Жанр: Научная фантастика
Счастливая звезда (Альтаир)
...лся над экраном.
Женя и Митяй прибежали вслед за Набатниковым и увидели, как парашют,
надуваясь, будто парус, скользил по экрану. Мелькали пересекающиеся линии
натягиваемых строп. Среди них показалась темная фигура в комбинезоне. Это
была Зина, ее узнали по белому шлему. Неопытная парашютистка никак не
могла совладать с ветром; он, будто забавляясь, тащил ее по камням, а Зина
неумело подтягивала стропы, стараясь погасить парашют.
Никто из присутствующих в палатке не понимал, чем вызван столь
необдуманный прыжок. У Зины характер стойкий, она никогда не отличалась
сумасбродными поступками, вроде некоторых ее друзей (скажем, точнее:
Левы и Вадима). А если так, то, значит, у Зины были серьезные основания
к прыжку.
Как помочь ей освободиться от парашюта? Никого нет поблизости.
Подчиняясь приказу, все уже давно покинули площадку.
Усиков бросился к выходу, хотел бежать к Зине, но Афанасий Гаврилович
остановил его и по телефону дал команду дежурным взрывникам немедленно
спуститься на площадку. Им ближе всех - один из наблюдательных пунктов
находился на горе.
Зина справилась наконец с парашютом, - он послушно улегся у ее ног, -
но когда хотела подняться, покачнулась вдруг и бессильно опустилась на
землю. Снова приподнялась и, схватившись за колено, упала.
Все это было четко видно на экране. В полном молчании застыли студенты,
каждый из них понимал, что Зина серьезно повредила ногу, может быть,
сломала, но об этом не хотелось думать - просто растяжение жил. Однако
болью сжимается сердце, когда видишь, что Зина вновь и вновь повторяет
бесплодную попытку подняться на ноги.
Стоя с телефонной трубкой и пристально глядя на экран, Набатников
звонил врачу и никак не мог найти объяснения поступку Зины. Всякие бывают
люди, иной выкинет такую штуку, что только диву даешься. Но Зина? Ведь ее
характер он будто бы изучил до тонкости там еще, на теплоходе. Нет, она не
способна на эксцентричную выходку. В чем же дело?
Женя первым попытался это объяснить. Якобы Зина хотела предупредить,
чтоб повременили со взрывом.
- Может, кто остался поблизости?
- Ерунда! Каждый куст проверен. Кроме того, она могла бы сбросить
вымпел, дать сигнальную ракету. К чему же ноги ломать...
Набатников раздражался, когда ему мешали работать. А сейчас так и
получилось - непредвиденная помеха, из-за которой откладывался опыт,
влекла за собой изменение дальнейших планов.
Журавлихина поддержал Митяй.
- Как хотите, Афанасий Гаврилович, - рассудительно сказал он, - на
такую штуку Зина могла решиться только в крайнем случае. Мы же ее знаем.
Лева заикался от волнения, на висках его выступили капли пота.
- Да, да... Это самое... Верите вы мне или нет, но... это самое...
думаю... чья-то жизнь в опасности, - с трудом вытащил он из себя эти
слова, но тут же пожалел.
Надо бы внимательнее смотреть на экран и, главное, поточнее
настроиться, что и сделал Митяй. На сером фоне скалы поблескивала антенна,
а рядом различались контуры хорошо знакомой Леве "керосинки".
Зина силилась подобраться к ней. Волоча больную ногу и опираясь на
локоть, она цеплялась за камни, кустики травы, затем подтягивалась и снова
искала точку опоры.
Наконец Зина у цели, торопливо, но осторожно отсоединила батареи,
сложила антенну и, сунув Димкину "керосинку" в широкий карман комбинезона,
посмотрела на часы.
Сверху по склону спускались люди с санитарными носилками.
* * * * * * * * * *
- Хоть убей, ничего не пойму! - возмущался Набатников, сидя возле Зины
в палатке медпункта. - Неужели это ваш первый прыжок?
Зина опустила глаза в знак утверждения. Ей не хотелось пояснять, что ни
в аэроклубе, ни потом, уже когда она стала работать в лесной авиации, у
нее не было ни малейшего желания совершить хотя бы единственный
тренировочный прыжок. Она его попросту боялась, за что сейчас и
поплатилась, приземлившись в совсем не подходящих для первого прыжка
условиях. Будь у нее опыт, не повредила бы ногу. К счастью, как определила
медсестра, это оказался не перелом, а растяжение связок, но вряд ли Зине
разрешат летать в ближайшие недели. Страшно обидно. А все-таки поступила
она правильно, и Афанасий Гаврилович должен это понять.
- Очень больно? - спросил Набатников, поправляя подушку, где лежала
забинтованная нога. - Потерпите, сейчас Медоваров привезет хирурга.
Простите, Зина, но такие поступки не оправдываются даже молодостью лет.
Ох, уж эта мне романтика! У некоторых она так и прет наружу, как
перебродивший квас. Выбивает пробки, рвет бутылки. А все попусту. Ну да
ладно, потом поговорим.
Набатников тяжело приподнялся, Зина его удержала и, морщась от боли,
призналась:
- Что там говорить, виновата. Приму наказание по заслугам. Но я ничего
другого не могла придумать... Так же, как тогда, с золотыми зайцами.
- Там вы ничем не рисковали. А здесь неизвестно, как бы мог закончиться
прыжок на скалы. Опытные парашютисты и то не стали бы испытывать свою
судьбу в подобных условиях. Конечно, если нет крайней необходимости.
- У меня она была.
- Ошибаетесь, Зина. Вы не получали от командира боевого приказа. А
здесь я командир.
- Но бывает же, когда человек действует по своей инициативе.
- Никто этого права у вас не отнимает. Но сейчас ваш риск никому не
нужен. Вот если бы дело касалось спасения человеческой жизни, а не
какого-то - пусть даже ценного - аппарата, то ваш поступок оправдать
можно. - Афанасий Гаврилович ласково и в то же время испытующе посмотрел
на Зину. - К слову сказать, бывает и так, когда самые загадочные поступки
объясняются... сердечными мотивами.
Зина облизала пересохшие губы.
- Ко мне это не относится, Багрецов для меня такой же товарищ, как и
Журавлихин, Митяй, Лева. С вами я вполне откровенна. Не считайте меня
чересчур сердобольной. Есть люди, которые ради друзей в лепешку
расшибутся, стараясь угодить. Они предупредительны, ласковы, посылают
поздравительные телеграммы и подарки, провожают и встречают, оправляются о
здоровье родственников... Ну, в общем - хорошие люди. Можно им
позавидовать. А у меня, видно, характер дурной, да и воспитание хромает.
Всех своих одноклассниц растеряла, говорят, что я черствая,
невнимательная, не целуюсь при встречах, не меняюсь с подружками платьями,
не каждой рассказываю о самом сокровенном. Считают эгоисткой, и я им
неприятна. А я очень люблю хороших людей и никогда не требую особенного к
себе внимания. Зачем? Я знаю ему цену. Говорят, что друзья познаются в
беде. Это не очень верно. Почему только друзья, а не все, пусть даже
незнакомые, люди? К примеру, Багрецов. Я видела его раза четыре. Парень
как парень, но упорный, честный. Вы думаете, я игрушку его спасала? Труд
его? Конечно, нет. Изобретатели - народ упрямый. Еще год посидит - и
сделает аппарат в десять раз лучше. Почему же прыгнула?
Кстати, вы не представляете себе, как это страшно! - Зина вздрогнула и
по-ребячьи, зажмурилась. - Летать могу, а прыгают пусть другие, отчаянные.
Но тут у меня был крайний случай. Пришлось спасать - нет, не жизнь, а то,
без чего не может жить человек. Честное имя!
- Багрецова?
- Да.
- Смело сказано! Однако, думаю, преувеличиваете.
- Нисколько. Допустим, после того как вы сами убедились, что аппараты
Багрецова не работают, а ваш помощник всякими правдами и неправдами
постарался его очернить, называя шарлатаном и другими нелестными
прозвищами, вдруг к вам является Багрецов и говорит, что радиостанция
погибла под обломками скалы. Вы поверите ему? Или согласитесь с
Медоваровым?
- Вопрос резонный. Но при чем тут Медоваров? Ради спасения чести своего
товарища вы очертя голову прыгаете с самолета и тут же, не стесняясь,
походя, ставите под сомнение честное имя солидного и уважаемого человека.
- А если я не верю вашему Медоварову вот ни на столечко? - Зина
показала кончик пальца. - Может быть, я злая и глупая девчонка, - она
покраснела от негодования, вспомнив все, что ей рассказывал Вадим о
поведении Толь Толича, - но я не могла допустить, чтобы он улыбался. И
подло... да, да, подло радовался чужому несчастью... Этой радости я никому
не прощаю...
Она чужая, черная...
Афанасий Гаврилович внимательно посмотрел на Зину. "Черная радость"?
Определение довольно точное. В наш светлый мир, как черная краска,
просочилась она из прошлого. Есть еще люди, которых радует не голубое
небо, а тучи, нависшие над головой соседа. "Слыхали, Иван Иванович
поскользнулся - чего-то там недоглядел, проштрафился. Снимут. Это уж как
пить дать". И человек радуется черной, не нашей радостью.
- Разрешите, товарищ начальник, - послышался голос Толь Толича, голова
его осторожно просунулась в палатку.
Набатников повернулся и нетерпеливо спросил:
- Где же хирург?
- Не беспокойтесь, Афанасий Гаврилович. - Толь Толич вошел и
подчеркнуто вежливо доложил: - Ваше приказание выполнено. Врач уже здесь,
руки моет.
А как чувствует себя больная? - Он приблизился к кровати. - Ножку
повредили, золотко? Где же это вас угораздило?
Любопытство Медоварова было вполне естественным. Он ничего не знал о
прыжке Зины, так как в это время находился в нескольких километрах от
лагеря, где встречал машины с вновь прибывающими грузами. Приехав в лагерь
за несколько минут до взрыва, Медоваров сразу же получил распоряжение
Афанасия Гавриловича мчаться в Малые Курнаки за хирургом.
Расспрашивать о несчастье было некогда, вот почему Толь Толич оказался
в абсолютном неведении, он даже не догадывался, где и как Аверина
повредила ногу. Может, упала, оступилась? Всякое случается. "Ничего, будет
умнее, - сказал он себе, нисколько не сожалея, а даже радуясь, что упрямая
девица надолго оставит свои причуды. - Слишком уж требовательна.
Каждый день новые претензии. Теперь полежит, успокоится. Вместо
девчонки пришлют настоящего летчика, постарше да попокладистее. Он должен
понимать, что с начальством надо жить в мире. А эта глупа,
неосмотрительна". Толь Толич бросил взгляд на Зину, осторожно, из-под
бровей, боясь, чтобы не прочла она мелькнувшего в глазах торжества.
Ни Афанасий Гаврилович, ни Зина будто и не слышали вопроса Медоварова.
Стоит ли сейчас объяснять причину прыжка? Ничего же толком не поймет.
Усмехнется - и все.
- Заскочил на почту, - между тем рассказывал Толь Толич. - Захватил
телеграммы, - он протянул их Набатникову. - Лично вам есть. Из дому,
наверное, от супруги...
Афанасий Гаврилович недовольно взял телеграммы и положил на колени. В
палатку вошла сестра в белом халате.
- Хотят вас видеть, профессор, - робко сказала она. - Говорит - срочное
дело.
- Кто там еще?
- Не знаю. Молодой такой, высокий, курчавый... Беспокойный.
- Понятно. Зовите.
Багрецов остановился у входа. Бледный, с дрожащей нижней губой, он был
весь выражением глубокого отчаяния и невыразимой тоски. Уже ничто в мире
его не утешит. В руках он держал одинокую, теперь ненужную радиостанцию.
Когда Зина поднялась в воздух, Вадим долго смотрел на исчезающую в
облаках точку самолета, затем, до боли в сердце тяжело вздохнув,
направился в лагерь. На часах было ровно два. Должно бы все закончиться,
но взрыва почему-то не слышно. Промелькнула слабая тень надежды: он еще
успеет добежать - взрыв скалы отложен. Вадим не разбирал дороги, падал,
спотыкаясь об острые камни, катился вниз по склону.
Его задержала охрана. Напрасно он доказывал, что ему необходимо быть в
лагере именно сейчас, сию минуту. Круглолицый молоденький лейтенант-казах,
вызванный на место происшествия, очень сочувствовал технику, но не имел
права нарушить приказ - сигнала отбоя не было и взрыв мог произойти
незамедлительно.
Так оно и случилось. В горах загрохотал гром, потемнел горизонт от тучи
взметенной земли, я сразу потемнело в глазах Багрецова. Конец.
На несгибающихся ногах, как на ходулях, он подошел к лагерю и увидел,
что скалы нет, она осела. За ней открывалась цепь гор, похожих на сизые
облака.
Прежде всего он должен найти Набатникова. Сказали, что начальник
экспедиции в медпункте.
Войдя в палатку, Багрецов не заметил Зину - ее загораживала полная
фигура Медоварова. Он приветливо улыбался Вадиму и, взглядом указав на
радиостанцию, спросил:
- Ну как, теперь наладили? Вторая тоже хорошо работает?
- Второй... нет, - выдавил из себя Багрецов и порывисто повернулся к
Набатникову. - Разрешите уехать? Мне здесь делать нечего.
Набатников сурово сдвинул брови.
- Есть у вас здесь дело или нет, судить буду я. Какую дальность вы
получили?
- Пятнадцать километров. Но доказать не могу. - Вадим протянул ему
коробочку с болтающимися наушниками. - Осталась только одна.
Толь Толич мягко, по-кошачьи, подошел ближе.
- А я вам что говорил, Афанасий Гаврилович? Мышка бежала, хвостиком
вильнула - и скатилось в пропасть золотое яичко. А может, взрыв виноват?
- Толь Толич с притворной отеческой нежностью взглянул на Вадима. -
Догадался?
- Обрадовались? - вспылил Багрецов и, как бы опомнившись, уронил голову
на грудь. - Ну да, теперь смейтесь. Теперь уже все равно. Все равно, -
механически повторял он. - Оставил включенной... там... за ящиками...
Взрыв... Ничего не знал...
Набатников предупреждающим жестом остановил его и обратился к
Медоварову:
- Я же вас просил осмотреть площадку. Неужели не заметили радиостанцию?
- Удивляюсь я вам, Афанасий Гаврилович, - обиженно проговорил Толь
Толич. - Кажется, я всегда точно выполнял ваши приказания. Никакой
радиостанции за ящиками не было. - И добавил с ласковой укоризной: -
Доверчивы вы, товарищ начальник!
- Возможно, - хмуро согласился Набатников, затем нагнулся, открыл
дверцу белой больничной тумбочки и вытащил радиостанцию. - Действительно,
не знаешь, кому верить, - сказал он, протягивая ее Толь Толичу.
Медоваров смотрел на нее как на привидение, переводил взгляд на другую,
в руках Багрецова, и не понимал, не верил в неожиданное воскресение. Нет
ее, нет, она погибла под обломками!
Примерно так же смотрел на нее Вадим, только в глазах его вместе с
изумлением светилась радость. А Толь Толич не знал, куда их девать, чтоб
начальник не прочел в них страха.
Быстро смекнув, в чем дело, Медоваров стал оправдываться:
- Ума не приложу - почему я ее не заметил? Замотался совсем. Ну, да
ладно. Рад за вас, молодой человек, - как ни в чем не бывало похлопывал
его Толь Толич по плечу. - Видно, вам девушку придется благодарить. - Он
ловко скользнул в сторону, и Вадим очутился перед Зиной.
Толь Толич был хитер, сообразителен. Ничего еще толком не знал, но уже
догадывался, что спасение радиостанции не обошлось без участия Авериной,
которая весьма благоволила к мальчишке Багрецову, была с ним заодно,
впрочем, так же как и почтенная троица дружков его. "Один против них не
попрешь", - думал он еще раньше, а сейчас пришлось убедиться на деле.
Слезы выступили на глазах у Вадима. Если Толь Толич мог предполагать,
что Зина спустилась за радиостанцией по горному склону, то Вадиму было
доподлинно известно, каким путем она оказалась на площадке. Слезы радости
и боли - он увидел забинтованную ногу - мешали говорить ему.
Слава благодарности, какие-то далекие и чужие, теснились в сознании,
подступали к горлу и тут же замирали, будто пугаясь, что здесь они лишние,
никчемные.
Сам не зная, что делает, Вадим наклонился низко-низко, взял обе руки
Зины, исцарапанные, в желтых пятнах иода, и прижался к ним губами.
Толь Толич понимающе подмигнул Набатникову, хихикнул в кулак: дескать,
вот оно в чем дело.
Твердо сжимая губы, Набатников вывел из палатки все еще ухмыляющегося
Толь Толича и там, оглянувшись, не слышит ли кто, сказал:
- Паршивый вы человек, Медоваров... Сейчас убедился.
Глава 7
"СОБСТВЕННОЕ ЖЕЛАНИЕ"
Заболел Лева Усиков. Щеки его горели, пульс как в лихорадке, ночью -
холодный пот и бессонница. Болезнь эта называлась нетерпением.
Ровно через неделю - атомный взрыв. Через неделю на контрольных пунктах
института телевидения и в Академии наук люди увидят, как силой атома,,
вскрываются земные недра. А чей передатчик в этом будет участвовать?
Студенческого научного общества, активным членом которого состоит Лева
Усиков. А кто устанавливал этот аппарат на горе? Кто проверял его и скоро
будет обслуживать первую в мире сверхдальнюю телепередачу без кабелей и
промежуточных точек? Конечно, он, Лева Усиков, и его друзья.
Член студенческого научного общества старался быть объективным и,
несомненно, отдавал должное инженерам Пичуеву, Дерябину и лаборантке Наде,
без них ничего бы не получилось. Кроме того, в организации этой передачи
не последнее место занимал и Бабкин. Рановато еще называть до крайности
простое его предложение "системой Бабкина", но, видно, парень он
головастый, от него многое надо ждать. Кого еще следует вспомнить из
радистов? Конечно, Димку Багрецова. Разве не он помог найти "Альтаир"?
Кроме того, преодолевая все препятствия, Димка в конце концов добился
своего, и сигнал о взрыве будет передан через его "керосинку". Не
маленькая честь для молодого изобретателя! "Кстати, надо попросить у него
схему, - завязывая на платке узелок, подумал Лева. - Разберем ее в научном
обществе. А может быть, сделаем что-нибудь похожее. Но только без ламп, на
кристаллических триодах".
Афанасию Гавриловичу так понравился Димкин карманный телефон, что он
только им и пользовался. Телефон работал прекрасно, и где бы Афанасий
Гаврилович ни находился, он был постоянно связан с лагерем, откуда, через
специальный радиоузел, мог говорить со всеми наблюдательными пунктами и
производственными группами.
Журавлихин томился, вроде Левки. Нельзя же по десять раз в день
проверять абсолютно надежно работающие аппараты. А другого дела не было.
Впрочем, его не было и у физиков, и у геологов, у кинооператоров, у
всех специалистов, которые закончили подготовку аппаратуры и сейчас ждали,
когда прибудет комиссия Академии наук.
Нетерпеливое волнение Усикова передавалось и его друзьям. Он суетился,
бегал, сверкая голыми пятками в рваных тапочках. Здесь, на каменистых
склонах, погибли уже две пары. Острые камни прорезали подошву, носки
протирались. Купленные Митяем бумажные брюки запестрели как бы
нарисованными уголками, - Левка зашивал дырки, торопливо и неумело, через
край, черными толстыми нитками.
Митяй придирчиво проверял телевизор. Достал у телевизионных техников
три запасных аккумулятора, на всякий случай выпросил несколько радиоламп и
успокоился. В тени деревьев, на свежем воздухе, так хорошо спится!
Но это смотря кому. Журавлихин, например, не уснет. Он по-прежнему
думает о жизни, мучается, старается осмыслить по-своему некоторые поступки
знакомых и друзей. Так ли надо жить? Вчера об этом был разговор с
Багрецовым и Зиной. Вспомнили Афанасия Гавриловича, он правильно
определил, в каких случаях человек может пойти на риск: защита родины,
спасение жизни, бывали случаи, когда комсомольцы бросались в огонь, спасая
колхозный скот, вступали в борьбу с волками. Всем известен героизм
советских людей в борьбе со стихией, лесными пожарами, наводнениями. Во
имя славы родины летчики совершали трудные перелеты. Во имя науки и блага
человечества ученые поднимались в стратосферу, опускались на морское дно,
прививали себе страшные болезни...
Разговор был откровенный. Зина, вероятно из скромности, - как-никак, а
речь шла о ее поступке, - доказывала, что защита чести Багрецова здесь
играла меньшую роль, чем стремление к справедливости. Нельзя было
допустить торжества "черной радости" Толь Толича.
После безрезультатного спора с друзьями Женя обратился к Афанасию
Гавриловичу и спросил, правильно поступила Зина или нет.
- Да что вы, батенька! - Набатников высоко поднял брови, рассмеялся. -
Ведь это дело тонкое. Нельзя каждый поступок, подсказанный сердцем,
втиснуть в правила для пассажиров.
Он взял Журавлихина за плечи и доверительно сказал, что ему думается
так: при оценке любого, пусть даже мелкого, поступка надо бы поглядеть на
него с высоты нашего великого завтра, тогда можно задать себе вопрос:
на пользу, мол, это человечеству или нет?
Женя попробовал оценить Зинин поступок именно с этих высоких позиций,
пришел к выводу, что она не могла поступить иначе, и тут же спросил:
- А правда, что Зине от вас досталось?
Набатников хитро улыбнулся.
- Ну, не без этого. За одно - честь и хвала, а за другое взыщем. Вы
главного не заметили, Женя... - И он заговорил о том, какими изумительными
становятся наши советские люди, какими совершенными. - Живой пример -
Зина. Она не может спокойно говорить о Медоварове, хотя лично ей он ничего
плохого не сделал. Человек как человек, с недостатками. И она их не
прощает.
- А вы? - в упор спросил Журавлихин, но не смутился: это разговор
товарищей.
- Тоже не прощаю, - коротко ответил Набатников, подумав, что в данных
условиях не совсем удобно обсуждать моральные качества своего помощника.
Здесь он является непосредственным начальником как Жени, так я его
друзей.
На место будущего взрыва прилетел Пичуев. Институт, где он работал, и,
главное, Академия наук придавали особое значение готовящейся телевизионной
передаче. Это пока первый опыт, но скоро должны быть организованы передачи
из других мест. А сейчас необходимо учесть все особенности нового
применения телевидения.
Вячеслава Акимовича всегда тянуло к показу достижений нашей науки, и он
считал, что телезрители будут благодарны за такие увлекательные программы.
Среди радиослушателей пользуется успехом передача "По театрам и концертным
залам Москвы". А почему бы не организовать телевизионную передачу "В
научных институтах страны"? Сейчас это становится возможным.
Для начала телезрители, правда, пока еще немногие, могут увидеть
результат работы одного из институтов - атомный взрыв, вскрывающий недра.
Скоро таких зрителей будут десятки миллионов. Помимо кабельных и
радиорелейных линий, связывающих города, вполне возможно, что не один
диск, а несколько летающих зеркал поплывут над страной. Тогда для
телевидения исчезнут расстояния.
Студенты были особенно рады Вячеславу Акимовичу. За это время у них
накопилось множество всяких технических вопросов; трудно осваивалась новая
оптика, антенна оказалась малоэффективной. Помощь опытного инженера была
очень кстати. Но это дело пятое. Главное то, что "Альтаир"
признан не какими-нибудь студентами-биологами, а специалистами
телевидения и кое-кем из видных представителей Академии наук. Наряду с
профессиональной аппаратурой будет работать и "Альтаир". Честь не
маленькая для ребят.
Сразу же после того, как Пичуев осмотрел и одобрил подготовительные
работы студентов, они потащили его знакомиться с Зиной. Вполне естественно
- друг и чуть ли не самый знаменитый человек в лагере.
А у Зины страшно ныла нога, не могла пошевелить ею, поэтому в
знакомстве с московским инженером никакого удовольствия не было. Вот уж не
вовремя эти визиты вежливости!
Когда вместе с Пичуевым друзья покинули палатку, Зина туго затянула
тяжелый узел волос, вытащила из-под подушки карманное зеркальце и
посмотрела на свое осунувшееся, бледное лицо. "Что он нашел хорошего? -
спрашивала Зина, хмурилась и злилась на себя. - Глупо получается и уж
очень по-бабьи. Взглянул человек повнимательнее, и ты уже растаяла. И
Виктор смотрел так же... Все одинаковы. Все".
Зина уткнулась в подушку и лежала так долго-долго. Встреча с московским
инженером словно опалила ее, заставила вспомнить и волжские берега, и все,
что вспоминать не хотелось.
Как бы люди ни вышучивали "любовь с первого взгляда", Пичуев вскоре
убедился, что она все-таки существует. Раньше он думал о такой внезапной
любви с усмешкой - в сказках и не то еще бывает. Конечно, юнцам она
незнакома, - разве Лева Усиков может отличить призрачную любовь от
настоящей? А Вячеслав Акимович не сомневался, что любовь его к Зине
настоящая, просто потому, что другой у него никогда не было и ему не
восемнадцать лет. Значит, ошибка невозможна.
Он ревностно скрывал это от ребят, думая, что никто ничего не замечает.
В экспедиции у него было очень много работы, но от того же Левы Усикова
или Митяя не укрылись некоторые любопытные детали. Весьма странно, что
Вячеслав Акимович мог часами рассказывать летчице о новейших успехах
телевидения. Однако Леву это еще не так удивляло. "Зин-Зин скучно, - решил
он. - Попробуйте при ее активном характере вылежать несколько дней без
движения. Вот и приходится Вячеславу Акимовичу ее развлекать".
Удивительным казалось другое. Все, что рассказывал инженер, Зин-Зин
давно уже слышала от студентов. Лева недоумевал: почему она, такая
прямолинейная и смелая, не скажет: "Извините, Вячеслав Акимович, ваши
лекции не открывают мне новых горизонтов. Мои друзья уже неоднократно
излагали этот научный материал, а кроме того, для иллюстрации пользовались
еще соответствующей аппаратурой". Наоборот, Зина поощряла лекционную
деятельность инженера и даже задавала ему, с точки зрения Левы, довольно
глупые технические вопросы, будто она абсолютный профан в радиотехнике. К
чему все это, непонятно. Лева попросту растерялся. Тут кроется еще одна
тайна, перед которой наука бессильна.
Но вскоре и он и все его друзья простили невинную хитрость Зины,
заметив, что после вступительных лекций инженер вполне освоился, разговор
перешел на общие темы, и вполне возможно - когда Зин-Зин и Вячеслав
Акимович оставались одни, затрагивались темы и личного порядка.
Набатников отложил свой опыт еще на несколько дней. Для некоторых
обобщений нужны были дополнительные материалы из Москвы, где летающий диск
не раз достигал своего потолка и мог часами висеть в пространстве.
В это время на Земле сотрудники института, где работал Набатников,
следили за экранами, на которых были видны сложные явления распада
вещества. Что-то в них заинтересовало Афанасия Гавриловича, он потребовал
новой проверки, но уже в других, измененных условиях.
Это как нельзя лучше устраивало Дерябина. Вместе с инженерами Института
электроники и телевидения он поставил своеобразный рекорд дальности приема.
Однажды Набатников, Пичуев и все, кто был заинтересован
...Закладка в соц.сетях
