Жанр: Научная фантастика
Последний полустанок
...ам НИИАП. Непонятно, зачем он
взял с собой Аскольдика? Вряд ли от него будет какая-нибудь польза в
Ионосферном институте.
У Серафима Михайловича были особые причины для недовольства. Аскольдик
завладел местом рядом с Нюрой, и Пояркову пришлось сидеть одному в самом
конце самолета, или, вернее, аэрологической лаборатории, которая
использовалась в НИИАП для всевозможных испытаний.
Медоваров тоже недоволен, но по другим, не личным, а общественно
значимым причинам. Представьте себе такую наглость: сегодня вечером, перед
самым отлетом, поднимаясь по лесенке в эту самую летающую лабораторию с
надписью "НИИАП", он обнаружил приписанные карандашом буквы "ЧХИ".
Получается что-то уж очень обидное и безобразное: Научно-испытательный
институт АПЧХИ!
Он знал, чьи это штучки. Схулиганил кто-то из молодых летчиков. Им на
все начихать. Разве они что понимают? Разве они могут оценить широту и
многообразие тематики НИИАП?
Насчет этой тематики у Пояркова было свое мнение. Работая в
конструкторском бюро, тесно связанном с заводами, Поярков никак не мог
примириться с мыслью, что "Унион" загнали в маленький тупичок с
полустанком, именуемым "НИИАП".
Все, что здесь делалось, конструктору казалось нелепым и
фантастическим. Не только аэрологические приборы испытывались на высоте,
но и другие объекты.
Поярков не понимал, зачем в самолет грузили гусей. Наверное,
какой-нибудь аспирант взял на себя серьезную и трудную тему: "Методика
определения возможности акклиматизации гусиных пород в условиях
кислородной недостаточности".
Несмотря на то что НИИАП был институтом испытательным, к тому же
техническим, будущие кандидаты самых различных отраслей науки обосновались
здесь довольно прочно. Еще бы, такая великолепная экспериментальная база!
Наблюдая, как несколько раз в неделю в аэрологическую лабораторию
носили горшочки с сеянцами, Поярков усмехался. Все ясно. Значит, готовится
диссертация на степень кандидата сельскохозяйственных наук. Будущий
кандидат выбрал себе актуальную тему о разведении льна-долгунца на горных
пастбищах.
У Пояркова возникали эти ассоциации в связи с многочисленными
фельетонами, посвященными деятельности карликовых научных институтов. А
кроме того, сам Поярков коллекционировал, как курьезы, некоторые вырезки
из газет, где объявлялись темы диссертаций. Не надо также забывать, что
Поярков - инженер, и ему была свойственна некоторая недооценка сугубо
научной работы, что среди инженеров встречается довольно часто.
* * * * * * * * * *
Набатников и Дерябин считали, что сегодня ночью на ракетодром
Ионосферного института прилетят главный конструктор "Униона" Поярков,
лаборантка Мингалева, инженер-механик, врач и, наконец, Медоваров. Он счел
необходимым после спуска "Униона" проверить печати и пломбы НИИАП. Но
разве мог товарищ Медоваров, знающий цену государственной копейке, из-за
пяти человек гонять взад и вперед двухмоторный самолет? Ведь это не просто
самолет, а научная лаборатория, она должна использоваться по назначению, а
не для транспорта.
Горючее, смазочное, амортизация. Такой полет дороговато обойдется.
А что, если воспользоваться самолетом не как средством транспорта, а
для научных исследований по пути на Кавказ - так сказать, соединить
полезное с приятным? Здорово придумано - комар носа не подточит!
И вот в аэрологическую лабораторию с удобными мягкими креслами, как в
самолетах Аэрофлота, погрузили ящики с приборами, клетку с гусями, трех
поросят в специальных станках, горшочки с сеянцами и всякие другие объекты
для экспериментов.
Самые лучшие места возле кабины пилотов заняли начальник и Римма.
Пришлось взять бедную девочку. Во-первых, она никогда не бывала на
Кавказе, а во-вторых, и для нее там дело найдется. Пусть помогает
Мингалевой, которую вызвал Дерябин устанавливать дополнительные приборы
для будущих испытаний.
Товарищ Медоваров гордился своим демократизмом. Вот и сейчас он сел не
с ведущим конструктором, не с каким-нибудь заслуженным инженером или
аспирантом. Нет, он посадил с собою ученицу, маленького человека,
производственницу. Нельзя отрываться от масс, надо с ними постоянно
общаться. Ну, а чтобы ничего дурного не подумали, он во всеуслышание
болтал с Риммой о разных пустяках, снисходительно похохатывал рокочущим
баском и говорил как с трибуны:
- Растить, растить надо молодые кадры! Для вас мы создали все условия.
Нельзя успокаиваться на достигнутом. Сегодня вы ученица, а приложите
соответствующие усилия-до кандидата дойдете. - Он поправил на голове свою
академическую шапочку. - Подпишем тогда приказ о зачислении на должность
младшего научного сотрудника. - И уже доверительно сказал вполголоса: - От
женихов, золотко, отбоя не будет.
Римма не успела сесть в самолет, как уже занялась едой.
- Женихив, як кажуть, багато, - усмехнулась она, с аппетитом разгрызая
куриную кость. - Подходящих нема.
Толь Толич обернулся назад, где в самом конце самолета одиноко скучал
Поярков.
- Какой случай упускаете! Я бы на вашем месте, золотко, призадумался.
- Зараз! - Римма оторвала куриную голову и жадно начала сдирать жирную
кожу.
- Терпеть не могу смурных.
Толь Толич захохотал и сразу же прикрыл рот ладонью, будто подавился.
- Кто же вам тогда нравится?
Облизав пухлые яркие губы, Римма деланно рассмеялась.
- Ну, як скажу, що вы?
Толь Толич даже крякнул от смущения. Помолчав, он вытер платком
вспотевшую шею.
- Издеваетесь, золотко. Вот бы моя мадам услышала!..
- Хай себе слухае. Вредюга. - И потянувшись за другим свертком, Римма
предложила: - Кушайте, будь ласка, пончики. Дуже смачные. - Спасибо, не
хочется.
- Это вы с перепугу, или, как у них говорят, "з переляку". Злякались,
що скажуть вашей мадам, що я вас пончиками угощала?
Медоваров чувствовал себя не в своей тарелке. Вот до чего доводит
демократизм. Девчонка, ученица, и вдруг начинает говорить с ним, как с
равным. Жену оскорбила, самого упрекнула в трусости. Слишком много на себя
берет, как бы не пришлось раскаиваться.
Дул сильный ветер с моря. Самолет часто вздрагивал и проваливался. У
Риммы пропал аппетит, удивленно и грустно смотрела она на недоеденный
пончик.
При каждом порыве ветра поросята взвизгивали. Торопливые сборы привели
к тому, что животные оказались не привязанными в станках. Уши их,
растянутые и зажатые в специальных приборах (для определения кислорода в
крови с помощью фотоэлементов), испытывали страшную боль, когда самолет
покачивался или проваливался, - все равно что поросят дергали за уши. Гуси
тоже были недовольны, они стукались головами о жесткую проволочную сетку и
выражали свой гнев свирепым гоготаньем.
Все это раздражало Толь Толича, он уже несколько раз порывался сделать
замечание своим подопечным. Но будущие кандидаты были столь заняты научной
работой, что у начальника даже язык не поворачивался нарушить их
"творческий, самоотверженный труд".
У окна, опутанный резиновыми трубками и проводами, с какими-то широкими
браслетами на руках, с пластинками-электродами на ногах, закатав до колен
брюки, сидел молодой аспирант. Перед его глазами на портативном аппарате в
чемоданчике прыгали стрелки, мигали лампочки, ползла лента самопишущего
регистратора. Но аспирант, почти мальчик, в больших круглых очках, что
придавало его лицу еще более испуганный вид, не смотрел на приборы. По лбу
его катился холодный пот, руки посинели от напряжения. Он так судорожно
вцепился в подлокотники кресла, что казалось, никакой силой не оторвешь
его от сиденья.
В сердце Медоварова шевельнулось что-то вроде участия. Впрочем, он ведь
и должен заботиться о кадрах, об их самочувствии и настроении. Плохо
парню, очень плохо. Но как бы его не обидеть.
И Толь Толич, поднимая выпавшую из рук исследователя авторучку, вежливо
осведомился:
- Я помню, золотко, что вы уже сдали кандидатский минимум. Но позабыл,
как у вас сформулирована тема?
Диссертант попробовал изобразить на лице благодарную улыбку, но в этот
момент самолет мягко подпрыгнул, как бы на следующую облачную ступеньку.
Улыбка превратилась в болезненную гримасу, и мученик науки выдавил из
себя, заикаясь:
- Ммоя тте... ма: "К вво... ппросу о ссуб... ссубъективньгх ощщу...
щениях пер... вого полета".
Покровительственно похлопав его по плечу, Медоваров прошел на свое
место.
Римма безмятежно и сладко спала, на губах ее вместе с капелькой варенья
застыла детская улыбка.
Толь Толич искренне любовался ее открытой красивой шеей, глубоко
дышащей грудью, всем обликом молодого, здорового существа. Ни думы, ни
заботы не омрачали девичьего, чуть выпуклого лба.
А Медоварову не до сна. Аэрологическая лаборатория сейчас работает.
Люди заняты научным трудом, и Толь Толич на правах начальника института и
руководителя данной экспедиции также не должен отдыхать.
Его несколько смущала встреча с Набатниковым, но, после того как вопрос
об испытаниях на больших высотах разрешился благополучно, вряд ли
Набатников окажется столь злопамятным, что будет возражать против
нескольких молодых ученых, которые пожелали ознакомиться с работой
Ионосферного института. Надо воспитывать молодые кадры, делиться с ними
опытом, тем более что расходы по этой командировке идут по смете НИИАП.
Умел Толь Толич завоевать расположение своих подчиненных. Да разве
какой-нибудь другой начальник смог бы так о них позаботиться? А тут
пожалуйста - собственный транспорт, и вы уже на Кавказе, где предстоят
очень интересные встречи с зарубежными учеными. Да за такую заботу о
молодых научных кадрах в ножки надо кланяться.
И кланялись, восхваляли на собраниях, писали в стенной газете о
чуткости и демократизме Толь Толича, даже приводили его в пример другим
руководителям.
Для Набатникова или Пояркова, тем более для молодых специалистов
Багрецова или Бабкина, для множества людей, не искушенных в искусстве
делать карьеру (что же, приходится и в наше время упоминать это, казалось
бы, давно похороненное слово), представлялись необъяснимыми неожиданные
скачки Толь Толича по служебной лестнице. То он работал на ответственной
должности в столичном институте, то опустился пониже и стал директором
галантерейной фабрики в Ташкенте и, наконец, оказался на приличном месте в
НИИАП.
Кстати говоря, этим заинтересовалась и Римма. Она проснулась,
проглотила пончик и, рассматривая пластмассовые клипсы-розочки, подаренные
ей Толь Толичем как образец продукции фабрики, где он начальствовал,
наивно спросила:
- А як вы сюда устроились, Толь Толич? Я увесь Киев оббигала. Колы б не
вы...
Медоваров сжал ее руку и, глазами указав на окружающих, покачал головой:
- Руководители сами не устраиваются, золотко. Где прикажут, там и
работаешь...
- Вызвали просто с Ташкента? А чего не в Москву?
- Начальству сверху виднее, золотко.
Самолет набирал высоту. Медики и прочие экспериментаторы брали
очередные пробы крови у "транспортируемого молодняка". Сонных гусей начали
кормить, освещая их люминесцентными лампами. Гуси пугались, кричали,
хлопали подрезанными крыльями. Молодое свиное поголовье, измученное
уколами и необычной обстановкой, выражало явный протест и никак не хотело
примириться с методикой исследований, предложенной аспирантом НИИАП.
Крики, визг, гоготанье и прочие шумы, связанные с экспериментальной
деятельностью молодых диссертантов, все больше и больше раздражали
Медоварова. Но что поделаешь? Научная работа!
Он приоткрыл дверь в носовую часть корабля и поманил к себе радиста:
- Найди какой-нибудь маячок, золотко. Дай сюда музычку, а то голова
кругом идет.
У каждого окна находились маленькие репродукторы. Толь Толич повернул
ручку громкости до отказа и через минуту уже наслаждался мелодией
старинного вальса.
Закрыв глаза и плавно раскачиваясь, Толь Толич похвастался:
- Дома у меня этих вальсов штук сорок. Каждый день проигрываю на
магнитофоне. Особенно люблю старинные, прямо за сердце хватают.
Римма с треском разломила яблоко.
- Пополам. Чур не отказываться. Обижусь.
Толь Толич машинально взял половинку и фальшиво замурлыкал:
Что призадумалась ты, В бездну печально глядя?
Или боишься волны Ты, дорогая моя?
Совсем расчувствовался Толь Толич, но Римма властно выключила репродуктор.
- Який нудный танец! Вальс я не танцую. Старовизна!
Жизненный опыт такого начальника, как Толь Толич, всерьез заинтересовал
Римму. Устраиваются же люди! Все у него есть. Хорошая квартира, не то что
у Риммы - живут в одной комнате. На дачу только на машине ездит, Жена,
конечно, старуха, а ходит в каракуле с двумя чернобурками. Откуда такое
счастье свалилось? За что?
И Римма опять вернулась к начатой теме:
- Мабуть, вы с самим министром балакали? Який вин? Молодой чи старый?
Здается мне, що министр вас сюда устроил?
- О таких вещах, золотко, не расспрашивают. - Толь Толич пригладил
похожие на подсолнушки усы. - Может, и министр, а возможно, и кто-нибудь
другой. - И опять по привычке, как бы невзначай, поглядел на потолок.
Римма вздохнула:
- Вот бы познакомиться...
Будем к ней снисходительны. Не только пустенькую девчонку, но и зрелых,
умудренных опытом людей Толь Толич не раз вводил в заблуждение своим
многозначительным поглядыванием на потолок. Кто знает, кого он имеет в
виду?
* * * * * * * * * *
В самолете стало жарко. Поярков повернул блестящий цилиндрик над головой
и направил на себя освежающую воздушную струю. Его мягкие, уже с проседью
волосы поднялись вверх.
Он придержал их ладонью, потом, как бы вспомнив о чем-то, встал и,
опираясь на спинки кресел, прошел в кабину, к радисту, чтобы узнать, нет
ли сообщений от Дерябина.
Как и было намечено по новой программе, согласованной с Поярковым,
"Унион"
будет подниматься вверх, останавливаясь на разных высотах. Даже в
ионосфере он может висеть в пространстве, словно вертолет в воздухе. В
данном случае используется система, в принципе похожая на реактивные
винты. Таким образом, исследования высших слоев атмосферы могли
производиться гораздо полнее и точнее, чем с помощью ракеты, хотя
некоторые из них и достигали больших высот, чем "Унион".
Из разговора с Дерябиным выяснилось, что Набатников доволен испытаниями.
Диск взобрался как бы на новую ступеньку и сейчас отдыхает на высоте
около трех километров. Все приборы работают, в том числе и мейсоновский
анализатор.
Поярков поспешил поделиться приятной новостью с Медоваровым:
- Только что говорил с Борисом Захаровичем. "Унион" сразу пошел вверх.
Подъем идет почти по расчетному графику.
- Но ведь вы доказывали, что туда забрались два молодца, - не преминул
съехидничать Толь Толич. - Куда же девался лишний вес?
- Не знаю.
Медоваров благодушно усмехнулся и погрозил пальцем:
- Вот то-то и оно, что не знаете. А почему, золотко, не хотели заменить
тяжелые стекла, как я предлагал?
- Опять вы за свое, Анатолий Анатольевич! - ободренный успехом,
укоризненно проговорил Поярков. - У каждого из нас есть свой "пунктик". У
Бориса Захаровича - чистота воздуха, у меня - "Унион". А у вас -
"космическая броня". Неистовый болельщик.
- А как же? Я ведь практически этими полимерами занимался. Знаю, что к
чему.
- Ради постоянной вашей любви к этим самым полимерам я готов застеклить
все иллюминаторы "космической броней". Конечно, если она выдержит высотные
испытания.
- Не сомневайтесь, золотко, не сомневайтесь, - солидно проговорил Толь
Толич.
Римма помедлила, пока Поярков пройдет на свое место.
- Действительно, чушь какую придумали, - обратилась она к Медоварову. -
За длинного хлопчика ничего не скажу. Смурной какой-то. Но який жонатый
дурень смертяку на небе буде шукаты? Чи ему жить надоело?
- Это вы насчет Бабкина?
- А я знаю? Бабкиным его кличуть чи Лодыжкиным? Белобрысенький, а с-под
щетинки кожа просвечивает, розовая, як у того порося. - Римма тоненько
хихикнула, но потом посерьезнела. - За яким бисом вы заставили меня до
Москвы звонить. Аж две годины у телефона сидела.
- Не понимаю я украинского, - оборвал ее Толь Толич. - Говорите
по-русски.
Какие две годины?
- Два часа. Этого даже не знаете? Звонила, звонила... А мама
багрецовская так это важно спрашивает: "А почему вы, девочка, сыном моим
интересуетесь?"
Не могла же я сказать, что сынок ее либо полетел, либо сквозь землю
провалился? Вы же сами говорили, чтобы старуху не волновать.
- Говорил. Ну, а чем же вы объяснили ваш звонок?
- Не помню. Соврала что-то. Но старуха мне точно сказала насчет
телеграммы.
- А вы не спросили, когда она была отправлена?
- Зачем? И так старуха подозревать начала, не гоняюсь ли я за ее сынком.
Очень мне он нужен...
Толь Толич почувствовал, что поручение было выполнено точно. Но если
"Унион"
поднимается по расчетному графику, то подозрения отпадают. Людей там
нет, а где они сейчас находятся, руководству НИИАП безразлично. Пусть ищут
с места их постоянной прописки.
Подошел Аскольдик:
- Я считаю, Анатолий Анатольевич, что общественная жизнь должна
продолжаться в любых условиях, на любой высоте и любой глубине.
Материальчик у меня кое-какой есть. Разрешите выпустить "молнию"?
- Действуй, комсомол! - одобрительно разрешил Толь Толич. - Заворачивай.
Возвратившись к Нюре, Аскольдик хотел было сесть рядом, но Поярков
предупредил его:
- Простите, Нюрочка, оторвитесь от книги, я должен вам рассказать одну
интересную новость.
Аскольдик понимающе усмехнулся и, обиженно шмыгнув носом, прошел вперед.
- Я слушаю, Серафим Михайлович, - холодно проговорила Нюра, заметив,
что многие обернулись назад. - На нас смотрят.
Поярков презрительно пожал плечами:
- Меня это не касается.
- А обо мне вы подумали?
Он посмотрел на нее виновато и умоляюще:
- Если бы я мог не думать! Но что случилось, Нюрочка? С самого утра вы
бегаете от меня - может, обидел случайно? Не так посмотрел? Сказал не то?
Нюра уронила книгу на колени. Теплая волна нежности поднималась к
горлу. От нее и захлебнуться можно. Казалось, что нет сейчас человека
ближе ей и дороже. Она отвернулась к окну. Откуда-то из темноты выплыло
лицо Курбатова и сразу же исчезло, растаяло. Губы готовы были прошептать
Серафиму Михайловичу, что все остается по-старому, что она сама не знает,
как это все получилось. Пусть не тревожится.
Хотела сказать, уже обернулась, но опять встретилась с любопытствующими
взглядами Риммы, Аскольдика и других. Даже несчастный аспирант, изучающий
субъективные ощущения полета, застыл с пакетом у подбородка и тупо смотрел
на Нюру сквозь очки.
Все исчезло - и теплота и нежность. Нюра вздохнула и равнодушно
спросила:
- Вы обещали новость? Рассказывайте.
Лицо Пояркова передернулось. Не обращая внимания на иронические взгляды
и перешептывания, он наклонился к Нюре:
- Да, новость очень странная. Мне больно и противно об этом говорить.
Вы отказались от моей дружбы и каждую свободную минуту отдаете пустому
мальчишке, Римме... Кому угодно. Раньше вы находили время и для меня, а
сейчас я должен вымаливать у вас минуты, отбирать их у Аскольдика.
Скажите, что произошло? Я места себе не нахожу...
Покоренная его горячей искренностью, Нюра не могла лгать.
- Вы хороший, Серафим Михайлович, и мне не хочется вам делать больно.
Но разве вы не догадываетесь, почему я хожу с Аскольдиком, Риммой? Почему
стараюсь вас избегать?
- Боитесь меня?
- Вас? Никогда. Но есть страшные люди. Если бы вы знали, что о нас
говорят!
- И знать не хочу.
Нюра машинально перевернула страницу.
- Вам, конечно, безразлично... А я уже не могу, мне трудно дышать.
- Но что мы такое совершили?
- Ничего.
- Тогда плевать на пошляков. Вчера Толь Толич встретил меня с
усмешечкой:
"Вы, оказывается, здесь не скучаете, Серафим Михайлович, нашими
молодыми кадрами интересуетесь?" Пришлось вежливо осадить. Теперь уж не
заикнется.
- Хотелось бы верить, - с грустью сказала Нюра. - А с другими что
делать?
Поярков крепко сжал ее локоть.
- Позабудем про них. - Он облегченно вздохнул. - Прямо от души отлегло.
А я-то думал... Значит, все остается по-старому?
Нюра захлопнула книгу и устало закрыла глаза.
- Пусть будет так.
- Я счастлив, Нюрочка...
Никто не слышал, что он говорил. А ему самому слова казались пустыми,
банальными. Говорил, как он будет скучать без Нюры, наконец в приливе
смелости отбросил все, что мешало высказаться.
- Нет, я так не хочу. Без вас не вернусь в Москву. И не ждать, нельзя
больше ждать. Если нужно, поговорю с Медоваровым. Не отпустит, тогда
поговорю...
- Со мной. - Нюра, не поднимая головы, разглаживала платье на коленях.
- Об этом вы забыли? Я не могу, - и Нюра еще ниже склонила побледневшее
лицо.
- Почему? - вырвалось у Пояркова, он нервно закурил и, как бы
опомнившись, сунул папиросу в карман. - Простите, я не о том.
Дрожащими пальцами нажал он рычажок у кресла. С глухим стуком спинка
откинулась назад. Так лучше - Нюра сидит согнувшись и не видит его.
Запахло паленой шерстью. Папироса? Обжигая пальцы, потушил. "Почему?
Почему? - мысленно повторял он. - Да не все ли равно! Не нравлюсь? Любит
другого?"
Нюра выпрямилась и, смотря на Пояркова серыми открытыми глазами,
проговорила:
- Не сердитесь. Вы ничего не знаете.
В голосе ее слышались боль и стыд, она вновь переживала свою давнюю
ошибку, готовая провалиться вниз сквозь пол самолета, только бы не видеть
удивленного скорбного взгляда Пояркова.
- Не мучайте меня, - нервно перебирая стеклянные цветные бусы,
прошептала она. - Спросите у Багрецова. Он знает.
Зачем Пояркову расспрашивать какого-то мальчишку? Что за тайна
связывает их?
Он глушит неясные подозрения, веря, что Нюра не может лгать. Видно, ей
боязно признаться. Но в чем?
- Я верю вам, Нюрочка. - И, склонившись за высоким креслом, робко
поцеловал руку.
- Не троньте! Грязная она. - Нюра быстро, словно от ожога, выдернула
руку и, вытащив из сумки платок, отвернулась к окну.
В самолете стало тихо. Утихомирились и гуси и поросята, их оставили в
покое до следующего часа, когда придется лететь на большой высоте, через
отроги Кавказского хребта.
Проходя мимо Пояркова, старый врач Марк Миронович тряхнул редкой седой
бородкой и неодобрительно покачал головой. Уж очень ему не нравилось за
последние дни состояние Серафима Михайловича. Прямо хоть в больницу клади.
Покой ему нужен, а кругом суетня. Ноев ковчег, а не лаборатория.
Аспирант, изучающий субъективные ощущения полета, застонал. Марк
Миронович вытер ему рот куском ваты и предложил таблетку аэрона.
- Не могу, доктор, - упавшим голосом пролепетал аспирант. - Нужна...
чистота эксперимента... - И он опять схватился за пакет.
- Если хотите знать мое мнение, - теребя бородку, рассерженно
проговорил Марк Миронович, - это не эксперимент, а игрушки. Раньше ученые
себе чуму прививали... А вы... - Он посмотрел на мокрую вату и бросил ее в
раскрытый пакет. - И за это еще деньги платят.
Аскольдик наглотался аэрона и чувствовал себя неплохо. Он оттеснил
Марка Мироновича в сторону и, размахивая раскрашенным листом, подбежал к
Медоварову:
- "Молния" готова, Анатолий Анатольевич, завизируйте.
Медоваров взял с собой Аскольдика, который доказывал, что эта
командировка связана с темой его курсового проекта, но дело было в другом:
Толь Толич хотел угодить отцу Аскольдика. Не раз приходилось обращаться к
нему по разным хозяйственным делам. Кстати говоря, и сам Аскольдик -
мальчик полезный, способный, прекрасно рисует карикатуры, пишет
критические заметки, выступает со стихами. До него стенгазета НИИАП "К
высотам науки" выходила лишь к Маю и Октябрю, а сейчас чуть ли не
еженедельно.
Мальчик выпускал "молнии", где бичевались растяпы и бракоделы,
зазнавшиеся товарищи, которые слишком гордо несут свою голову и подчас
забывают даже с начальником поздороваться.
"Всем, всем достается, - привычно думал Медоваров, расстилая на коленях
раскрашенный лист. - Критика способствует выполнению плана, борьбе за
нового человека... Вот и сейчас в нашем маленьком, но сплоченном
коллективе, работающем в трудных условиях кислородной недостаточности, не
замирает общественная жизнь. Своевременная критика, не взирая на лица...
Ну что же, посмотрим, посмотрим..."
Нарисован летящий самолет. На борту выведены буквы "НИИАП". В хвосте
как бы сквозь прозрачную стенку видны фигуры Пояркова с портфелем, на
котором написано "Ведущий конструктор", и Нюры, льстиво засматривающей ему
в глаза.
- А ведь похожи, - рассмеялся Медоваров. - Рука у тебя, братец, бойкая.
Только надо подписать, "дружеский шарж". На всякий случай, чтобы не
обижались зря. А так - дружеский и дружеский, все в порядке.
- Совершенно справедливо, Анатолий Анатольевич, - признательно
согласился польщенный автор. - Подпишу.
Под названием "Ноев ковчег" шли рифмованные строки:
Нет здесь "чистых" и "нечистых", Все сдружились с высотой, Самолет
несется быстро Над тридцатой широтой.
- Вообще, неплохо, золотко: мысль о дружном коллективе ясна, -
поощрительно резюмировал Медоваров. - Только насчет широты надо проверить.
А может, она тридцать вторая?
- Но ведь тридцатая тоже, наверное, была?
- "Наверное, наверное"... - передразнил Медоваров. - Наука, золотко,
требует точности.
- Конечно. - Аскольдик скорчил обиженную рожицу. - Только ведь это не
наука, а вроде поэзии.
- Вот именно "вроде". Нет уж, золотко, не спорь. В научном коллективе
точность обязательна.
- Ну хорошо, - согласился Аскольдик. - Напишем: "Над какой-то широтой".
- Пожалуйста. Тут уж не ошибешься. - И Медоваров продолжал читать:
И для нас совсем не ново, Что с Поярковым сидя, Наша Нюра Мингалева
Презирает всех и вся.
Он талантлив, спора нет, И дождется большей славы, Но какой бывает вред
Льнуть к тому, кто самый "главный".
Передавая "молнию" Аскольдику, Медоваров похвалил:
- Молодец, комсомол. Демократично. Критика правильная, не взирая на
лица.
Можешь вывешивать, золотко. Кнопки-то захватил?
- Обязательно, Анатолий Анатольевич.
Людям было скучно. Все сгрудились возле "молнии". Кто-то хихикая,
поглядывая назад, где сидели Поярков и Нюра. Кто-то удивленно пожимал
плечами.
Римма уже успела посмотреть "молнию" в руках у Толь Толича, и ей
за
...Закладка в соц.сетях
