Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...елого чуда равнин".
Сжав ладонями голову. Громов тихо застонал, вдруг представив, как живого,
сына своего, мальчика в веснушках и с капельками молока на губах...
Очнувшись, заметил, что идет к палатке. А стон все длился... Но стонал не
Громов, а тот, кто остался сзади. Вспомнив о рептилии, человек возвратился
к действительности. Глупыш, поднявшись на ластах, издал приглушенный вопль
и снова уткнулся в мох.
Просунув руки под гладкое брюхо, старик без труда поднял глупыша,
осторожно ступая, обошел с ним воронку. Кончик хвоста аллигатора, качаясь
при каждом шаге, сбивал гроздья алицы.
Собрав мох, и траву. Громов устроил бедняге ложе. Осмотрев аллигатора,
выяснил, что у животного отсутствует пасть. Серая треугольная морда
кончалась отверстием, не более сантиметра в сечении. Трубочка-глотка
скорее напоминала ноздрю, чем приемник пищи.
Старик не решался давать глупышу земные продукты... Животное смело брало
из его рук алицу, засасывало сочные ягоды в крошечный зев.
От этой пищи не разжиреешь, решил Громов, наливая в большую миску
обыкновенной воды. Глупыш сунулся мордой в воду и так жадно пил, что
человек испугался, не повредит ли больному незнакомая жидкость. Рептилия
вздрагивала, била хвостом, шлепала ластами, тыкалась мордой в миску, пока
не перевернула посудину. Остатки воды мгновенно впитались в почву.
- Разбойник, что же ты делаешь?! - покачал головою старик. - Ну, больше не
дам, отдыхай.
По-человечески громко вздохнув, аллигатор положил морду между ластами и
затих.
Рано утром Громов покинул палатку. При нем был ранец с запасами, карта,
"навигатор".
Нет, Громов летел сюда не для того, чтобы уронить слезу на печальной
могиле. О чем он подумал, едва первая боль чуть-чуть поутихла? Конечно о
том, что Павлика мог бы найти только он - отец. Здравый смысл
подсказывал, что товарищи Павла сделали все, что сделал бы он, окажись на
их месте. Но все они были молоды, у каждого - своя жизнь, в которой гибель
товарища - лишь эпизод, в то время, как для отца она - катастрофа... И
Громов добился участия в очередной экспедиции: пусть он уже не молод,
утратил былую подвижность, но в выносливости и физической силе, ему, как
прежде, нет равных. Все это, вместе с известностью Громова в Секторе
Иносистем, помогло ему получить назначение. Так что выпад Косицкого по
поводу "старых заслуг" отчасти был справедлив... Но только отчасти: Громов
летел в экспедицию со специальным заданием, прямо связанным с участившейся
потерей людей. А чтобы не вызвать обиды у членов спасательных групп,
задание не предавалось огласке. Знал о нем лишь глава экспедиции. Даже
начальник отряда - Косицкий - не поверил, узнав, что старик получил
разрешение высадиться в "Долине болот".
Еще на Земле он наметил себе "маршрут часовой пружины" - расширяющейся
спирали, в центре которой была палатка. Включив "навигатор" и отметив на
планшетке начало маршрута, он тронулся в путь, исследуя посохом каждую
лужицу, вмятину, кочку... А равнина жила своей жизнью, не обращая внимания
на странное существо, неизвестно зачем поселившееся у кипящих болот и
теперь одиноко бродившее среди них.
Весь первый день Громов был возбужден: слишком много пришлось пережить,
слишком много было потеряно времени, пока этот день наступил. Иногда он
складывал ладони рупором: над равниною разносилось "Павлик!", и
возвращалось, как бумеранг, поражая в самое сердце жалостным эхом.
Необъятная, покрытая зарослями кустарников и язвами бездонных болот
равнина окружала со всех сторон, дурманя приторными запахами испарений.
Далеко в глубине ее что-то ворочалось, булькало и взрывалось, издавая
протяжные звуки. Временами слышался всплеск взбаламученной жидкости или
шорох в кустах, и тогда, приглядевшись, старик замечал глупышей. Они
наблюдали за ним из кустарника, прячась за кочки, но прятались так
неумело, что невозможно было их не заметить. Он подходил к ним почти
вплотную, вначале казалось, что животные вовсе не прячутся, а спокойно за
ним наблюдают... Но встречи всегда завершались паническим бегством. Это
наводило на мысль, что вчерашний выстрел не был первым.
Со временем Громов перестал замечать аллигаторов, но вздрагивал, если
глупыши где-то рядом срывались с места и шумели, удирая кустарником.
Наконец, казавшийся вечностью день подошел к концу. Человек поставил на
карте точку, обозначил ее на местности вехою, за каких-нибудь десять минут
по прямой возвратился к палатке и только здесь оглянулся: эта бескрайняя,
утопавшая в сумерках плоскость своими шумами, тенями и запахами внушала
лишь мысль о гибели... только о гибели.
Чтобы пройти ее всю "маршрутом спирали", пожалуй, не хватит и ста жизней,
печально решил старик.
2.
Шли дни. Громов проходил виток за витком, исследуя каждую кочку. Путь по
спирали стал для него ритуалом, помогающим выжить и примириться с
действительностью. Сначала в течение дня он делал не меньше пяти витков,
затем - по четыре, по три, по два... по половине, по трети витка... Длина
дневного маршрута не изменялась... увеличивался виток. Обратный путь
занимал теперь около часа. Но удаление от палатки с каждым днем
замедлялось. Поиск все больше становился похож на бессмысленное топтание.
Наконец, наступило утро, когда Громов сказал себе: "Все! Это последний
виток!"
Так решив, он достал из контейнера банку с "белым чудом равнины". Молоко в
экспедиции - дань ритуалу... одновременно ритуалу надежды и скорби...
Продолжать хранить молоко казалось теперь безумием.
Вывинтив крышку, залюбовался он безукоризненно белой поверхностью
жидкости. Запах встревожил в памяти образы самых близких людей. Старик не
решился попробовать... а, чуть-чуть наклонив, плеснул из сосуда под ноги,
на мох, на примятые стебли и смотрел, как белые капли растаяли в "горькой
могиле".
Подняв глаза, он заметил "свою" рептилию. Раздвинув мордою полог, животное
уставилось на человека пустыми глазами.
Старик уже привык к аллигатору, привык вечерами сидеть, разговаривать с
ним... и слышать в ответ только стоны, вздохи, мычание.
Их отношения не были дружбою человека и больной собаки. В повадках
животного обнаружилось много странного: оно было капризным, легко доходило
до состояния, похожего на отчаяние. Глупыш мог часами лежать неподвижно,
слушая Громова... Но иногда на него словно накатывало безумие: он стонал,
метался, прятался в тамбуре или совсем убегал из палатки. Старик был
уверен, что в эти минуты рептилии невыносимо присутствие рядом чудовища -
человека. Вполне вероятно, что такие приступы бывали у глупыша и в
отсутствие Громова. Каждый раз, возвращаясь под вечер, старик находил на
теле животного свежие раны: очевидно, оно ударялось об острые углы
контейнера. Хотя порезы удивительно быстро затягивались, с утра он стал
выводить аллигатора в тамбур и задраивать накрепко внутренний полог
палатки... Во всем остальном они ладили.
- Зачем пропадать добру? - спросил вслух старик, увидя рептилию,
привлеченную новым запахом. Спросил... и вылил в миску оставшееся молоко.
Глупыш приблизился и, немного отпив, бессмысленно посмотрел на Громова.
- Что, не нравится? - спросил человек. - Пей, дружок, набирайся сил. Это
тебе не алица.
Точно вняв его речи, глупыш припал к молоку, а Громов, закончив
приготовления, не оборачиваясь, покинул палатку: вид рептилии, поглощавшей
лакомство Павлика, мог довести до отчаяния.
На последний виток ушло трое суток. Теперь он не возвращался .в палатку,
довольствуясь отдыхом в спальном мешке... Но и последний виток был
пройден. Вокруг по-прежнему были зыбкие кочки, синий кустарник, столбы
испарений в алых россыпях алицы... и ни следа человека.
Громов уже не глядел на планшет "навигатора". Последний виток он прошел из
упрямства, как будто себе самому хотел доказать, что сделано все, что было
в человеческих силах... Но от этого легче не стало... и, убыстряя шаги,
человек потерял над собою контроль. Безотчетная ненависть накатилась
волною, сжала грудь, опалила лицо.
Путаясь в тонких ремнях, дрожащей рукой он извлек из футляра бластер и
застонал... Из горла вырвался крик: "Будь ты проклята, Непокоренная!"
Продолжая идти, не целясь, он с облегчением палил куда-то перед собою в
мягкое тело планеты... Потом, когда разряды кончились, он отбросил
бесполезный уже бластер и почувствовал, как поднимается стыд: никогда еще
не срывался он так отвратительно.
- Устал я, - сказал себе Громов. - Здесь нужен был кто-то другой... не с
моею извечною слабостью... Как я мог?! Как я мог!
"Извечною слабостью" была неуверенность, которую чувствовал он не только в
общении со старшими, но даже с собственным сыном... Приходилось себя
перебарывать. Он боялся судить других, не будучи уверен, что в их
положении поступил бы иначе. Не давал житейских советов, сомневаясь, что
лучше других знает, как надо жить. Никогда не срывался, никогда не кричал.
И если ему везло, и если он стал знаменитым, то также благодаря
неуверенности, заставлявшей рассчитывать каждое дело до деталей,
готовиться до изнурения, продумывать все возможные осложнения. Было немало
промахов. Он тяжело переживал их, но всегда оставался собою и боялся
только одного - сорваться... То, что случилось теперь - когда-то уже
приходило во сне: тяжелое чувство, словно зачеркнуто все, что удавалось до
того, и все святое, прочное сломано и превращено в фарс... и перед ним -
пустота... И не за что ухватиться.
Падая, балансируя, словно во сне. Громов боролся с оцепенением. Твердь под
ногами заколебалась, а место, куда угодили заряды, вспучивалось горой... и
неожиданно лопнуло, как набухший нарыв. Через край поднималась кипящая
жидкость. Снаряды бластера взломали твердую корку... и разверзлась пучина.
Пахнуло гибельным жаром болота. Живая земная ткань должна была сгинуть в
этой среде за доли секунды, как в электрическом пламени.
Это конец... Так надо! - подумал Громов, теряя сознание.
3.
Он не мог сказать, как долго находился в беспамятстве. А очнувшись,
почувствовал, что задыхается, что тело, как мумия, крепко спеленуто. Глаза
ничего не видели, но слышались всплески и бульканье. Что-то мягко толкало
в бока и спину, тянуло за ноги, за голову. Громов то погружался куда-то,
то как будто всплывал, то кружился на месте.
Свет проник неожиданно в отверстия около глаз, будто прикрытые пленкой.
Свет проник вместе с воздухом. Громов увидел знакомую мутную жижу и клубы
пара, в которых мелькали длинные тени. Что-то снова толкнуло и, поддев,
потащило, дергая в разные стороны. Когда накрывала волна, пропадали и
воздух и свет. Наконец, он увидел берег и россыпи алицы. Возле глаз
блеснуло жабье брюхо рептилии. Животные, словно играючи, выталкивали
старика на сушу. Это было похоже на сон: вокруг человека - злейшая смесь
из самых едких кислот... А он еще жив. Он дышит... И только изводит себя
догадками.
Состав мирового болота, пришел к заключению старик, настолько чужд земной
природе, что два вещества просто не могут войти в контакт: между ними
родится мгновенно прослойка нейтральной среды.
Но усилия глупышей извлечь его из болота давали мыслям самое мрачное
направление. Вспомнив о трубчатой глотке животных, он неожиданно был
потрясен навои догадкой: они не могут загрызть человека, но вполне
способны высосать все его соки, всю кровь... Ужас оставил мыслям свободу
только в одном направлении. Громов уже проникался уверенностью, что
является для глупышек нормальной добычей - чем-то вроде живых консервов в
такой упаковке, которую можно вскрыть лишь на суше... Но больше чем
собственная участь, его ужасало то, что такой, очевидно, была и судьба
Павлика.
- Нет уж, я вам так просто не дамся!
Хотя ноги были спеленуты вместе и не гнулись в коленях, обеими сразу
двигать он мог свободно. Руки были как будто бы в гипсе, не мешавшем им,
однако, сгибаться. Он безотчетно давно уже ими греб, чтобы удержаться на
поверхности.
Теперь я знаю, что делать. Добычей не буду! - сказал себе Громов. Он
прекратил двигать руками и стал погружаться. Кончился воздух. Уже
задыхаясь. Громов почувствовал снова толчки. Теряя сознание, руками,
ногами и бедрами отталкивал подплывавших рептилий. В бреду пережил новый
приступ стыда от того, как панически быстро сменил свое мнение об этих
странных созданиях.
Начал срываться - не остановишься! Скорей бы конец! - уходя в забытье, с
отвращением подумал старик.
В сознание он вернулся от боли, лежа вниз животом - голова ниже ног, грудь
упиралась во что-то твердое и острое. Дышалось легко. Подумал: все-таки
выволокли. И открыл глаза. Его голова нависала над маленькой заводью, из
которой в лицо старику смотрела глупая морда рептилии. Громов лежал
неподвижно, наслаждаясь возможностью снова дышать, а глупыш притаился
зловещим призраком, не отводя бессмысленных глаз.
Голова наливалась кровью. Громов дернулся, чтобы сменить положение, но
налипшая на тело болотная грязь, очевидно, затвердела, превратившись в
плотную оболочку, и была так тяжела, что пропахав ею берег, он замер,
шумно дыша. Вместе с воздухом залетели в рот знакомые ягоды алицы. Громов
почувствовал сладость и вкус, похожий на вкус айвы - приятный, если бы не
излишняя терпкость.
Прижатые телом руки совсем онемели. Он рывками подтягивал их к голове,
пытаясь высвободить... И вдруг отпрянул, уткнувшись в ласт глупыша.
Попробовал его отстранить... И ласт легко отстранился. Громов даже
зажмурил глаза. Потом, опираясь на руки, поднялся и глянул в заводь. Из
глубины смотрела знакомая морда. Громов чуть-чуть повернулся. Животное
сделало то же... Руки обмякли. Старик опять ударился грудью о выступ. Боль
подтвердила, что он еще жив... к сожалению жив, потому что теперь-то он
знал, что из заводи смотрит ему в глаза... его собственное отражение.
Хотелось кричать: "Я еще человек! Я думаю, помню и чувствую тело отдельно
от шкуры!" Но то было просто болью фантома - памятью чувств, которую знают
калеки.
Да нет! - говорил себе Громов. - Я все-таки человек - в спасительном
коконе, повторяющем вид глупыша! Но страшная мумия эта стремительно
затвердевает... Не жди, пока задушит совсем! Срывай ее! Стаскивай! Режь!
Что угодно... Но только скорей от нее избавляйся... пока есть силы! - Еще
раз он приподнялся на руках и содрогнулся, увидев свое отражение. И руки
опять подломились, и стукнувшись грудью, он снова почувствовал боль... Как
ветер небо, она прояснила сознание... Он теперь спрашивал и сам же себе
отвечал: кто вынес меня из болота? Здесь были одни глупыши. Почему я так
странно лежу - головой ниже ног? Чтобы скорее очнулся и увидел свое
отражение. Этот острый выступ под грудью - не подсказка ли страшного
выхода? Что если ждут они, когда сам я разорву о него оболочку... чтобы
взять беззащитного? Ерунда! Для этого у них уже были возможности. Ну, а
если они так добры, чего они ждут? Почему бы им мне не помочь? Куда все
попрятались? А время не терпит: проклятая "шкура" твердеет, твердеет!
Это казалось логичным, но было похоже и на цепочку успокоительных
домыслов. Все же что-то следовало предпринимать, пусть даже то, что
подсказано со стороны. Громов чуть-чуть отодвинулся, чтобы взглянуть на
выступ - торчавший из кочки прочный рогообразный отросток, скорее всего
метеоритного происхождения. Кончик рога напоминал токарный резец... Громов
примерился, опять приподнялся на руках и, точно самоубийца, бросился
грудью на выступ... Удар был силен, а боль - оглушительна, и Громов с
минуту лежал без сознания. Очнувшись, почувствовал теплые струйки.
Выходит, пробил!
Дыша тяжело, он стонал и ворочался, глотал и сосал залетавшие с воздухом
ягоды... и неожиданно сделал открытие: хорошо утолявшая жажду алица
снимает боль.
Теперь он специально втягивал ягоды и скоро не то что боли... не
чувствовал даже зуда от прилипающей массы. Нащупав разрыв на груди,
пристроился к выступу так, чтобы новый удар увеличил отверстие. Снова упав
на "резец", почувствовал лишь сотрясение, от которого ломило в затылке.
Задыхаясь, ругая Непокоренную, мировое болото и глупышей, удар за ударом
он рвал оболочку... вместе с собственной кожей. Когда разрез оказался
достаточно длинным он, содрогаясь, протиснул в него, как за борта рубахи
тяжелые ласты и, напрягая все силы, стал раздирать на груди спасительный
кокон, успевший прилипнуть и, теперь отдиравшийся с кровью. Это были
страшные муки. Шкура не желала сниматься. Тяжелее всего отделялись ласты
от рук. Когда, наконец, избитые и кровоточащие кисти были свободны, работа
пошла быстрее: он смог воспользоваться походным ножом, который висел на
ремне и сохранился под коконом. С ногами пришлось повозиться: здесь был
особенно толстый защитный слой, образующий хвост. Затем, осторожно
разрезав маску, он выпростал голову. С едкой, отчаянной иронией он думал о
самом себе, как о насекомом, которое только что с превеликими муками
освободилось из кокона и теперь расправляет крылышки... чтобы вылететь в
новую жизнь.
Бессознательно Громов отполз от растерзанной шкуры, будто в ней до сих пор
таилась угроза. Отдышавшись, но все еще истекая кровью, он поднялся и,
сжимая в ладони нож, покинул страшное место. Долго шел, как в бреду, а
споткнувшись, уселся в траву и поглядел на себя: от одежды остались
лохмотья, тело - в коросте от запекшейся крови, боли нет, но от слабости
кружится голова, утеряны ранец с продуктами и "навигатор". Он заставил
себя подняться, найти куст и вырезать палку - щуп, удивляясь, как до сих
пор не провалился в болото. Догадки, связанные с омерзительной шкурой,
кружили голову, отнимая последние силы и, чтобы совсем не расклеиться, он
гнал эти мысли прочь.
Вокруг было тихо. Рептилии не попадались, как будто бы, сговорившись, ушли
все сразу в другие края. И Громовым овладело тупое спокойствие. Хотелось
спать, спать, спать. Он опустился лицом в грозди алицы. В рот угодило
несколько ягод, но не было сил проглотить их.
Зов он услышал во сне и узнал прилетевший издалека голос Павла: "Отец! Ты
слышишь меня? Я здесь? Отзовись! "
- Сынок, я тут! Сюда! Ко мне! - хотел закричать он в ответ, но издал лишь
бессвязные звуки. Сел, пробудившись в поту, и сердце стучало, как бешеное.
В ушах еще жил родной голос, и Громов готов был поклясться, что помнит, с
какой стороны прилетел этот зов. Он снова попробовал крикнуть, но слов не
услышал: это был вопль немого.
Язык?! - ужаснулся Громов. Разжав воспаленные губы, нащупал бесчувственную
опухшую мякоть и догадался, что жгуче терпкая алица, утолявшая жажду и
боль... отнимает дар речи. Больше его не звали.
Это был только сон! Сон! Сон! - говорил себе Громов, но, тяжело опираясь
на палку, двигался в том направлении, откуда послышался зов... Давно
стемнело, когда силы его оставили. Он уткнулся в спящие травы и заснул
мертвым, сном... А когда на рассвете открыл глаза, то шагах в сорока
увидел свою палатку. Она неожиданно выплыла из тумана, цеплявшегося за
синий кустарник. Как будто ничего не случилось и, как обычно, он вышел
утром продолжить "спираль".
Но были лохмотья и раны. Уже возвращалась боль. Язык, немного опав, все
еще был чужим.
При входе в палатку Громов наткнулся на миску и долго не мог взять в толк,
почему она здесь. Память, как замороженная, отходила не сразу... Однако же
вспомнилось, что уходя, налил глупышу молока... и почему-то подумалось:
нет, молоко - не алица - и сил придает и речи не отнимает. Глупыш - не
такой уж глупенький, коль не оставил ни капли.
В тамбуре Громов споткнулся и отпрянул назад .. было похоже, что кто-то
нарочно принес и бросил на его пути остатки вчерашнего кокона - страшные
клочья с его запекшейся кровью.
Кому, зачем это понадобилось?! - подумал старик, перешагивая через шкуру и
направляясь за полог, в центральный отсек. Сквозь окна, с ватного неба
сюда проникал ровный свет, играя в капельках крови, застывших на вырванных
стеблях, на стенах и на потолке. Всюду были следы борьбы. Громов увидел
свой нож, вернее такой же как тот, что оставил, поднятый зовом. Рубиновый
дождик, пунктирной дорожкой вел за контейнер туда, где находилась его
постель.
Цепенея от ужаса, оглушенный ударами крови в висках, Громов дошел до
контейнера, обогнул его... и упал на колени, точно увидя себя самого этой
ночью... В постели лежал человек. Он спал, и от его дыхания содрогалось
покрытое корками запекшейся крови и жалким рубищем тело. Лицо утопало в
густой растительности, и только раскрытые губы зияли, как воспаленная
рана. Старик прикоснулся к седеющим прядям, скрывавшим лицо, и чуть их
раздвинув, стоял на коленях, смотрел... и беззвучно рыдал. Затем он
поднялся и осторожно поправил сползавшее одеяло. На ватных ногах, не
оглядываясь, двинулся к выходу. Откинув полог, сделал три шага, увидел
стену тумана над вечною бездной... а на узорном ковре - глупышей... Всех,
сколько было. Они его ждали... Громов качнулся, рухнул вперед, на румяные
терпкие грозди и, обнимая руками планету, шептал оживающим языком:
- Спасибо, Непокоренная! За сына... за сыновей... которых уберегла!
В. Морочко.
Пруступление ДЯДИ ТОМА
Когда закончилась процедура конфирмации, Том вместе с учителем Коллом
пропустил новоиспеченных биокиберов через тестовые камеры, а затем
проводил стратобот, на котором весь выводок направлялся в учебный центр.
Вернувшись в отделение. Том присел к пульту, вынул журнал регистрации и не
спеша стал приводить в порядок записи. Он не сразу поймал себя на том, что
прислушивается к голосам, доносившимся из соседнего отделения. "Доктор Мэй
представляет гостю инкубатор", - догадался Том. Он знал, что старому
ученому не так уж часто выпадала радость принимать гостей: планета Кора
всего несколько раз в году встречала и провожала корабли. А как раз
накануне произвел посадку космолет с лирическим названием "Фиалка".
- Дорогой Рам, - обращался доктор к капитану "Фиалки". - Очень прошу вас,
не путайте биокиберов с механическими роботами. Наши питомцы способны не
только мыслить, но даже чувствовать. Здесь мы следуем путем, проторенным
природой. Мозг бика формируется по генетической программе человеческого
мозга...
- А что, если ваши киберы взбунтуются? - поинтересовался капитан.
- Взбунтуются? - удивился Мэй. - Чего ради? Скорее взбунтуюсь я!
- Но извините, тогда непонятно, зачем бику интеллект человека?
- Как зачем? Для освоения обитаемой зоны уже теперь не хватает людских
ресурсов, а наши бики физически гораздо выносливее человека.
- Но если, доктор, у них возникнет желание господствовать? Утвердить свое
право более выносливого?
- Позвольте, это уж слишком! - запротестовал ученый. - Господствовать
может лишь разум, наделенный Высшей Логикой. 'Человечество пришло к ней
через множество жертв.
- То, что вы, доктор, называете Высшей Логикой, прививается людям с
детства. А ваши бики выходят из инкубаторов готовенькие. Кто может
поручиться за их лояльность?
- Лояльность - это, пожалуй, не то слово, - задумчиво произнес Мэй. -
Наша главная цель - сделать биокиберов достойными современниками, а кое в
чем и преемниками человека. Этим как раз и занимается отделение
конфирмации - святая святых инкубатора...
- Том, дружище! Поздравляю! - с порога приветствовал Мэй. - Лер мне уже
доложил: конфирмация - высший класс!
Широкое лицо Мэя излучало доброту. Следом за доктором вошел невысокий
человек, лицо которого почти скрывалось в облаке табачного дыма; более
менее отчетливо проступали только курительная трубка и черные, вразлет,
усы.
- Видите, Рам, желтый конус над пультом? Это и есть конфирматор, -
объяснил Мэй. - За несколько секунд его луч делает все, что надо.
- Как это понимать?
- Объясню, наш мозг имеет особую область, так называемый бугор
эгоцентризма...
- Понимаю, понимаю, луч конфирматора, словно раковую опухоль, разрушает
этот самый бугор!
- Ничего подобного, - всего лишь понижает возбудимость его нейронов до
уровня, достаточного человеку нашего времени. Как следствие, резко
улучшается коммуникабельность личности: способность понимать окружающих,
ощущать свою общность с ними.
- Вот теперь, - сказал Рам, не выпуская изо рта трубки, - теперь понятно,
как вы приручаете биков.
- Приручаем?! - возмутился Мэй. - Да знаете ли вы, что при малейшей
неточности конфирмация может стоить бику жизни?
- О, я верю, доктор! - успокоил его капитан. - Вы знаете, как все это
устроить без лишних хлопот.
- Ошибаетесь, Рам, я уже давно не брался эа ручку конфирматора. Процедура
требует напряжения всех сил и большой выдержки. Этим занимается Том. Вот
он, перед вами, знакомьтесь. Не одно поколение прошло через его руки.
Недаром бики называют его "наш дядя Том".
Том молча пожал большую красивую руку гостя. Он впервые видел такие
сильные и красивые руки с мягкими, добрыми ладонями.
Капитан поспешно прервал рукопожатие, - Это как раз тот случай, -
продолжал Мэй, не заметив брезгливого жеста Рама, - о котором я вам уже
рассказывал. Том - один из наших первенцев, не имевших речевого аппарата.
К сожалению, из-за несовершенства энергопитания, все они, кроме Тома,
погибли. Но с ним этого не случится. Он окружен вниманием. Мы всегда
регулярно меняем его энергокапсулы.
- Дядя Том - наша гордость, настоящий маг конфирмации! - говорил Мэй. -
Его глаза видят луч конфирматора. Настолько совершенно его зрение! Он
любит музыку, умеет читать и писать, изъясняется с помощью жестов...
Бик не первый раз слышал этот панегирик и не первый раз видел
растерянность на лицах людей, неожиданно узнающих, что он - не человек.
Том имел правильную форму тела, строгие, почти красивые черты лица
человека среднего возраста. Однако Том знал, что, несмотря на полное
сходство, предубежденный наблюдатель всегда может отличить его от
настоящих людей по каким-то труднообъяснимым признакам, обобщенным в
загадочной формуле "что-то не то".
Том научился улавливать настроение людей. Сейчас он посочувствовал гостю,
которому стало вдруг скучно. Бик по опыту знал, что ученый не отпустит
своей жертвы, пока не
...Закладка в соц.сетях
