Жанр: Научная фантастика
Рассказы
Джорж Оруэл
Рассказы:
* Как я стрелял в слона.
* Казнь через повешение.
Публицистика:
* Политика и английский язык. 1946 г.
Джордж Оруэлл. Как я стрелял в слона
В Моламьяйне - это в Нижней Бирме - я стал объектом
ненависти многих людей; с той поры моя персона уже никогда не
имела столь важного значения для окружающих. В городе, где я
занимал пост окружного полицейского, сильно ощущались резкие
антиевропейские настроения, правда, проявлявшиеся как-то
бесцельно и мелочно. Выступить открыто не хватало духу, а вот
если белой женщине случалось одной пройти по базару, платье ее
часто оказывалось забрызганным соком бетели. Как полицейский
офицер, я неизбежно становился мишенью для оскорблений, коим и
подвергался всякий раз, когда представлялась возможность
сделать это безнаказанно. Если на футбольном поле какой-нибудь
шустрый бирманец подставлял мне подножку, а судья, тоже
бирманец, демонстративно смотрел в противоположную сторону,
толпа разражалась отвратительным хохотом. Такое происходило не
один раз. В конце концов эти повсюду встречавшиеся мне
насмешливые желтые физиономии молодых парней, эти оскорбления,
летевшие вдогонку, когда я уже успевал удалиться на безопасное
расстояние, начали изрядно действовать мне на нервы. Но
невыносимее всего были молодые буддистские проповедники. В
городе их насчитывалось несколько тысяч, и возникало
впечатление, что у всех у них было одноединственное занятие -
устроившись на уличных углах, глумиться над европейцами.
Все это смущало и расстраивало меня. Уже тогда я осознал,
что империализм есть зло и чем скорее я покончу со службой и
распрощаюсь со всем этим, тем лучше. Теоретически и,
разумеется, негласно я безоговорочно вставал на сторону
бирманцев в их борьбе против угнетателей-англичан.
Что же касается службы, то к ней я питал столь лютую
ненависть, что, наверное, даже выразить не смогу. На такой
должности вплотную сталкиваешься со всей грязной работой
имперской машины. Скорчившиеся бедолаги в клетках вонючих камер
предварительного заключения; посеревшие, запуганные лица
приговоренных к длительному сроку; шрамы на ягодицах мужчин,
подвергшихся избиению бамбуковыми палками, - все это вызывало
во мне нестерпимое, гнетущее чувство вины. Мне никак не
удавалось расставить все по своим местам. Я был молод,
малообразован, в проблемах своих вынужден был разбираться сам,
находясь в том полном одиночестве, которым Восток окружает
любого англичанина.. Я даже не подозревал, что
Британская империя умирает, и тем более не ведал, что она
все же много лучше, чем молодые, теснящие ее конкуренты. Зато я
знал, что мне, с одной стороны, никуда не уйти от ненависти к
Британской империи, чьим солдатом я был, а с другой - от
ярости, вызываемой во мне этими маленькими злобными зверьками,
стремившимися превратить мою службу в ад.
Британское владычество в Индии представлялось мне
незыблемой тиранией, in saecula saeculorum * подчинившей себе
сломленные народы; и тем не менее я бы с величайшей радостью
пырнул штыком какого-нибудь буддистского проповедника. Такие
чувства естественно возникают как побочный продукт
империализма: спросите любого английского чиновника в Индии,
если сможете поймать его в неслужебное время.
И вот однажды произошло нечто, косвенным образом
прояснившее многое. Внешне то был лишь малозначительный
инцидент, но мне он позволил яснее, чем раньше, увидеть
сущность империализма, истинные мотивы, движущие деспотичными
правительствами. Однажды рано утром, младший полицейский
инспектор позвонил мне по телефону из полицейского участка,
расположенного на другом конце города, и сообщил, что на базаре
бесчинствует слон. Не могу ли я прийти и предпринять
что-нибудь? Я не знал, какая от меня может быть польза, но
хотелось посмотреть, что там происходит, и, взгромоздившись на
пони, я отправился в путь. С собой я прихватил винтовку, старый
"винчестер" сорок четвертого калибра - слона из него, конечно,
не убьешь, но вдруг пригодится пошуметь in terrorem **.
По дороге меня то и дело останавливали и рассказывали,
что натворил слон. Это был вовсе не дикий, а домашний слон, у
которого просто начался период полового возбуждения - муста.
Перед наступлением муста его, как и всех домашних слонов,
посадили на цепь, но прошлой ночью он сорвался и сбежал. В
таком состоянии со слоном, кроме погонщика, никому не
справиться, но тот, пустившись за беглецом, выбрал неверное
направление и теперь находился в двенадцати часах хода отсюда;
слон же неожиданно утром вновь объявился в городе. Не имевшие
оружия бирманцы были перед ним совершенно беззащитны. Слон
между тем уже снес чью-то бамбуковую хижину, убил корову и
совершил налеты на фруктовые ларьки, поглотив все, что там
было; вдобавок ко всему он столкнулся с муниципальным мусорным
фургоном, который был им опрокинут и изрядно помят, правда,
после того как водитель выскочил и пустился наутек.
В квартале, где видели сбежавшего слона, меня ждал
младший инспектор-бирманец и несколько констеблей-индусов. То
был нищий квартал, где го крутому склону карабкался вверх
лабиринт грязных убогих бамбуковых лачуг, крытых пальмовыми
листьями. Помню, утро было .пасмурное и душное - самое начало
сезона дождей. Мы принялись расспрашивать, куда направился
слон, и, как обычно, ничего не могли узнать толком. На Востоке
всегда так: издалека история представляется вподне ясной,
однако чем ближе к месту событий, тем она туманнее. Одни
говорили, что слон пошел туда, другие - сюда, третьи уверяли,
что и слыхом не слыхали ни про какого слона. Я уже совсем было
решил, что в этой истории нет ничего, кроме нагромождения лжи,
когда где-то совсем рядом раздались пронзительные крики. С
рассерженными возгласами: "Пошли отсюда! Пошли вон,
немедленно!" - из-за угла появилась старуха с кнутом в руке,
прогонявшая стайку голых ребятишек. За ней следовало несколько
причитавших и охавших женщин: очевидно, там произошло -нечто
такое, чего детям видеть не полагалось. Обогнув хижину, я
увидел распростертое в грязи тело человека. Это был почти
обнаженный индус-дравид. По-видимому, смерть настигла смуглого
кули лишь несколько минут назад. Очевидцы говорили, что слон
наткнулся на него, огибая лачугу; обхватив жертву хоботом и
надавив ногой на спину, он проволок ее по земле. Был сезон
дождей, и тело индуса пропахало в размякшей почве канаву в фут
глубиной и пару ярдов длиной. Он лежал на животе, раскинув
руки, с головой, вывернутой набок. Покрытое слоем грязи лицо,
с широко открытыми глазами и обнажившимися словно в ухмылке
зубами выражало нестерпимую муку. (Кстати, не пытайтесь убедить
меня, что мертвые выглядят умиротворенными. Почти все трупы,
которые мне доводилось видеть, оставляли жуткое впечатление.)
Нога огромного животного полностью содрала со спины несчастного
кожу - так свежуют кроликов. Увидев труп, я отправил ординарца
к своему другу, дом которого находился неподалеку, - за
винтовкой, годной для охоты на слона. Еще раньше я отослал
пони, поскольку мне совсем не хотелось, чтобы, учуяв слона, он
ошалел от испуга и сбросил меня.
Через несколько минут вернулся ординарец с винтовкой и
пятью патронами, тут же подоспели несколько бирманцев,
сообщивших, что слон пасется внизу на рисовых полях, всего в
нескольких сотнях ярдов от нас. Стоило мне двинуться вперед,
как практически все население квартал^ высыпало на улицу и
устремилось за мной. Они заметили винтовку и теперь в радостном
возбуждении кричали, что я иду убивать слона. Пока тот
опустошал их дома, они не проявляли к нему особого интереса, но
теперь слона собирались застрелить, и это было совсем другое
дело. Они отнеслись к происходящему как к развлечению - толпа
англичан, должно быть, реагировала бы точно так же,- помимо
всего прочего, они надеялись на дармовое мясо. От этого мне
стало как-то не по себе. В мои намерения вовсе не входило
убивать слона - винтовка нужна была мне только для самозащиты,
так, на всякий случай; и потом - всегда теряешься, если за
тобой наблюдает толпа. Как дурак, коим себя и чувствовал,
вышагивал я вниз по склону с винтовкой на плече, а следовавшее
за мной по пятам скопище напиравших друг на друга людей
непрерывно росло. Внизу, оставляя домики далеко в стороне,
пролегала посыпанная щебнем дорога, за пей на тысячу ярдов в
ширину раскинулись болотистые, размокшие от первых дождей,
поросшие дикой травой, еще не вспаханные рисовые поля. Слон
стоял в восьми ярдах от дороги, повернувшись к нам левым боком.
На подступавшую толпу он не обратил ни малейшего внимания. Он
выдергивал пучки травы, ударял ими по колену, стряхивая землю,
и засовывал в рот.
На дороге я остановился. Увидев слона, я уже внутренне
решил, что не должен стрелять в него. Убийство рабочего слона -
дело очень серьезное, сравнимое с уничтожением большого
дорогостоящего механизма, и совершенно очевидно, что прибегать
к этому следует лишь при крайней необходимости. На таком
расстоянии мирно пасшийся слон, казалось, представлял не
большую опасность, чем корова. Тогда я подумал - и не изменил
своего мнения поныне,- что период муста у него уже кончался и
поэтому, наверное, он так и будет тихо-мирно бродить, пока
подоспевший погонщик не изловит его. Более того, я не испытывал
никакого желания убивать животное. Хотелось немного понаблюдать
за слоном, убедиться, что он не рассвирепеет вновь, и
отправиться восвояси.
Но в это самое мгновенье я обернулся и взглянул на
сопровождавшую меня толпу. То была огромная масса людей, по
меньшей мере тысячи две, которая с каждой минутой все
прибывала. Она далеко, по обе стороны, запрудила дорогу. Передо
мной расстилалось море пестрых одежд, на фоне которого
явственно выделялись радостные и возбужденные в предвкушении
развлечения желтые лица людей, уверенных в неминуемой смерти
слона. Они следили за мной, как следили бы за иллюзионистом,
готовившимся показать фокус. Они не любили меня, но сейчас, с
магической винтовкой в рунах, я был объектом, достойным
наблюдения. Внезапно я осознал, что рано или поздно слона
придется прикончить. От меня этого ждали, и я обязан был это
сделать: я почти физически ощущал, как две тысячи воль
неудержимо подталкивали меня вперед. Именно тогда, когда я
стоял там с винтовкой в руках, мне впервые открылась вся
обреченность и бессмысленность владычества белого человека на
Востоке. Вот я, европеец, стою с винтовкой перед безоружной
толпой туземцев, как будто бы главное действующее лицо
спектакля, фактически же - смехотворная марионетка, дергающаяся
по воле смуглолицых людей. Мне открылось тогда, что, становясь
тираном, белый человек наносит смертельный удар по своей
собственной свободе, превращается в претенциозную, насквозь
фальшивую куклу, в некоего безликого сагиба - европейского
господина. Ибо условие его владычества состоит в том, чтобы
непрерывно производить впечатление на туземцев и своими
действиями в любой критической ситуации оправдывать их
ожидания. Постоянно скрытое маской лицо со временем неотвратимо
срастается с нею. Я неизбежно должен был застрелить слона.
Послав за винтовкой, я приговорил себя к этому. Сагиб обязан
вести себя так, как подобает сагибу: он должен быть
решительным, точно знать, чего хочет, действовать в
соответствии со своей ролью. Проделать такой путь с винтовкой в
руках во главе двухтысячной толпы и, ничего не предприняв,
беспомощно заковылять прочь - нет, об этом не может быть и
речи. Они станут смеяться. А вся моя жизнь, как и жизнь любого
европейца на Востоке,- это борьба за то, чтобы не стать
посмешищем.
Мне не хотелось убивать слона. Я смотрел, как он со
свойственной слонам добродушной озабоченностью ударяет пучками
травы по колену. Казалось, что выпустить в него пулю все равно
что совершить гнусное и жестокое человекоубийство, В ту пору я
еще не проявлял излишней щепетильности в охоте, но мне никогда
не приходилось -да и не хотелось - стрелять в слона (почему-то
всегда представляется, что убивать больших животных - хуже). К
тому же, нужно было принять во внимание интересы владельца
животного. Живой слон стоил по крайней мере сто фунтов, цена
мертвого определяется ценой его бивней, то есть, возможно,
пятью фунтами. Между тем надо было действовать быстро. Я выбрал
опытных на вид бирманцев, пришедших раньше нас, и стал
расспрашивать их о поведении слонов. Они повторяли одно и то
же: пока к нему не пристают, он ни на кого не обращает
внимания, но, если подойти слишком близко, может напасть.
Я ясно представлял себе, как следовало поступить. Я
подойду к слону - ну, скажем, ярдов на двадцать пять - и
посмотрю, как он поведет себя. Если бросится на меня, я
выстрелю, если не обратит внимания, спокойно оставлю на месте
до прибытия хозяина. В то же время я понимал, что ничего
подобного не сделаю. Я плохо стреляю из винтовки, земля
превратилась в вязкую грязь, в которой нога проваливается при
каждом шаге. Если слон бросится на меня, а я промахнусь, шансов
наудачу у меня будет не больше, чем у лягушки под дорожным
катком. Даже тогда я не особенно тревожился о собственной
шкуре, зато ни на миг не забывал о смуглых лицах у меня за
спиной. Чувствуя на себе взгляды толпы, я не испытывал страха в
обычном смысле слова - какой испытывал бы, будь я один.
Европеец не имеет права проявлять признаков страха на глазах у
туземцев, поэтому чаще всего он и не боится. Волновала лишь
одна мысль: если я оскандалюсь, две тысячи бирманцев
позаботятся о том, чтобы меня догнали, изловили и затоптали
ногами, превратив, как индуса на холме, в ухмыляющийся труп.
Вполне вероятно, что, произойди такое, многие из них будут
смеяться. Нет, так дело не пойдет. Оставался только один путь.
Я заправил патроны в магазин и лег на дорогу, чтобы лучше
прицелиться.
Толпа замерла, и из неисчислимых глоток вырвался
глубокий, низкий, счастливый вздох, как у людей, наконец
дождавшихся поднятия занавеса. Значит, все-таки потеха будет.
Винтовка была великолепная, немецкая, с оптическим прицелом.
Тогда я еще не знал, что, когда стреляешь в слона, нужно
целиться в мысленно проведенную между ушными отверстиями линию.
Если слон стоял боком, бить следовало прямо в ушное отверстие,
я же прицелился на несколько дюймов левее, полагая, что именно
там и расположен мозг.
Спустив курок, я не услышал выстрела и не почувствовал
отдачи обычное явление, когда пуля попадает в цель,- зато я
услышал дьявольский торжествующий рев, взметнувшийся над
толпой. И почти тут же-казалось, пуля не могла столь быстро
достигнуть цели - со слоном произошла таинственная жуткая
перемена. Он не пошевельнулся, не упал, но изменилась каждая
линия его тела. Он вдруг оказался больным, сморщенным,
невероятно старым, как будто страшный, хотя и не поваливший
наземь удар пули парализовал его. Прошло, казалось, бесконечно
много времени - пожалуй, секунд пять,- прежде чем он грузно
осел на колени. Изо рта потекла слюна. Слон как-то неимоверно
одряхлел. Нетрудно было бы представить, что ему не одна тысяча
лет. Я вновь выстрелил в ту же точку. Он не рухнул и после
второго выстрела: напротив, с огромным трудом невероятно
медленно поднялся и, ослабевший, с безвольно опущенной головой
выпрямился на подгибающихся ногах. Я выстрелил в третий раз.
Этот выстрел оказался роковым. Все тело слона содрогнулось от
нестерпимой боли, ноги лишились последних остатков сил. Падая,
он словно приподнялся: подогнувшиеся под тяжестью тела ноги и
устремленный ввысь хобот делали слона похожим на
опрокидывающуюся громадную скалу с растущим на вершине деревом.
Он протрубил - в первый и последний раз. А потом повалился
брюхом ко мне, с глухим стуком, от которого содрогнулась вся
земля, казалось, даже там, где лежал я.
Я встал. Бирманцы мчались по грязи мимо меня. Было ясно,
что слону уже никогда не подняться, но он еще жил. Он дышал
очень ритмично, шумно, с трудом вбирая воздух; его огромный,
подобный холму бок болезненно вздымался и опускался. Рот был
широко открыт, и я мог заглянуть далеко в глубину
бледно-розовой пасти. Я долго медлил в ожидании смерти
животного, но дыхание не ослабевало. В конце концов я выпустил
два оставшихся у меня патрона туда, где, по моим
представлениям, находилось сердце. Из раны хлынула густая, как
красный бархат, кровь, но слон еще жил. Его тело даже не
дрогнуло, когда ударили пули; без остановок продолжалось
затрудненное дыхание. Он умирал невероятно мучительно и
медленно, существуя в каком-то другом, далеком от меня мире,
где даже пуля уже бессильна причинить больший вред. Я
почувствовал, что должен оборвать этот ужасающий шум. Смотреть
на огромного поверженного, не могущего ни шевельнуться, ни
умереть зверя, и сознавать, что ты не в состоянии даже
прикончить его, было невыносимо. Мне принесли мою
малокалиберную винтовку, и я принялся выпускать пулю за пулей в
сердце и в горло. Слон вроде бы и не замечал их. Мучительное
шумное дыхание проходило все так же ритмично, напоминая работу
часового механизма. Наконец, не в силах больше вынести этого,
я ушел. Потом я узнал, что прошло полчаса, прежде чем слон
умер. Но еще до моего ухода бирманцы стали приносить корзинки и
большие бирманские ножи: рассказывали, что к вечеру от туши не
осталось почти ничего, кроме скелета.
Убийство слона стало темой бесконечных споров. Хозяин
слона бушевал, но ведь это был всего лишь индус, и сделать он,
конечно, ничего не мог. К тому же, юридически я был прав,
поскольку разбушевавшийся слон, подобно бешеной собаке, должен
быть убит, если владелец почему-либо не в состоянии справиться
с ним. Среди европейцев мнения разделились. Люди в возрасте
сочли мое поведение правильным, молодые говорили, что чертовски
глупо стрелять в слона только потому, что тот убил кули - ведь
слон куда ценнее любого чертового кули. Сам я был несказанно
рад свершившемуся убийству кули - это означало с юридической
точки зрения, что я действовал в рамках закона и имел все
основания застрелить животное. Я часто задаюсь вопросом, понял
ли кто-нибудь, что мною руководило единственное желание - не
оказаться посмешищем.
* in saecula saeculorum (лат.) - во веки веков.
** in terrorem (лат.) - для устрашения.
Перевела с английского М. Теракопян
Last-modified: Mon, 20 Jan 1997 06:38:16 GMT
Джордж Оруэлл. Казнь через повешение
В Бирме был сезон дождей. Промозглым утром из-за высоких
стен в тюремный двор косыми лучами падал слабый, напоминавший
желтую фольгу свет. Мы стояли в ожидании перед камерами
смертников, похожими на клетки сараев, с двумя рядами прутьев
вместо передней стенки. Камеры эти размером примерно десять на
десять футов были почти пустыми, если не считать дощатой койки
и кружки для воды. Кое-где у внутреннего ряда прутьев сидели на
корточках, завернувшись в одеяла, безмолвные смуглые люди. Их
приговорили к повешению, жить им оставалось неделю или две.
Одного из осужденных уже вывели из камеры. Это был
маленький тщедушный индус с бритой головой и неопределенного
цвета водянистыми глазами. На лице, как у комического
киноактера, топорщились густые усы, до смешного огромные по
сравнению с маленьким туловищем. Все обязанности, связанные с
его охраной и подготовкой к казни, были возложены на шестерых
стражников-индусов. Двое, держа в руках винтовки с примкнутыми
штыками, наблюдали, как остальные надевали на осужденного
наручники, пропускали через них цепь, затем прикрепляли цепь к
своим поясам и туго прикручивали ему руки вдоль бедер.
Стражники окружили осужденного плотным кольцом, их руки ни на
секунду не выпускали его из осторожных, ласкающих, но крепких
объятий, словно ощупывая, в неотступном желании убедиться, что
он никуда не исчез. Подобным образом обычно обращаются с еще
трепыхающейся рыбиной, норовящей выпрыгнуть обратно в воду.
Осужденный вроде и не замечал происходящего: он не оказывал ни
малейшего сопротивления, вялые руки покорялись веревке.
Пробило восемь часов, и во влажном воздухе раздался
слабый безутешный звук рожка, донесшийся из отдаленных казарм.
Услышав его, начальник тюрьмы, который стоял отдельно от нас и
с мрачным видом ковырял тростью гравий, поднял голову. Это был
человек с хриплым голосом и седой щеточкой усов, военный врач
по образованию. "Френсис, поторопитесь, ради Бога,--
раздраженно произнес он,-- Осужденный уже давно должен быть
мертв. Вы что, все еще не готовы?"
Старший надзиратель Фрэнсис, толстый дравид в твидовом
костюме и золотых очках, замахал смуглой рукой. "Нет, сэр,
нет,- поспешно проговорил он,-у нас ффсе ффполне готово. Палач
шшдет. Можем идти".
"Тогда давайте поскорее. Пока мы не покончим с этим
делом, заключенные не получат завтрака".
Мы направились к виселице. Слева и справа от заключенного
шагало по два стражника с винтовками на плечо, еще двое шли
сзади него, вплотную, одновременно поддерживая и подталкивая
его в спину. Судьи и все прочие следовали чуть поодаль. Пройдя
десять ярдов, процессия, без всякой команды или предупреждения,
вдруг резко остановилась. Произошло нечто ужасающее: одному
Богу известно, откуда во дворе появилась собака. С громким лаем
она подлетела к нам и принялась скакать вокруг, виляя всем
телом, обезумев от радости при виде большого количества людей.
Это был крупный пес с длинной густой шерстью, помесь
эрдель-терьера и дворняги. Какое-то мгновение он в восторге
кружил около нас, а потом, прежде чем кто-нибудь успел
помешать, рванулся к осужденному и, подпрыгнув, попытался
лизнуть ему лицо. Все застыли в оцепенении, настолько
потрясенные, что никто даже не пытался удержать животное. "Кто
пустил сюда эту чертову скотину? — со злостью выкрикнул
начальник тюрьмы.-- Поймайте же ее!"
Выделенный из эскорта стражник неуклюже бросился ловить
пса; пес же подпрыгивал и вертелся, подпуская его совсем
близко, однако в руки не давался, расценив, видимо, все. это
как часть игры. Молодой стражник-индус подхватил горсть гравия
и хотел отогнать пса камнями, но он ловко увернулся и снова
бросился к нам. Радостное тявканье эхом отдавалось в тюремных
стенах. Во взгляде осужденного, которого крепко держали двое
стражников, читалось прежнее безразличие: будто происходящее
было очередной формальностью, неизбежно предшествующей казни.
Прошло несколько минут, прежде чем собаку удалось изловить.
Тогда мы привязали к ошейнику мой носовой платок и снова
двинулись в путь, волоча за собой упиравшееся и жалобно
скулившее животное.
До виселицы оставалось ярдов сорок. Я смотрел на смуглую
обнаженную спину шагавшего впереди меня осужденного. Он шел со
связанными руками, на вид неуклюжей, но уверенной походкой
индусов - не выпрямляя колен. При каждом шаге мышцы идеально
точно выполняли свою работу, завиток волос на голове
подпрыгивал вверх-вниз, ноги твердо ступали по мокрому гравию.
Один раз, несмотря на державших его за плечи людей, он шагнул
чуть в сторону, огибая лужу на дороге.
Как ни странно, но до этой минуты я до конца не понимал,
что значит убить здорового, находящегося в полном сознании
человека.
Когда я увидел, как осужденный делает шаг в сторону,
чтобы обойти лужу, я словно прозрел - я осознал, что человек не
имеет никакого права обрывать бьющую ключом жизнь другого
человека. Осужденный не находился на смертном одре, жизнь его
продолжалась, так же как наши. Работали все органы: в желудке
переваривалась пища, обновлялся кожный покров, росли ногти,
формировались ткани - исправное функционирование организма,
теперь уже заведомо бессмысленное. Ногти будут расти и тогда,
когда он поднимется на виселицу, и когда рухнет вниз,
отделяемый от смерти лишь десятой долей секунды. Глаза все еще
смотрели и на желтоватый гравий, и на серые стены, мозг все еще
понимал, предвидел, размышлял, даже о лужах. Он и мы вместе
составляли единую группу движущихся людей, видящих, слышащих,
чувствующих, понимающих один и тот же мир. Но через две минуты
резкий хруст возвестит о том, что одного из нас больше нет -
станет одним сознанием, одной вселенной меньше.
Виселица находилась в маленьком, заросшем высокими
колючками дворике, отделенном от основного двора тюрьмы. Это
было кирпичное сооружение наподобие сарая с тремя стенами, с
дощатым помостом, над которым возвышались столбы с перекладиной
и болтающейся на ней веревкой. Возле механизма стоял палач -
седой заключенный, одетый в белую тюремную форму. Когда мы
вошли, он рабски согнулся в знак приветствия. По сигналу
Фрэнсиса стражники, еще крепче ухватив узника, то ли подвели,
то ли подтолкнули его к виселице и неловко помогли ему
взобраться по лестнице. Потом наверх поднялся палач и накинул
веревку на его шею.
Мы ждали, остановившись ярдах в пяти. Стражники
образовали вокруг виселицы нечто вроде круга. Когда на
осужденного набросили петлю, он принялся громко взывать к
своему Богу. Визгливо-высокий повторяющийся крик: "Рама! Рама!
Рама!", не исполненный, как молитва или вопль о помощи, ни
отчаяния, ни ужаса, но мерный, ритмичный, напоминал удары
колокола. В ответ жалобно заскулила собака. Стоявший на помосте
палач достал маленький хлопчатобумажный мешочек - такие
используют для муки - и надел его на голову осужденному. Но
приглушенный материей звук все равно был слышен: "Рама! Рама!
Рама! Рама! Рама!" Палач спустился вниз и, приготовившись,
положил руку на рычаг. Казалось, проходили минуты. Снова и
снова, ни на миг не прерываясь, раздавались равномерные крики:
"Рама! Рама! Рама!" Начальник тюрьмы, глядя вниз, медленно
водил тростью по земле; возможно, он подсчитывал крики,
отпустив осужденному лишь определенное число их - может,
пятьдесят, может, сто. Лица у всех изменились. Индусы посерели,
как плохой кофе; один или два штыка дрожали. Мы смотрели на
стоявшего на помосте связанного человека с мешком на голове,
слушали его глухие крики: каждый крик - еще один миг жизни. И
все мы чувствовали одно и то же: убейте же его, убейте скорее,
сколько можно тянуть, оборвите этот жуткий звук...
Наконец начальник тюрьмы принял решение. Резко подняв
голову, он взмахнул тростью. "Чало",- выкрикнул он почти
яростно. Раздался лязгающий звук, затем наступила тишина.
Осужденный исчез, и только веревка закручивалась будто сама по
себе. Я отпустил пса, и он тут же галопом помчался за виселицу,
но, добежав, остановился как вкопанный, залаял, а потом
отступил в угол двора. И, затаившись между сорняками, испуганно
поглядывал на нас. Мы обошли виселицу, чтобы осмотреть тело.
Висевший на медленно вращавшейся веревке осужденный носки
оттянуты вниз - был, без сомнения, мертв.
Начальник тюрьмы поднял трость и ткнул ею в голое
оливковое тело, которое слегка качнулось. "С ним все в
порядке",-- констатировал начальник тюрьмы. Пятясь, он вышел
из-под виселицы и глубоко вздохнул. Мрачное выражение как-то
сразу исчезло с его лица. Он бросил взгляд на наручные часы:
"Восемь часов восемь минут. На утро, слава Богу, все".
Стражники отомкнули штыки и зашагали прочь.
Догадываясь, что вел себя плохо, присмиревший пес
незаметно шмыгнул за ними. Мы покинули дворик, где стояла
виселица, и, миновав камеры смертников с ожидавшими конца
обитателями, вышли в большой центральный двор тюрьмы.
Заключенные уже получали завтрак под надзором стражников,
вооруженных бамбуковыми палками с железными наконечниками.
Узники сидели на корточках, длинными рядами, с жестяными
мисками в руках, а два стражника с ведерками ходили между ними
и накладывали рис; созерцать эту сцену после казни было приятно
и радостно. Теперь, когда дело было сделано, мы испытывали
невероятное облегчение. Хотелось петь, бежать, смеяться. Все
разом вдруг оживленно заговорили.
Шагавший подле меня молодой метис с многозначительной
улыбкой кивнул в ту сторону, откуда мы пришли: "Знаете, сэр,
наш общий друг (он имел в виду казненного), узнав, что его
апелляцию отклонили, помочился в камере прямо на пол. Со
страху. Не хотите ли сигарету, сэр? Мой новый серебряный
портсигар, сэр! Недурен, не правда ли? Выложил две рупии и
восемь анн. Отличная вещица, в европейском стиле".
Несколько человек смеялись, похоже, сами не зная над чем.
Шедший рядом с начальником тюрьмы Фрэнсис без умолку болтал,
"Ну, сэр, ффсе прошло так, что и придраться не к чему. Раз - и
готово! Соффсем не ффсегда так бывает, нет-нет, сэр! Помню,
доктору приходилось лезть под виселицу и дергать повешенного за
ноги, чтоб уж наверняка было. Фф высшей степени неприятно!"
"Трепыхался... Уж чего хорошего",- сказал начальник
тюрьмы. "Нет, сэр, куда хуже, если они вдруг заупрямятся.
Помню, пришли мы за одним в камеру, а он ффцепился фф прутья
решетки. Не поверите, сэр: чтобы его оторвать, потребовалось
шесть стражников, по трое тянули за каждую ногу. Мы взывали к
его разуму. "Дорогой,-- говорили мы, подумай, сколько боли и
неприятностей ты нам доставляешь". Но он просто не желал
слушать! Да, с ним пришлось повозиться!"
Я вдруг понял, что довольно громко смеюсь. Хохотали все.
Даже начальник тюрьмы снисходительно ухмылялся. "Пойдемте-ка
выпьем,-- радушно предложил он.-- У меня в машине есть
бутылочка виски. Не помешает".
Через большие двустворчатые ворота тюрьмы мы вышли на
дорогу.
"Тянули за ноги!" - внезапно воскликнул судья-бирманец и
громко хмыкнул. Мы снова расхохотались. В этот миг рассказ
Фрэнсиса показался невероятно смешным. И коренные бирманцы, и
европейцы - все мы вполне по-дружески вместе выпили. От
мертвеца нас отделяла сотня ярдов.
Перевела с английского М. Теракопян
Last-modified: Mon, 20 Jan 1997 06:46:40 GMT
Джордж Оруэлл. Политика и английский
язык
Лондонский ежемесячник "Горизонт", 1945 г.
Большинство людей, которые дали бы себе труд задуматься о современном
английском языке, признали бы, что он в скверном состоянии, но поделать с
этим ничего нельзя. Наша цивилизация разлагается и язык, по общему мнению,
должен разделять ее судьбу. Из этого следует, что всякая борьба против
искажений и неправильностей в употреблении слов - это сентиментальный
архаизм, чудачество - вроде любви к свечам и каретам в век электричества и
авиации. За таким убеждением кроется неосознанная мысль, чтло язык - это
не орудие, которому мы сами придаем форму в зависимости от его назначения,
а нечто растущее само по себе.
Сейчас уже ясно, что обеднение языка должно, в основном, иметь
политические и экономические причины, а не портится просто под дурным
влиянием того или иного писателя. Но следствие может превратится в
причину, усугубляя первопричину и вызывая тот же результат в еще большей
степени, и так до бесконечности. Человек может взяться за бутылку, считая
себя неудачником, и дальше становиться еще горшим неудачником уже из-за
пьянства. Довольно похожий процесс идет и в английском языке. Он делается
все менее точным и все более неряшливым, потому что у нас глупые мысли, а
неряшливость языка способствует появлению глупых мыслей. Но дело в том,
что этот процесс обратим. Современный язык, особенно письменный, полон
дурных привычек, которые распространяются из-за подражания, но если хоть
немного постараться, их можно избежать. Если отделаться от этих привычек,
начинаешь яснее мыслить, а ясность мысли - это необходимый первый шаг к
политическому возрождению, так что борьба с плохим языком - это не каприз
и не исключительная забота профессиональных писателей. Я вскоре вернусь к
этой мысли и надеюсь что ее смысл станет яснее. Тем временем рассмотрим
пять образцов английского языка в его обычном современном виде. Они
выбраны не за то, что особенно плохи, - если бы захотел, я мог бы
процитировать гораздо _б_о_л_е_е_ худшие образцы, - но эти выбраны за то,
что они иллюстрируют различные дефекты мышления, от которых мы сейчас
страдаем. Эти цитаты лишь немного ниже обычного уровня, но служат хорошей
иллюстрацией. Они пронумерованы для удобства последующих ссылок:
(1) "Поистине, я не уверен, не правильно ли говорить, что Мильтон,
который когда-то считался нами не без сходства с Шелли семнадцатого века,
вследствие жизни от года к году все более горестной не стал более
отчужденным основателю секты лицемеров, которую ничто не могло бы
заставить его терпеть." Проф. Гарольд Ласки (Эссе о Свободе Возражений).
(2) "Превыше всего нельзя играть в блинчики на воде, бросая подобно
камушкам коренную батарею идиом, которая предписывает такие оглашенные
сочетания вокабул как "to put up" вместо "tolerate" - примириться или "to
put at a less" вместо "bewilder" - ошеломить". Проф. Ланселот Хобден
(Интерглосса).
(3) "С _о_д_н_о_й _с_т_о_р_о_н_ы_ мы имеем свободныю личность: она по
определению не невропатична, ибо не имеет ни конфликта, ни мечты. Ее
желания, как таковые, прозрачны, ибо они точно те, которые установленное
одобрение удерживают в передней части сознания; другая установленная
модель изменила бы их число и интенсивность; в них мало естественного,
невправимого или опасного для культуры. Но с _д_р_у_г_о_й_ с_т_о_р_о_н_ы_,
самая общественная связь - ничто иное как взаимное отражение этих
самострахующих сущностей. Вспомните определение любви. Разве это не похоже
на малую академию? Где же в нем, этом зеркальном зале, место для личности,
либо для братства?" (Эссе о психологии в "Политика" Нью-Йорк).
(4) "Все "лучшие люди" из фешенебельных клуборв и все бесноватые
фашистские молодчики объединенные общей ненавистью к социализму, в
зверином страхе перед нарастающей волной революционного движения
обратились к средневековым мифам об отравленных колодцах, к провокационным
актам и гнусному поджигательству, чтобы придать вид законности подавлению
пролетарских организаций и настроить мелкую буржуазию на шовинистическую
волну борьбы против революционного выхода из тупика". Коммунистический
памфлет.
(5) "Если еще нужно вдохнуть новую дущу в эту старую страну, то есть
еще одна тернистая и придирчивая реформа, за которую надо взяться и это -
гальванизация и гуманитаризация БиБиСи. Робость говорит здесь о язве и
атрофии души. Сердце Британии еще здорово и бьется, но например, рык
Британского льва в настоящее время подобен голосу Боттома из
шекспировцкого "Сна в летнюю ночь": нежное воркование какого-то грудного
голубка. Новую мужественную Британию нельзя бесконечно чернить в глазах,
вернее в ушах, всего мира декадентской томностью Лэнгам Плейс, бесстыдно
рядящейся под "стандартный английский". Когда в 9 часов раздается голос
Британии, лучше дальше и менее смехотворно слышать честное плебейское
слово, чем снобистское, принужденное, отдающее классной комнатой,
отвратительно безупречное мяукание стыдливых девиц." (Письмо в "Трибюн").
Кроме уродства, которого можно было бы избежать, эти отрывки
объединяются двумя общими свойствами, хотя в них есть и собственные
недостатки. Первая общая черта - затасканность образов, вторая -
отсутствие точности. Либо у писателя есть, что сказать, но он не умеет это
выразить, либо по небрежности он говорит нечто совсем другое, или же ему
все равно, значат ли его слова хоть что-нибудь. Такая смесь туманности и
полнейшей некомпетентности - наиболее заметная черта современной
английской пррозы, особенно политической во всех ее видах. Как только
затрагиваются определенные темы, конкретное расплываетсяв абстрактное и,
по-видимому, никто не способен придуматьоборот речи, который не был бы
затаскан: проза все менее и менее состоит из слов, выбранных за значение,
и все более и более из фраз, сорбранных вместе наподобие типового
курятника. Ниже я приведу с комментариями список различных уловок, к
которым прибегают, когда хотят избежать труда по созданию прозы.
У_м_и_р_а_ю_щ_а_я _м_е_т_а_ф_о_р_а. Только что придуманная метафора
помогает мысли, создавая зрительный образ, в то же время мертвая метафора
(например, железная решимость) воспринимается как обыкновенное слово и
обычно не ведет к потере живости. Но между этими двумя классами находится
свалка поношенных метафор, которые утратили свежесть, но еще имеют
хождение, потому что позволяют строить фразы без всяких усилий. Вот
примеры: твердить на все лады, размахивать дубиной, играть на руку, плечом
к плечу, рассадник... Часто смешивают несовместимые метафоры - верный
признак того, что писателю неинтересно то, что он говорит. У некоторых
расхожих метафор смысл переиначен, но те, кто их применяет даже не
подозревает об этом. В выражении "как молот и наковальня" подразумевают,
что наковальня страдает от молота. Но в реальной жизни всегда молот
разбивается об наковальню, а не наоборот; писатель, который хоть на минуту
задумается о том, что говорит, сразу это увидит и не станет искажать
первоначальный смысл.
О_п_е_р_а_т_о_р_ы _и_л_и _л_о_ж_н_ы_е _г_л_а_г_о_л_ь_н_ы_е
ф_р_а_з_ы_. Они позволяют не трудиться над подборкой подходящих глаголов
и существительных и при этом оснащает любое предложение большим
количеством лишьних слогов, придавая повествованию вид уравновешенности.
Характерные фразы: придавать оперативность, препятствовать успешному
осуществлению, вступать в контакт, дать начало, иметь следствием, заявить
о себе, проявлять тенденцию, служить цели и так далее и так далее.
Лейтмотив - устранение простых глаголов. Вместо того, чтобы оставаться
простым словом, например, разбить, остановить, испортить, починить, убить,
- глагол превращается во фразу, составленную из существительного или
прилагательного, пришпиленных к какому-нибудь глаголу типа "доказать",
"служить", "образовать", "играть", "придавать". Кроме того страдательному
залогу отдается предпочтение, где только возможно, а вместо герундия
применяют существительные (у нас же вместо деепричастий - существительные,
например, "путем рассмотрения" вместо "рассматривая" - прим. Перевод.).
Выбор глаголов обедняется еще и образованием с помощью суффикса -
изировать и приставки де-; а банальные высказывания приобретают
глубокомысленный вид с помощью фразы "не без...". Простые союзы и предлоги
заменяются такими фразами как: "по отношению к", "относительно", "тот
факт, что", "при посредстве", "ввиду", "в интересах", "на основе
гипотезы", а концы предложений спасаются от спада звучными общими местами
типа "чрезвычайно желательный", "нельзя не упомянуть", "развитие, которого
следует ожидать в ближайшем будущем", "что заслуживает серьезнейшего
внимания", "приведенный к успешному завершению", и т.д.
П_р_е_т_е_н_ц_и_о_з_н_ы_е _в_ы_р_а_ж_е_н_и_я_. Слова такие как:
"феномен", "элемент", "индивидуум", "объективный", "категорический",
"эффективный", "виртуальный", "основной", "первичный", "способствовать",
"составлять", "демонстрировать", "эксплуатировать", "утилизировать",
"ликвидировать" используются, чтобы приукрасить простое утверждение и
придать вид научной беспристрастности предвзятому суждению. Прилагательные
"эпохальный", "исторический", "незабываемый", "триумфальный", "вековой",
"неизбежный", "неумолимый", "подлинный" придают достоинство грязным
событиям международной политики; если нужно прославить военные действия,
описание приобреиает архаическую окраску, характерные слова при этом: меч,
щит, бронированный кулак, твердыня, оплот, горнило, клич. Для придания
лоска культуры идут в ход иностранные слова..., но за исключением полезных
сокращений i. e. (т. е.), e. g. (например) и etc. (И т. д.) английский не
нуждается в тех сотнях иностранных фраз, которые в нем бытуют. Плохие
писатели, а среди них особенно ученые, политики и социологи почти всегда
считают, что латинские и греческие слова благороднее своих и поэтому сотни
ненужных слов - мелиорация, нелегальный, и т. п. отвоевывают позиции у
своих исконных синонимов. [Интересным примером может служить судьба
названия цветов: с недавнего времени домашние английские названия
вытесняются греческими. Трудно определить практическую причину этой моды;
по-видимому, это смутное представление, что греческое слово изящнее.
Жаргон, присущий марксистской литературе (гиена, палач, мелкая буржуазия,
лакей, охвостье, бешеная злоба, белая гвардия и т. п.) состоит
преимущественно из слов и выражений, переведенных с русского, немецкого
или французского; но при этом обычный метод фабриковки новых слов - взять
латинский или греческий корень, подобающую приставку, и если нужно,
формацию с суффиксом - ировать. Часто проще составить такое слово, чем
подыскать родное слово такого же значения (дерайонировать, нефрагментарный
и т.д.). Общий результат - усиление неряшливости и туманности.}
Б_е_с_с_м_ы_с_л_е_н_н_ы_е _с_л_о_в_а_. В некоторых видах литературы,
особенно критической и литературоведческой, стало обычным появление
длинных отрывков почти совершенно лишенных смысла. [Пример: "Католичность
восприятия и образов Комфорта, странно Уитмановское по своей сфере, почти
диаметрально противоположное по эстетическому побуждению, продолжает
возбуждать трепещущий воздушный намек на жестокую и неумолимо безмятежную
безвременность..." (" Поэтри Квортерли")]
Слова: романтичный, пластичный, ценности, человечный, мертвый,
сентиментальный, природный, жизненность применяются в критической
литературе без смысла, они не только не указывают на какой бы то ни было
объект, который можно обнаружить, но и от читателя едва ли ожидают того
же. Как один критик пишет: "Выдающаяся черта работы мистера Икс - свойство
живости", в то время как другой пишет: "В работе мистера Икс немедленно
поражает его специфическая мертвенность", то читатель воспринимает это
просто как разницу во мнениях. Если бы вместо жаргонных слов "живость" и
"мертвенность" стояли слова вроде черный и белый, он сразу бы понял, что
язык здесь использовали неверно. Подобным же образом злоупотребляют
множеством политических слов. Слово "Фашизм" сейчас не имеет смысла кроме
"чего-то нежелательного". Слова "демократизм", "социализм", "свобода",
"патриотизм", "реальный", "справедливость" все имеют по нескольку
различных значений, которые нельзя примирить друг с другом. В случае же со
словом "демократия" не только не существует согласованнго определения, но
даже попыткам его составить противятся все стороны. Почти повсеместно
чувствуется, что, когда мы называем страну демократической, мы ее хвалим,
в результате защитники любого режима утверждают, что он демократический и
боятся, что им, возможно, придется отказаться от этого определения, если к
нему будет привязано одно определенное значение. Слова такого рода часто
употребляют с сознательной нечестностью. То есть, человек, который их
применяет, вкладывает в них свой частный смысл, но позволяет слушателям
думать, что он имеет в виду нечто совсем другое. Такие заявления как:
"Маршал Петен - истинный патриот", "Советская пресса - самая свободная в
мире", "Католическая церковь против преследований" почти всегда делаются в
целях обмана. Вот еще слова, которые имеют изменчивое значение и в
большинстве случаев применяются бесчестно: класс, тоталитаризм, наука,
прогрессивный, реакционный, буржуазный, равенство.
Сейчас, когда я составил каталог мошенничеств и извращений, позвольте
мне дать еще один пример того, к чему они ведут. На этат раз по своей
природе он должен быть воображаемым. Я собираюсь перевести отрывок,
написанный хорошим языком на совремменный наихудшего сорта. Вот всем
известный отрывок из Экклезиаста:
"И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается
успешный бег, не храбрым победа, не мудрым хлеб, и не у разумных
богатство, и не искусным благорасположение, но время и случай для всех
их".
Вот этот же отрывок на современном языке: "Объективное рассмотрение
современных условий вынуждают придти к заключению, что успех или провал в
конкурирующей деятельности не имеет тенденции к соразмерности со
внутренними способностями, но что следует неизменно учитывать значительный
элемент непредсказуемого".
Это пародия, но не такая уж грубая. Например, вышеприведенный
экспонат (3) содержит несколько кусков языка того же рода. Можно увидеть,
что я не сделал полного перевода. Начало и конец предложения довольно
близки к значению в оригинале, но середина конкретной иллюстрации - бег,
победа, хлеб - растворяются в туманной фразе "успех или провал
конкурирующей деятельности". Так и должно быть, потому что ни один
современный писатель описываемого рода, ни один способный писать фразы
типа "объективное рассмотрение современных явлений" не сможет
сформулировать мысль столь точно и подробно. Все стремление современной
прозы - прочь от конкретности. Теперь более подробно проанализируем эти
два предложения. Первый (на английском) содержит сорок девять слов и
только шестьдесят слогов, и все слова взяты из повседневной жизни. Второй
содержит тридцать восемь слов из девяноста слогов: восемнадцать из них
имеют латинские корни, а одно - греческое.
В первом отрывке шесть ярких образов и только одно выражение
"искусным благорасположение" можно назвать неопределенным. Во втором нет
ни одного свежего, привлекающего внимание образа, и несмотря на свои
девяносто слогов оно дает лишь укороченный вариант мысли, содержащейся в
первом. Однако несомненно, что именно второй тип предложения уверенно
завоевывает современный английский. Я не хочу преувеличивать. Такой способ
выражения еще не повсеместен и всходы простоты будут прорастать и на самых
плохих страницах. Но все же, если вам или мне придется написать несколько
строк о неустойчивости человеческой судьбы, мы, вероятно, напишем нечто,
приближающееся к моему пародийному варианту, а не к Экклезиасту.
[ конец отсутствует ]
Last-modified: Mon, 14 Feb 2000 17:45:30 GMT
Закладка в соц.сетях
