Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...овал! Ради этого я
даже готов... похудеть! Не веришь? - распаляя себя, Конин носился возле
стола. Лицо раскраснелось. В голосе - звон. В глазах - молнии. Рыжий
чубчик - торчком. - Не веришь? - продолжал он. - Настанет день и
обалдевшие от восторга вы будете бегать за мной табунами. Я всех вас
заворожу. А когда моя слава достигнет небес... я возьму и начну тяготиться
ею. Одни будут думать, - манерничаю. Другие примут это за здоровое
отвращение к блеску. Но мало кому придет в голову, что тяготение - это
новая стадия наслаждения славой. Она - как пальмовый плод: сначала в нем
делают дырочку, чтобы испить терпкий сок, а затем выворачивают наизнанку,
чтобы полакомиться нежной мякотью. Что ни говори, приятно умирать
сознавая, что ты всех обскакал и теперь, испуская дух, извиваешься на виду
у людей!
Икая от хохота, парень корчился на столе, дрыгал ногами, стонал, не
выхвати Конин пакет, он улегся бы на пирожки.
- Возрадуйся, отрок! - глаголил Иван. - Я сейчас окажу тебе честь! Дай
руку. Я посвящу тебя в рыцари "Ордена привязанности!" - на мгновение он
придержал в ладони холодную руку "отрока" и, когда миновала последняя фаза
обычного для него мучительного "прикосновения", уверенный, что "шутник" в
самом деле уже посвящен в этот "орден", Иван распрощался: "До встречи у
пирамиды!" Этот спектакль и это прикосновение его совершенно опустошили.
- Постой! - молил парень. - Кто ты? Мне кажется, я тебя знаю всю жизнь.
Побудь со мною еще. Хоть чуть-чуть!
Извини - сказал Ваня... Парень уже смотрел сквозь него.
- Я сейчас, - сказал человек. Щенок заскулил. Маша присела успокоить
зверька... и вдруг поняла, что осталась одна. Стало жутко. "Вы где?"
-закричала она в темноту, готовая заскулить точно кун. Над деревьями
пролетал быстролет скорой помощи. Звук его плыл томительно медленно.
- Кому-то сейчас очень плохо, - подумала Маша и оцепенела: еще ни разу
чужая беда не действовала на нее так сильно. Неожиданно в вышине что-то
ухнуло. Стало светло. В звездном небе играли многоцветные всполохи. Все
увидели висящий над парком феерверкер - постановщик "Праздника света". Но
Машу праздник не радовал. Даже мысль, что она ошиблась, приняв феерверкер
за скорую помощь, не успокаивала. Сердце сжало предчувствие непоправимой
беды... Она уже видела свое Чудо опять. Рыжий сидел на корточках перед
куном, чем-то его угощая. Зверек жадно ел. Человек поднялся и протянул
пакет Маше.
- Берите. Горячие пирожки...
Маша не шелохнулась. Он стоял перед ней большой и растерянный, подперев
одну щеку плечом, и, казалось, сам себя спрашивал: "Ну когда это кончится?
Я не хотел, не хочу никому делать зло! Почему же я его делаю? Не желая
того, постоянно делаю зло! Почему? Почему?
Прибрежные волны, закатываясь под плиты мостков, цокали, чмокали, точно
обсасывая их снизу губами. Иван стоял на камне и улыбался. Он видел себя
мальчишкой у края бетонной пустыни на астродроме детства. В те годы он
завидовал всем, кто летал. С замиранием сердца следил, как из синевы,
напоенной лучами, опускались "паромы", соединявшие Землю с околоземными
астровокзалами, как эскалаторы выносили на горячий бетон путешественников,
окунувшихся в космос.
Всматриваясь в их лица, мальчик искал отблеск счастья, которое должно было
озарять каждого там, наверху. Ему казалось, что в глазах пассажиров он
читает грусть от того, что приходится возвращаться на Землю. Иван улыбался
этим воспоминаниям: нынче он сам готовился к Взлету.
Каждый день обнаруживал он в себе новые качества: все меньше
сопротивлялись события, все отчетливее он помнил происходившее с ним во
фрагментах, прожитых при иных обстоятельствах. В нем точно созрело
чудесное зернышко.
- Скорее всего эти зерна заложены в каждом, - думал Иван. - Природа щедра,
и такое же чудо может проснуться в любой живой клетке... если его
разбудить.
Конин чувствовал, что и эта способность - будить - ему также дана. Он был
совершенно свободен во всем. Но главное заключалось теперь в его даре
делиться этой свободой с другими.
- Это и справедливо, и честно, - убеждал себя Ваня. - Наивысшая радость -
дарить счастье всем!
Щедрость обрела для него самостоятельный смысл. Он чувствовал, как
нарастает зудящая боль - мука, подобная голоду, вызванная желанием
вмешиваться в существующий ход событий, и чтобы не он один, - все живое на
свете так же, как он, сломя голову, бросилось в водоворот абсолютной
свободы. Конин присел на корточки возле края плиты и коснулся ладонью ее
скользкой зеленой одежды из микроскопических водорослей. Любое проявление
жизни вызывало в нем гордость и нежность, как будто он сам был создателем
или хранителем этого невероятного чуда.
- Как хорошо мне! - шептал он, присев возле камня и с нежностью гладя
зеленую водоросль. - Я хочу, чтобы каждая клеточка стала свободна, как я!
И пусть рухнут преграды, исполнятся вожделенные планы таинственной жизни,
внедрившейся в шероховатости старой плиты...
Он едва успел отскочить: зеленая слизь отделилась от камня, вспенилась,
вздулась огромным, во всю плиту, пузырем и, вдруг, почернела и лопнула с
треском, похожим на выстрел, опала, рассыпалась мертвым налетом. Ветер
унес темно-бурую пудру, оставив на камне ужасную плешь.
Человек брел понурившись, увязая в гальке босыми ногами, прислушиваясь к
плеску волн, крикам чаек и крикам людей возле моря. "Вот что такое жизнь!
-говорил он себе. - Дай ей все и... ставь точку: конец совместиться с
началом... и нет ничего."
Над лодочной станцией в заходящих лучах кружились чайки - сотни, тысячи
чаек. Тени их скользили по пляжу и по воде. Конин брел среди этого вихря,
волоча за собою весла.
- Я попал в птичий праздник, - усмехнулся он, забираясь в лодку. - Слишком
рано проросло мое "зернышко". Мне теперь - только бы щедро дарить.
На этот раз оба весла точно встали на место.
- Вы готовы? - спросил коричневый лодочник в красных трусах. - Не
поднимайтесь. Я отвяжу.
Звякнула цепь и лодка свободно запрыгала на волнах.
- Учтите, у нас очень быстро темнеет, - предупредил "Аполлон".
На дне шлюпки плескалась вода. В ней дремало закатное солнце. Иван
заставил себя улыбнуться прекрасному лодочнику и только тогда заметил
девушку в белом, с короткими светлыми волосами. Она приближалась,
осторожно ступая по плитам босыми ногами. Она еще не могла его знать, но
он узнал бы ее среди тысяч. Ему показалось, какая-то сила толкает его ей
навстречу. Во рту пересохло.
- Не надо меня торопить, - сказал он в пространство и взялся за весла.
Лодка рванулась. Он греб торопливо, сосредоточенно, не поднимая глаз: так
легче было бороться с искушением нарастающей щедрости. Он теперь знал, что
жизнь может ждать от него. Дай ему волю - он одарит ее такой же
потребностью в щедрости. И миллиарды непримиримых противоречий разрешатся
враз, сами собой, обратив все живое в планетарную пыль. Это будет предел,
пик свободы... и бездна распада.
Только отплыв метров сто, Конин взглянул на берег. Отсюда Маша была похожа
на белую чайку. Он невольно взмахнул рукой и увидел, что девушка машет,
отвечая ему.
- Вот мы и познакомились, - подумал Иван. Он греб теперь осторожно,
постепенно набирая скорость, стараясь работать веслами так, чтобы фигурка
на берегу была в створе с кормой. Лодка спешила в сторону низкого уже
начавшего багроветь солнца, и девушка долго смотрела во след ей из-под
ладони.
Конин вспомнил сейчас тот далекий день, когда впервые покинул Землю,
расставшись с детскими заблуждениями и догадавшись, что пассажиры,
оставляя корабль, не печалились о пустынном небе, а, наоборот, облегченно
вздыхали от того, что больше не надо изображать из себя храбрецов в то
время, как трясутся поджилки.
- Что будет, если во время полета случится беда? - спрашивал себя Ваня и
сам себе отвечал: - Ничего ровным счетом. И потом во все времена будет
так, словно ничего не случилось. Потому что живое извлекает из памяти
только то, что требуется в настоящий момент.
Иван приналег на весла. Волны разбивались о борт и в облаке водяной пыли
дрожала радуга. Чайки сизыми лепестками кружились над морем, то взмывая,
то устремляясь к воде. Тысячи глаз их блестели капельками бурой смолы.
Конин греб, не замечая усилий. Тоска от сознания нашей бесследности,
ощущение невероятной хрупкости жизни заглушили все остальное. Он хотел
жить и безумно хотел, чтобы этот кошмар оказался вдруг сном, от которого
можно очнуться. И вместе с тем, он отдавал себе ясно отчет в том, что с
ним происходит и в том, что может произойти с этим миром.
Скорлупка неслась, перепрыгивая с волны на волну, разрывая пенные гребни.
А Ивану казалось, он не движется с места.
Шальная мутация - результат облучений или чудовищных травм, полученных на
городской магистрали, сшибка непознанных закономерностей одарили его
неожиданной властью над "порядком вещей" и нарастающей жаждой ею
делиться... Он был чрезвычайно опасен!
У живого во всей Обитаемой Зоне оставался единственный шанс, заключавшийся
в том обстоятельстве, что Ивану не продержаться на море больше минуты.
Не важно, - думал гребец, - какое весло хрустнет первым... Важно, что
отчаянно краткая, даже после ретемперации больше похожая на прикосновение
Жизнь не обманула, одарила мгновением, стоющим вечности, а теперь...
полагается целиком на него.
Рига - Москва
1974 - 2000гг.
--------------------------------------------------------------------
Данное художественное произведение распространяется в электронной
форме с ведома и согласия владельца авторских прав на некоммерческой
основе при условии сохранения целостности и неизменности текста,
включая сохранение настоящего уведомления. Любое коммерческое
использование настоящего текста без ведома и прямого согласия
владельца авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.
--------------------------------------------------------------------
"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 31.07.2001 13:58
Вячеслав Морочко
ВНИМАНИЕ! Авторские права на драматическую фантазию защищены законами
России, международным законодательством, и принадлежат автору. Запрещается
их издание и переиздание, размножение, публичное исполнение, перевод на
иностранные языки, постановки спектаклей без письменного разрешения автора.
УТРАЧЕННЫЙ ПОРТРЕТ
(Драматическая фантазия в двух частях)
ОТ АВТОРА
Утраченный портрет" - драматическая фантазия из Иммануила Канта, в ее
основе - дуэль блистательного Ума с неугомонным Идиотизмом.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
ИММАНУИЛ КАНТ- немецкий философ.
ДИОНИС - гипотетический предтеча философа Ницше.
ЯНУС - приспешник Диониса.
ШУЛЬЦ - придворный проповедник.
ФРАУ КАЙЗЕРЛИНГ.
ГИППЕЛЬ.
КРАУС.
ЛАМПЕ - слуга Канта.
ВРАЧ.
ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ.
ТОЛПА.
Д Е Й С Т В И Е П Е Р В О Е
Вторая половин восемнадцатого века. Главный город Восточной Пруссии -
Кенигсберг. Поздний вечер. Комната философа ИММАНУИЛА КАНТА: кровать,
кресло, стул, стол, на столе - книги, папки с бумагами, горящая свеча в
подсвечнике. На кровати мечется больной КАНТ. Появляются слуга - ЛАМПЕ и
ВРАЧ.
ВРАЧ. Уснул?
ЛАМПЕ. Только что говорил и... бросался к столу... С трудом его уложил.
КАНТ /тихо/. Что там ворчит... моя дряхлость?
ЛАМПЕ. Слышите?
КАНТ /чуть громче/. Ну конечно... "И климат теперь уж не тот... и природа
истощена, и люди - не так долговечны, и добродетели отживают свой век,
и..." /Тихо смеется./ Старому Канту хочется верить, что весь Свет дряхлеет
с ним заодно...
ЛАМПЕ. Бредит.
КАНТ. Кто тут? Лампе? /ЛАМПЕ подносит свечу. Видно измученное лицо КАНТА с
седыми прядями волос и большим выпуклом лбом./ А, милый доктор, и вы уже
здесь?
ВРАЧ. Господин Кант, как вы себя чувствуете?
КАНТ. Когда тебе плохо... кажется, что весь мир никуда не годится.
ЛАМПЕ. Опять бредит.
КАНТ. Лампе...
ЛАМПЕ. Я тут, господин!
КАНТ. Разве я говорю непонятно?
ЛАМПЕ. Вам лучше не разговаривать.
КАНТ /сокрушенно/. Я так и не научил тебя... мыслить логично...
ВРАЧ. Ваш слуга прав. Самое лучшее было бы дать голове отдохнуть.
КАНТ. Помилуйте... разве это возможно?
ВРАЧ. В этом - ваше спасение.
КАНТ. Стало быть... мне нет спасения!
ВРАЧ. Но вам нужен покой! Как мне вас убедить, что вы себя губите?
КАНТ. Убедить Канта!? Попробуйте...
ВРАЧ /упрямо/. И попробую! /Придвигает к постели стул, садится./ Господин
Кант, мне кажется, в настоящий момент вы ведете мысленный спор...
КАНТ. Браво, доктор!
ВРАЧ. Но при вашей болезни такая дискуссия - равносильна дуэли... Шпаги
отравлены, и любая царапина может стоить вам жизни.
КАНТ. Резонно... А знаете, кто он?
ВРАЧ. Кто бы он ни был, он может вас погубить.
КАНТ. Даже если еще... не родился на свет?
ВРАЧ. Всякая неосторожная мысль, которую вы нацелите против себя, с
намерением угадать ход противника... может стать роковой. Для меня великая
честь врачевать самого Иммануила Канта! Так помогите же мне!
КАНТ. Вы считаете делом чести продлевать мои муки? В таком случае еще
больший почет принесет вам моя кончина... Вы сможете говорить, что сам
Иммануил Кант испустил дух на ваших руках.
ВРАЧ. Мне не до шуток. Прошу вас, попробуйте сосредоточиться на
каком-нибудь безобидном предмете!
КАНТ /вздыхает/. Попробую, доктор... так и быть - ради вас... /Затихает,
но потом начинает всхлипывать./
ВРАЧ. Вам хуже?
КАНТ. О, нет...
ВРАЧ /решительно/. Но вы обещали мне думать о безобидном!
КАНТ. А что я, по-вашему, делаю?
ВРАЧ. Плачете!
КАНТ. Извините... Не смог удержаться: до слез рассмешил молодой и надутый
индюк! /Смеется./
ВРАЧ. О ком вы, профессор?
КАНТ. Таким представляется мне... ваш покорный слуга... лет этак тридцать
назад. /Продолжает тихо смеяться./
ВРАЧ. Особенно веселиться вам тоже нельзя... Вообще - ничего возбуждающего!
КАНТ. Господи! Что же мне остается?
ВРАЧ. Вот! Вспоминайте о Господе - это всегда благотворно.
КАНТ. Знаете, почему старики всегда - более набожны? Старость... Она
подступает, подобно пустыне... Не успел оглянуться... вокруг уже - ни
родных, ни друзей, никого... кроме Бога. /Приподнимается на локтях,
пристально смотрит перед собой в темный угол./
ВРАЧ /смотрит в эту же сторону/. Что вы там видите?
КАНТ. Странная парочка. Наверняка... поджидают меня.
ВРАЧ. Кто они?
КАНТ. Первый раз вижу.
ВРАЧ. Галлюцинация...
КАНТ. И... презабавная, я вам скажу! /Посмеиваясь, опускается на подушки./
Свет гаснет... А когда зажигается снова, на сцене - лужайка парка. На
месте, где был темный угол комнаты, - два человека. Один из них, ДИОНИС,
бледный темноволосый, лет тридцати пяти, в лице - нечто роковое. Двигаясь,
он держит руки по швам, слегка наклоняясь вперед, шатаясь, как после
болезни. Второй, ЯНУС, детина "кровь с молоком" в
полубюргерской-полудрагунской одежде. В одной руке у него пакет, другой -
он поддерживает ДИОНИСА.
ЯНУС /ДИОНИСУ/. Дионис, у тебя снова был приступ?
ДИОНИС /скорбно-патетически/. Янус, вся наша жизнь - сплошной приступ! Я
бы давно с ней покончил, когда бы недуг не представил мне повода для
поучительных наблюдений. Я терзаюсь лютыми болями! Жесточайшая рвота
продолжалась недавно три дня... Я хотел умереть! Кто расскажет о тяжести,
которая давит на мозг, на глаза и о том, как все тело немеет с макушки до
кончиков пальцев? После таких испытаний уже понимаешь, что человек - не
шедевр по сравнению с тварями, - просто культурный неженка - выродок!
ЯНУС. А вот "досточтимый" сын шорника, Кант, чтобы запутать судьбу,
перекраивает свое имя "Эмануил" на древнееврейский манер - "Иммануил" -
"С нами Бог"!
ДИОНИС. Кант правильно делает, что смеется над простаками вроде тебя. Над
вами стоит смеяться!
ЯНУС. Он нанес оскорбление величайшему из духовидцев Европы - доктору
Сведенбергу! Ты ведь сам говорил: "Кто смеется над суеверием, тот засыпает
истоки собственной расы"! Кант посмел назвать Сведенберга шарлатаном и
врагом разума!
ДИОНИС. Он не ошибся, ибо сам Разум является в мир неразумным путем, неся
человечеству только несчастье. Мыслящий дух засоряет поры земли, лишает ее
питательных соков, опустошая пространство!
ЯНУС. Но Кант назвал Сведенберга "Врагом Истины"!
ДИОНИС. Он и здесь попал в точку: с тех пор, как Сократ и Платон взялись
проповедовать ИСТИНУ, они перестали быть Великими Греками! ИСТИНА угрожает
существованию: в ней проявление духа больного животного!
ЯНУС. А вот некто фон Зайдлиц считает Канта "Надеждой Германии"!
ДИОНИС. Кстати, а где он, этот фон Зайдлиц, теперь?
ЯНУС. Говорят, - при дворе Короля... Давно от него из Потсдама - ни
слуху, ни духу.
ДИОНИС /загадочно/. Что ж... Все решает магия обстоятельств.
Обстоятельства, Янус, сильнее людей. Они всегда роковые... Много значит
происхождение. Мы вот с тобой происходим из "плоти и крови"... горячечного
воображения Канта... Наши тезки - небожители древних. Твой - к примеру,
был в Элладе Богом дверей, и к тому же - двуликим.
ЯНУС. А твой?
ДИОНИС. Придет время... и мой Дионис превратится в излюбленное божество
величайшего из сынов человеческих - Фридриха Ницше!
ЯНУС. И чем он себя обессмертит - твой Ницше? Кем же он станет?
ДИОНИС. Мессией! Светозарным пророком! Мне даже оказана честь... страдать
одной с ним болезнью! Сознание этого придает мне силы терпеть!
ЯНУС. А что будет с Кантом?
ДИОНИС /выждав паузу/. Найдутся потомки, которые скажут о нем: /Подняв
палец, вещает./ "Философия Иммануила Канта... принижала науку, очищая
место для Бога. Она отражала бессилие обывателя и служила увековечению
порядка, основанного на... угнетении масс"!
ЯНУС. Хоть сразу и не "врубиться"... но чувствую, сказано сильно! Какой
после этого дурень вспомнит о Канте!
ДИОНИС. Верно... Дурень не вспомнит.
ЯНУС. Фу ты - ну ты! Ненавижу вас, умников! А его так - в первую голову!
ДИОНИС. Чем же он провинился?
ЯНУС. А пусть не высовывается! Ненавижу выскочек, которые норовят до всего
докопаться! Простым людям, от них - одно беспокойство! Но Кант - хуже
всех: рядом с ним себя чувствуешь... как "нагишом"!
ДИОНИС. Разве он виноват, что умнее подобных тебе простаков?
ЯНУС. Это надо еще доказать! Вот увидишь, как я его нынче припру! У меня
для него есть сюрприз...
ДИОНИС /решительно/. Все, Янус, хватит! Подходим к графине.
Свет гаснет, а когда зажигается снова - видим на той же лужайке
светловолосую даму, лет тридцати пяти. Это графиня КАЙЗЕРЛИНГ. Сидя на
раскладном стульчике перед мольбертом и что-то про себя напевая, она
дописывает портрет. ЯНУС и ДИОНИС подходят к графине.
ЯНУС /зычно/. День добрый!
КАЙЗЕРЛИНГ /вздрагивает/. Янус, как вы меня напугали!
ДИОНИС /вкрадчиво/. Добрый день, графиня!
КАЙЗЕРЛИНГ. Здравствуйте, господин Дионис!
ДИОНИС /показывая на мольберт/. Решили увековечить бывшего гувернера ваших
малышек?
КАЙЗЕРЛИНГ. О! Вы его знаете?!
ЯНУС /похохатывает/. Кто же не знает господина Канта, сделавшего,
"головокружительную" карьеру - из гувернеров, да прямо... в помощники
библиотекаря!
ДИОНИС. Кант - занятная личность... Но для натурщика, на мой взгляд, -
чуть суховат.
КАЙЗЕРЛИНГ /горячо/. Что вы, господин Дионис! Такое лицо - находка для
живописца! Наверно, здесь нужна кисть настоящего мастера. Вы посмотрите,
какой изумительный лоб! Он точно светиться... Видимо, я не смогла
передать...
ДИОНИС. Простите, графиня... в "светящихся лбах" я профан.
ЯНУС. В сорок лет стать помощником библиотекаря... Мне сдается, - это
"лоб-пустоцвет"!
КАЙЗЕРЛИНГ. Мне кажется, он равнодушен к успеху.
Появляется КАНТ. Он - невысок, строен, подобран, сжат, как пружина. Ему
чуть больше сорока, но выглядит лет на десять моложе.
ЯНУС /не замечая КАНТА/. Зато пользуется успехом у такой дамы... Не
понимаю, графиня, что вы нашли в этом сыне шорника?
КАНТ. Здравствуйте, графиня! Простите, что заставил вас ждать! Добрый
день, господа!
ЯНУС и ДИОНИС отвечают едва заметным кивком головы.
КАЙЗЕРЛИНГ. Наконец-то, Иммануил! Я боялась, вы совсем не придете...
Хотелось закончить портрет. Остались штрихи... Пожалуйста, наберитесь
терпения. /КАНТ становится около дерева./ Так... Хорошо... /Рисует./
Иммануил, сегодня вы просто сияете!
КАНТ. Я счастлив, графиня, что в этом прекраснейшем из миров нашлось
местечко и для меня!
КАЙЗЕРЛИНГ. В последнее время вы много работали...
КАНТ. Завершен фантастический труд!
КАЙЗЕРЛИНГ. Не знала, что вы фантазер!
КАНТ. Я попробовал дать историю Неба, основываясь лишь на данных науки...
КАЙЗЕРЛИНГ. Не боитесь повторить Декарта?
КАНТ. С тех пор многое прояснилось.
КАЙЗЕРЛИНГ. Вы кому-нибудь показали работу?
КАНТ. Издателям. Со дня на день жду корректуру книги.
КАЙЗЕРЛИНГ. Вас можно поздравить!
КАНТ. Я счастлив, графиня!
КАЙЗЕРЛИНГ. Вы - талантливый человек.
КАНТ. Я - Гений! На меньшее не согласен!
КАЙЗЕРЛИНГ. А я считала вас скромником.
КАНТ. Только столкнувшись с издателями, понимаешь: для того, чтобы
написать книгу можно быть просто способным. Но чтобы ее издать, нужно быть
или гением, или богатым... Я полагаю, ученый должен иметь лишь известную
проницательность. В принципе между Ньютоном и любым обывателем нет большой
разницы... Тогда как способность художника строить собственный мир
практически непостижима наукой.
КАЙЗЕРЛИНГ. Иммануил, ходят слухи, у вас есть еще один повод для радости.
Когда наконец вы сделаете предложение вашей избраннице?
КАНТ. Сегодня как раз приглашен на обед... Люблю тепло и порядок. Надеюсь,
семейная жизнь даст мне и то, и другое...
КАЙЗЕРЛИНГ. И - третье, Иммануил... Так много всякого "третьего", что
всего не охватишь рассудком.
КАНТ. И над этим я думаю.
КАЙЗЕРЛИНГ. Думайте. Это вы можете...
ЯНУС. А вот я сомневаюсь.
КАЙЗЕРЛИНГ. Напрасно. Я могла убедиться...
ЯНУС. Проверим еще раз, графиня! /Подмигивает ДИОНИСУ/. Пусть скажет, как
бы он поступил, когда бы держал в кулаке... все мысли мира?
КАНТ. Я бы... поостерегся его разжимать.
ЯНУС. Видали, графиня! Вот он каков! /Заученно./ "О, если б в моем кулаке
оказались все мысли, я бы скорее дал отрубить эту руку, чем держать ее
сжатой! Я не рожден быть тюремщиком мыслей! Пусть несутся себе сумасшедшей
толпой, врываются через двери и окна, сгоняя с постели больной старый
мир!" /Переводит дыхание./ Фу-у... /Тихо./ Я нигде не наврал, Дионис?
ДИОНИС /тихо/. Слово в слово... Как попка.
КАНТ. Может быть, дерзко... но не серьезно.
ЯНУС /хохочет/. Серьезность, - признак замедленного пищеварения. Все
предрассудки идут от кишечника. Веселый кишечник, господин Кант, - главный
двигатель истории!
КАЙЗЕРЛИНГ. В самом деле, Иммануил, я нахожу, что вы здесь - противоречите
логике.
КАНТ. Простите, графиня, но я могу доказать, что у нашей Вселенной есть
начало во времени и пределы в пространстве..., и пользуясь тою же логикой,
с тем же успехом - что Вселенная не имеет начала и беспредельна.
КАЙЗЕРЛИНГ. Это и есть пресловутые "мнимые противоречия"?
КАНТ. "Мнимыми" они стали потом, - в глазах ортодоксов, которые наложили
запреты на все, что их не устраивало.
КАЙЗЕРЛИНГ. И все-таки вы не сказали, почему бы остереглись дать мыслям
свободу?
КАНТ. Человек, к сожалению, склонен к насилию и в этом становится
изобретательным раньше, чем станет разумным.
ЯНУС. Например, господин Кант?
КАНТ. То, что люди дают себя обмануть горлопанам, кладоискателям,
устроителям лотерей, объясняется не столько их глупостью, сколько злой
волей, стремлением разбогатеть за чужой счет.
КАЙЗЕРЛИНГ. Что же вы предлагаете?
КАНТ. Сперва научить человека быть рассудительным. И только потом уж... -
разумным.
ЯНУС /язвительно/. А судить, кто разумен, будет, конечно же, Кант!
КАНТ. Все решит просвещение.
ЯНУС. Это еще что такое?
КАНТ. Просвещение - выход из состояния несовершеннолетия. Быть
просвещенным - значит иметь отвагу пользоваться разумом без подсказки со
стороны.
Появляется слуга КАНТА - ЛАМПЕ, грубоватый, медлительный, с суровым лицом
солдата.
ЛАМПЕ /КАНТУ/. Господин, вас ждут к обеду.
КАНТ. Спасибо, Лампе! Еще пять минут.
ДИОНИС /сочувственно/. И ради сомнительного удовольствия жить под пятою
тирана-слуги наш помощник библиотекаря вынужден отдавать свое время
частным урокам!?
ЯНУС /ЛАМПЕ/. Послушай, любезный, ты так и будешь торчать здесь? Ступай
отсюда! Ты слышишь? Тут беседуют господа!
КАНТ /повернувшись к ЯНУСУ/. Не могли бы вы быть повежливее?
ЯНУС. С кем?
КАНТ. В данном случае - с господином Лампе!
ЯНУС. Фу ты - ну ты! /Заученно./ "Если каждый нуль будет стремиться иметь
одинаковые права, жизнь станет насквозь фальшивой. Жизнь, господа, - это
кладезь радости, но там, где пьет чернь, - все колодцы отравлены!" Вот!
/Переводит дыхание./ Фу-у... /Тихо./ Дионис, я нигде не наврал?
ДИОНИС /негромко/. Все - правильно, попугай толстозадый.
КАЙЗЕРЛИНГ. Пожалуйста, Иммануил, не крутитесь! Я так не могу...
КАНТ. Я тоже... До каких пор человек должен терпеть унижения лишь потому,
что у него недостаточно звучное имя? Разве ценность зависит не от
значительности того, что мы делаем?
ЯНУС. Имею честь доложить, господин Кант: в том, что вы делаете,
человечество, увы, не нуждается, а потому... возвращает вам ваши труды!
/Протягивает КАНТУ пакет./ И оставьте графиню в покое! Ваш портрет уже
никому не понадобится!
КАНТ /указывая на пакет/. Что тут?
ЯНУС. А вы разверните!
КАНТ /разворачивает пакет/. Мои рукописи?! Почему они здесь!?
ЯНУС. У господина помощника библиотекаря нет времени сесть в дилижанс,
прогуляться в предместье, чтобы узнать, как идут дела. Видите ли, он
занят, решая как побольнее задеть благородного Сведенберга, а заодно и
всех духовидцев на свете. Известное дело, занимаясь одним, легко упустить
остальное.
КАНТ. Откуда у вас мои рукописи?
ЯНУС. Издатель на днях обанкротился и наш общий знакомый просил возвратить
это автору... Там вы найдете письмо с "глубочайшими извинениями..." Тот же
знакомый меня по секрету уведомил: дело совсем не в "банкротстве", а в
...Закладка в соц.сетях
