзительные мысли, разлагающие человека
изнутри. Я боялся своих догадок, боялся, что меня засосет эта трясина, и потому
отказывался облекать свои мысли в слова, а теперь какой мне прок от этих слов? У меня
нет фактов, никаких конкретных доказательств из тех, которые суд принимает во
внимание, но, в тысячный раз перебирая в уме события той ночи одиннадцать лет назад, я
прихожу к выводу, что Гектор умер не своей смертью. Да, в ту нашу встречу он казался
совсем слабым, допускаю, что счет уже шел на дни, но голова у него была ясная, и мою
руку в конце нашего разговора он сжал как человек, который собирался жить. Он
собирался жить, пока мы не завершим наши дела, и, уходя от него по настоянию Фриды, я
не сомневался, что утром мы увидимся снова. А теперь вспомните, как несчастья
стремительно посыпались одно за другим. Дождавшись, когда мы с Альмой уснем, Фрида
тихо прокралась в спальню и задушила Гектора подушкой. Не сомневаюсь, что она это
сделала из любви. Не гнев ею руководил, не месть и не ощущение совершенного
предательства, а фанатичная преданность делу, священному и справедливому. Гектор не
мог оказать ей сопротивления, она была сильнее. Укорачивая его жизнь на какие-то пару
дней, она исправляла глупость, которую он сделал, пригласив меня на ранчо. Столько лет
Гектору не изменяло мужество, а тут вдруг дал слабину, заколебался, поставил под
сомнение все, ради чего он жил в пустыне, и мой приезд в Тьерра дель Суэньо грозил
разрушить прекрасное здание, которое так долго возводили они с Фридой. Мое появление
на ранчо спровоцировало ее безумие. Я был катализатором или той самой искрой, после
которой происходит роковой взрыв. Фриде надо было от меня избавиться, и для этого ей
пришлось избавиться от Гектора.
А еще, помимо той ночи, мои мысли занимает следующий за ней день. Здесь о
многом говорят невысказанные слова, паузы и умолчания, а также странное бездействие
Альмы в решающие минуты. Утром меня разбудила ее рука, гладившая меня по лицу. На
часах было десять. Нам следовало уже давно сидеть в зале, чтобы посмотреть как можно
больше фильмов Гектора, но Альма меня не торопила. Я не спеша выпил кофе, который
она мне принесла, мы болтали о том о сем, обнимались-целовались. И вечером, когда она
пришла в коттедж после аутодафе, эта тяжелейшая сцена, казалось, не произвела на нее
удручающего впечатления. Нет, я не забыл, что она расплакалась, но разве такой реакции
я ждал? Она не разразилась гневной тирадой, не вышла из себя, не обрушилась с
проклятиями на Фриду, которая разожгла костер, не дожидаясь, пока завещание вступит в
законную силу. Перед этим в течение двух дней мы то и дело возвращались к
предстоящему уничтожению фильмов, и Альма неоднократно давала мне понять, что она
против. Она считала это ошибкой (хотя и восхищалась величием приносимой Гектором
жертвы), в чем, как сама мне говорила, за прошедшие годы не раз и не два пыталась его
убедить. Если все так, тогда почему, спрашивается, это средневековое варварство не
вызвало у нее более сильных эмоций? Ее мать играла в этих картинах, ее отец снимал их
как оператор, еще летает пепел над кострищем, а от нее едва услышишь несколько скупых
слов! Ее молчание и удивительное безразличие к случившейся трагедии не давали мне
покоя многие годы, и я нахожу им единственное внятное объяснение: она знала, что
фильмы не погибли. Альма была дьявольски умна и изобретательна. Сообразила же она
сделать копии ранних картин Гектора и разослать их в лучшие киноархивы мира. Почему
она не могла точно так же поступить с его поздними фильмами? Собирая материалы для
своей книги, она много разъезжала. Что ей мешало всякий раз прихватывать с собой
парочку негативов, чтобы потом печатать их в какой-нибудь кинолаборатории?
Хранилище никем не охранялось, и, имея все ключи, она могла незаметно вынести любые
материалы. Если Дело обстояло именно так, то фильмы она где-то припрятала в расчете
обнародовать их после смерти Фриды. Ждать ей, возможно, пришлось бы не один год, но
Альма была девушка терпеливая. Кто же знал, что ее жизнь оборвется вместе с
Фридиной? Мне могут возразить, что она непременно поделилась бы со мной своей
тайной. Что ж, может, она это откладывала до Вермонта? В ее длинном и путаном
предсмертном послании о фильмах нет ни слова, но в ту ночь Альма была не в себе, ее
душа трепетала в ужасе от содеянного и сама себя казнила высшим судом. Когда она
писала мне это письмо, ее душа уже была далеко. Она забыла мне сказать. Собиралась, но
забыла. В таком случае - фильмы Гектора не пропали. Просто мы не знаем, где они. Рано
или поздно кто-то случайно на них наткнется, и история получит свое продолжение. Этой
надеждой я и живу.
Закладка в соц.сетях
