Рассказы

Мино Милани.
Рассказы
Пришедший из вечности
Рожденные в пламени
Мино Милани.
Пришедший из вечности
© Copyright Мино Милани
© Copyright перевод Ирина Константинова (kig@mail.wplus.net)
Изд. "Северо-Запад", 1992, сб. "Пульсирующий камень"
Мне это было не по душе. Вернее, просто — не интересно. Запуск
космического корабля на Луну, помнится, вызвал мое любопытство и даже
восторг только однажды — когда это событие произошло в первый раз. Жаль,
конечно, но что поделаешь, такова уж особенность моей профессии — как
только исчезает удивление, тотчас пропадает интерес. Полковник несколько раз
повторил мне:
— Черт побери, Мартин, эта же большая честь! Из сотен и сотен
журналистов выбрали именно тебя!
Я не мог не согласиться. Конечно, это большая честь, раз меня,
одного-единственного, НАСА пригласила присутствовать при запуске ракеты. Но
что нового я мог написать об нем?
— Выбрали вас, Купер, потому что ваши репортажи были наилучшими, —
объяснил мне руководитель полета генерал Грей, приехавший в редакцию
поговорить со мной. [ ]
— Что же, я присутствовал при четырех запусках, все были великолепны,
но абсолютно одинаковы. Я написал четыре репортажа, тоже все великолепные и
все в сущности одинаковые; Поблагодарите от моего имени НАСА, генерал, но...
— Вы хотите сказать, что отказываетесь присутствовать при запуске?
— Знаешь, Мартин, — вмешался полковник Спленнервиль, — речь ведь
идет о секретном запуске.
Этого я не знал.
— Как это о секретном? — естественно поинтересовался я.
— Запуск произойдет через шесть часов, — холодно ответил Грей, — и о
нем не будет никаких сообщений в прессе. Ваш репортаж, Купер, не
предназначен для публикации. Он нужен только нам, в НАСА. Поэтому вам
предстоит не совсем обычная работа, не такая, как всегда. Вам нужно
понаблюдать за людьми, и только за ними. Технику мы хорошо знаем и без вас.
Вы меня поняли? — и тотчас, добавил: — Если согласны, то поторопитесь,
пожалуйста.
— Что ж, поторопимся.
Не знаю, куда меня привезли. Из редакции газеты — с крыши небоскреба
— вертолет перенес меня на какой-то военный аэродром, где нас ждал самолет
Грея — Ф-4Б морской авиации. Грей сам пилотировал его. Повторяю, я не
представлял, куда мы летели. Трудно что-либо разглядеть, мчась по воздуху со
скоростью две тысячи километров в час на высоте десять километров.
Мы находились в полете примерно сорок пять минут. Грей начал снижаться.
Под нами поплыли зеленые и голубые пространства — лагуна, наверное. Наконец
в бесконечной сверкающей синеве моря возник небольшой коричневый островок, и
я уже совсем отчетливо увидел серую блестящую взлетно-посадочную полосу.
Самолет приземлился, мы спустились по трапу и сняли спецодежду.
— Бесспорно одно — это не мыс Кеннеди, — заметил я. Грей улыбнулся,
тогда я продолжил: — И не могу сказать, что нас тут с нетерпением ждут.
Вокруг не было ни одной живой души. Невысокая диспетчерская башня
казалась совершенно пустой. Ярко светило солнце. Я был, наверное, несколько
взволнован, потому что повторил:
— Что-то не очень много народу вас встречает. Грей негромко произнес:
— Да, нас тут немного. Оставьте спецодежду на земле, Купер. Ее
подберут потом. Пойдемте.
Он пересек раскаленную взлетно-посадочную полосу и вышел на поле с
желтой и зеленой травой. Справа виднелись невысокие холмы, покрытые редкими
деревьями, а слева темнели высокие скалы, которые словно устремлялись в
море. Летали чайки. Только их крики и были слышны, больше ничего.
— Все под землей? — задал я довольно глупый вопрос. Грей, не
оборачиваясь, ответил:
— Да, конечно.
— И пусковая установка? Она ведь довольно внушительных размеров?
Неужели у этой базы нет названия, даже кодового обозначения?
— Действительно, база не имеет названия. Можете обозначить ее как вам
угодно.

— А корабль?
Он покачал головой:
— Он тоже без названия... — Грей остановился. — Мы пришли, Купер.
Мы стояли посреди чистого поля. Я ждал, что же будет дальше. Не прошло
и нескольких секунд, как земля у нас вод ногами с тихим гудением начала
медленно опускаться, и мы погрузились в какой-то совершенно ирреальный мир,
бесконечно далекий от неба, солнца и всего того, что видели наверху. Я
почувствовал, как меня окутал свежий, но сухой воздух — искусственный,
решил я, иначе его никак не назовешь Таким же искусственным был тут и свет,
исходивший неизвестно откуда. Еле ощутимый толчок, и мы остановились и сошли
с лифта, замаскированного под участок поля. Лифт ушел обратно вверх. Грей
направился по длинному серому коридору, я шел следом. Наши шаги были
бесшумны. Я подумал, что человек — непревзойденный творец кошмаров.
— Вот мы и пришли, — сказал Грей, останавливаясь перед дверью,
контуром обозначенной на стене. — Здесь наш наблюдательный пункт. — Он
нажал кнопку, и стальная стена с тихим гудением неспешно отодвинулась,
обнаружив мрачную комнату с обширным металлическим столом и дюжиной
телевизионных экранов на стене. Возле стола размещались два небольших
вращающихся кресла, а подойдя ближе, я увидел множество светящихся лампочек,
манометры, кнопки и всякие другие приспособления. Я спросил:
— Отсюда будем наблюдать за пуском?
— Это ваша база. Можете выходить отсюда и гулять, где вам угодно. Я
же, — добавил он, улыбнувшись наконец по-человечески, — буду составлять
вам компанию.
— А где мы будем спать?
Он посмотрел на меня, сжав губы. Не дожидаясь ответа, я продолжал:
— Это место вынуждает меня почти сожалеть о ложе прессы на мысе
Кеннеди. Не очень-то тут весело. Знаете, Грей, мне бы хотелось побеседовать
сними до старта.
— С ними? Кого вы имеете в виду?
— Ну... астронавтов.
Он снова сжал губы:
— В таком случае — с астронавтом. Летит только один человек и... —
Грей замолчал, услышав короткие резкие сигналы. В этот же момент экраны
засветились зеленым светом и начали мигать все одновременно. Поэтому я не
сразу задал следующий вопрос:
— Вы сказали — только один?
— Да.
— Гм... Это становится любопытно. Как же он выйдет на поверхность
Луны? Он ведь будет выходить, да?
— Конечно.
— Оставит корабль на орбите, переберется в спускаемый аппарат,
высадится на Луну, и все это будет проделывать в полном одиночестве? Ну,
знаете, это затея, которая...
— Никакого спускаемого аппарата не будет, --прервал меня Грей,
неотрывно глядя на экраны. --Астронавт приземлится прямо на Луну и с ее
поверхности отправится обратно на Землю. Извините. — Он снял тихо
звякнувшую трубку и тихо заговорил. Я, естественно, не стал вслушиваться в
его разговор. Меня не столько удивляло все происходящее, сколько волновало.
Я ощутил себя не посторонним свидетелем, а скорее участником великого
события — человек в одиночку высаживался на Луну. Мне почему-то захотелось
вспомнить какое-нибудь стихотворение, любое хорошее стихотворение. Но я
приглашен сюда не для того, чтобы волноваться или читать стихи. Я подождал,
пока Грей положит трубку, и спросил:
— Я смогу поговорить с ним?
— Конечно, когда задание будет выполнено.
— Где будете вылавливать его? В Тихом океане?
Он ответил:
— Место посадки находится в десяти километрах отсюда, Купер. Сейчас я
должен оставить вас одного, меня вызвали... Всего на несколько минут...
Повторяю, можете ходить куда угодно. Ни одах дверь не закрыта для вас.
Достаточно нажать кнопку справа.
— Согласен... Да, а как зовут астронавта?
— Его имя вы узнаете после окончания полета... — Он попытался
улыбнуться. — Наберитесь немного терпения, Купер.
— У меня его достаточно. Скажите, а сколько времени он пробудет на
Луне?
— Ровно шестьдесят пять минут. Потом отправится обратно.
— Совсем один... — продолжая недоумевать я и снова повторил свой
вопрос: — А на какое время рассчитан весь полет?
Грей направился к дверям, но у выхода остановился и очень медленно
повернулся ко мне. В глазах его блеснуло недоверие, он пристально посмотрел
на меня и быстро произнес:
— Все займет сто пятнадцать минут.

Сто пятнадцать минут. Меньше двух часов.
Пока мне больше не о чем было спрашивать Грея. Генерал смотрел на меня
строго и отчужденно.
— Ну, знаете — нарушил я наконец молчание, — мне многое довелось
повидать на своем веку.. Можете мне поверить, я видел немало
необыкновенного...
— Именно поэтому вас и выбрали, — вежливо-равнодушным тоном отвечал
генерал.
— Нет, нет, — продолжал я. качая головой, — вы даже представить себе
не можете, что мне пришлось повидать... — Я имел в виду маленький волчок,
попавший из космоса в туннель метро, и молодого человека, оставшегося в
живых в адском пламени. — При всем желании не сможете... Я-то знаю, что
будущее уже началось в наши дни, и научная фантастика уже стала реальностью.
И мне не следовало бы уже ничему удивляться. А сейчас я, наверное, удивляюсь
своему удивлению... Черт возьми, кажется, я говорю какие-то глупости! Только
видите ли, Грей, на этот раз научная фантастика ни при чем. Сейчас речь идет
о чем-то таком, что человек вычислил, высчитал. Это своего рода вызов
ошибке... Будь я моложе, то наверное пустил бы даже пару слезинок. И они
были бы пролиты не впустую, как вы считаете?
— Что-то я вас не понимало, — медленно проговорил Грей. В этот момент
раздался негромкий, но твердый голос. Мы оба повернулись к экранам, которые
были теперь пересечены красными я синими полосами. Грей предупредил;
— Пора занять наши места, — и указал на кресла. — Мы не заметили,
как прошло время. До запуска осталось совсем немного.
Я. сел. Он продолжал стоять. Я достал блокнот и ручку и принялся
кое-что записывать. Тут Грей, не выражая никаких эмоции, произнес:
— Вот он.
На экранах появилось изображение ракеты — гигантского веретена,
белевшего в полумраке глубокой вахты. Я посмотрел на космический корабль,
закрепленный на самом верху, словно наконечник стрелы, и попытался
представить себе, о чем думает астронавт, которому предстоит совершить столь
далекий полет я одиночку. Генерал Грей пояснил:
— Это новая модель "Сатурна". Но самое главное, он на автономном
реактивном топливе, как вы, вероятно, догадались.
— Конечно. А можно узнать о нем побольше? Меня интересует не формула,
а...
— Я познакомлю вас со знающими людьми, они все объяснят...
Все тот же тихий, но твердый голос назвал несколько дат ж цифр, не
представлявших для меня никакого интереса. На телеэкранах возник Центр
управления полетом, где за различными приборами сидели техники и
специалисты. Теперь ракета была окутана белым облаком. Несколько человек в
спецодеждах что-то делали возле нее. Потом обшивка космического корабля ярко
сверкнула, отразив упавший на нее солнечный луч, и тут же сверху хлынул
мощный поток света. Отошла заслонка гигантского колодца, открывая ракете
доступ в небо. Механический голос начал отсчитывать секунды.
— Вам не хотелось бы там быть, генерал? — поинтересовался я.
— Я мог бы там быть, — ответил он, не отрывая взгляда от экрана. Черт
возьми, не было и тени волнения в его голосе. Должно бить, ему будет
приятно, если я напишу об этом. Я спросил:
— А если возникнет какая-нибудь неполадка?
— Нет, все будет хорошо, — ответил генерал. --Риск, разумеется, есть,
но просчитано все до последней мелочи. Вот, — добавил он, указывая экран,
— сейчас ракета уже вся видна, вся открыта.
Ярко освещенная солнцем, ракета слегка вибрировала, платформа, на
которой находилась пусковая установка, медленно двинулась вверх. Отсчет
времени продолжался. Я кое-что быстро записал в своем блокноте, впрочем, это
больше касалось меня самого нежели астронавта.
— Все будет хорошо. Я не сомневаюсь в этом, — произнес Грей.
— ...пять... четыре... три...
Итак, запуск начался. Но как-то уж слишком стремительно прошло время.
Мне казалось, что я лишь минуту назад вышел из кабинета полковника
Спленнервиля на сорок девятом этаже...
— ...два... один...
Было полное ощущение, будто меня одним рывком перебросили в иное
измерение. Земля вздрогнула, а вместе с нею и мое сердце. В тот же миг я
увидел первый выброс ослепительного, отливающего золотом газа. Медленно
стали отходить в стороны конструкции опоры, шум двигателей заглушил все
вокруг, несколько вспышек едва не ослепили меня. Белое веретено ракеты,
освободившись от металлических пут, на какую-то долю секунды, казалось,
застыло в воздухе в нескольких метрах от земли, а потом бушующее серебристое
пламя окутало его. И в то время, как я сжимал от волнения кулаки и с трудом
сдерживая себя, чтобы не вскочить, ракета взмыла в зенит и молнией
перечертила небо — молнией, не упавшей с небес, а взлетевшей с земли, чтобы
вспороть голубизну небосвода. Несколько телекамер провожали ее в полете, но
напрасно — она исчезла по существу мгновенно.

— Превосходно, — спокойно произнес Грей и, кивнув на экран, добавил:
— А в Центре управления безумствуют от радости, видите?
Да, я видел; что люди, сидящие у экранов, взволнованы. А у меня в ушах
все еще стоял отзвук грома, заполнившего нашу комнату. Я сказал:
— Да, пожалуй, и в самом деде стоило приехать сюда, Грей.
Он с достоинством улыбнулся и доверительно сообщил:
— Все будет хорошо. Хотите осмотреть базу?
— Для этого и приехал сюда. За работу! — сказал я и поднялся.

Глава 2.

Это были довольно странные ощущения. Я беседовал с разными людьми — с
возбужденными техниками и с холодными, словно айсберг, хмурыми военными, с
растроганными врачами, слегка завидующими астронавтам, и дублерами. Я узнал
много различных мнений, видел задумчивые глаза, слышал множество странных
шумов — фантастических, не знаю, как иначе назвать их. Время шло неумолимо,
и я физически ощущал его минута, за минутой. Мне хотелось ухватить его за
хвост и удержать хоть ненадолго, потому что я знал, коль драгоценны были для
меня эти изумительные мгновения восторга перед гением человека. Ребята,
какая потрясающая машина!
— Снижается! — вдруг воскликнул Грей. Телеэкраны показывали
поверхность Луны крупным планом. Стояла напряженная тишина. Гарантией
восхищения и радости был риск, без него...
— Коснулся Луны! — воскликнул кто-то. Все зааплодировали и стали,
обнимать друг друга, совсем как болельщики на стадионе, когда их команда
забивает особенно красивый гол. Грей повел меня в медицинскую лабораторию.
Здесь все молчало. Отчетливо слышен был лишь один звук — четкий я ритмичный
глухой стук. Он доносился оттуда, сверху. Это было биение сердца человека,
находившегося на Луне. Рулоны бумаги текли в тишине, и тонкие черные линии
прочерчивали на ней кривые, которые описывали состояние космонавта — его
легких, мозга, крови, сердца, мускулов и нервов. Врачи были невозмутимы и
сосредоточенны, хотя и не столь равнодушны, как военные. Временами доносился
голос человека с Луны.
— Сейчас он выйдет из корабля и зашагает по Луне, — сказал Грей,
спокойно посмотрев на меня. — Ну, что я говорил? Все в порядке.
— О да, конечно.
— Пойдемте, я покажу вам Центральную аппаратную.
И я опять разговаривал с разными людьми, слушал, смотрел. Между тем
человек шел по Луне, но его изображение лишь на несколько секунд появилось
на телеэкране, слышен был его голос, но и он раза два или три прерывался.
— Мы передадим вам потом пленку с записями переговоров, — сказал мне
какой-то полковник.
— Я сам привезу ее в Нью-Йорк дня через два. --добавил Грей.
— Контакт прерван!
Наступила полная тишина. Мы все посмотрели на техника, который сообщил
нам это. И только тогда заметили, что действительно голос астронавта умолк.
Больше с Луны не было слышно ничего. Только отдаленное гудение.
— Что происходит? — проговорил полковник. Из внутреннего динамика
что-то прохрипело. Никто не шелохнулся. Мае показалось, будто вдруг стало
очень холодно. Телеэкраны были серые л слепые.
...И вдруг снова, возникло изображение и донесся голос астронавта, Все
облегченно вздохнули, а, человек на Луне сказал:
— Какое зрелище, видели бы вы! — Ну, и всякие другие подобные
восклицания,
— Что произошло, генерал? — спросил я.
Грей скривил губы.
— Еще не знаю. — Он повернулся к электронным часам. — Было
пятнадцать секунд срыва связи. Ни одной десятой долей больше, ни одной
меньше. Сейчас все в порядке. Что произошло? Предположительно, — он пожал
плечами, — ничего.
Ничего. Однако время почему-то потекло медленнее. О, намного медленнее,
и тревога так и не покидала нас до тех пор, пока негромкий, но твердый голос
не сообщил:
— Пребывание на Луне закончено. Даем команду на возвращение.
"И продлится оно целый век", — подумал я, но не случилось, напротив,
ожидание оказалось коротким. С заданной скоростью на заданной секунде
астронавт стартовал с поверхности Луны и с заданной скоростью устремился к
Земле по заданной траектории. То, что произошло потом: и преднамеренное
прерывание связи на входе в атмосферу Земли, и огненная полоса, и открытие
гигантского парашюта, и падение в океан — все это по существу не отличалось
от того, что уже не раз бывало прежде, что весь мир видел по телевидению.
Космический корабль опустился на воду в восьмидесяти семи метрах от
намеченного места, и все вскочили, аплодируя. Потом его выловили. На
мгновение я увидел астронавта. Грей проговорил:
— Справился, Джек.
— Джек? — переспросил я.

Он посмотрел на меня и улыбнулся. Я заметил, что он наконец расслабился
и, видимо, был счастлив, хотя в глазах его еще оставалась какая-то крохотная
льдинка.
— Да, так его зовут. Еще немного, и сможете поговорить с ним.
— Наверное, сначала им завладеют врачи?
— Конечно.
Я думал, что после возвращения астронавта обстановка станет
поспокойнее. Однако ничего подобного не случилось. Все были дьявольски
заняты, да так, что даже передохнуть не могли. Казалось, работа не только не
закончилась, но все еще продолжается. Астронавт вернулся, врачи и всякие
руководители рвали его на части. Мне пришлось ждать целых четыре часа. За
это время я просмотрел свои заметки и снова смог обойти базу. В зале, где
еще раз прослушивали записи разговоров Луна — Земля, я заполнил пару
страниц стенографическими записями. Кто-то дал мне стопку печатных страниц и
фотографий. Грей раза два оставлял меня одного.
— А что же эти пятнадцать секунд отсутствия связи, это молчание? —
спросил я, когда он вернулся.
— Компьютер сообщит, отчего произошли накладка.
— Скажите... а чего вы ждете?
Он нахмурил лоб.
— Чего жду? — переспросил он. — Ну да. Почему бы вам не пойти
перекусить?
Он устало улыбнулся.
— Врачи, Купер. Сейчас все зависит от них. Только с их разрешения.
Осталось подождать совсем немного.
Наконец было получено официальное заключение врачей: астронавт Джек
Темпль находятся в превосходном физическом и психическом состоянии, Мы все
поаплодировали и были действительно рады этому. Откупорили бутылки
шампанского, и Грей, взяв меня под руку, воскликнул:
— Вы должны превзойти себя, Купер! Постарайтесь написать лучший в
вашей жизни репортаж!
— Постараюсь. А когда я смогу поговорить с Джеком?
— Тотчас. Идемте, он в той небольшой комнате, и целиком в вашем
распоряжении.
Я последовал за Греем. Мы вошли в комнату, где находилось очень много
народу, уже забывшего про веселье и поглощенного какими-то делами. Там и тут
стояли полупустые бокалы. Грей провел меня дальше, в какое-то помещение,
нечто вроде холодной прихожей, где не было никакой мебели. С тихим гулом
открылась стальная дверь вышли три или четыре человека. Один из них сказал:
— Джек в вашем распоряжении.
— Спасибо, — поблагодарил Грей и обратился ко мне:
— Джек вас ждет. Хотите, чтобы я сопровождал вас, Купер?
— Нет, я предпочел бы поговорить с ним наедине.
— О, конечно. Понимаю. Подождите минутку.
Он подошел к тем людям, что стояли в стороне, и перебросившись с ними
несколькими словами, вернулся ко мне:
— Да, разумеется, вы можете войти один. Джек знает, что вы будете
брать у него интервью. Хорошей работы, Купер!
Я задержал ею:
— Последний вопрос, генерал.
— Микрофоны.
— Микрофоны. Выключите их, пожалуйста. Я не хочу, чтобы наш разговор с
Джеком записывался. Профессиональный секрет. Понимаете?
— Даю слово, Купер, — торжественно пообещал Грей, — что в этой
комнате не будет микрофонов. Доверяете мне?
— О'кей, верю. Хорошо, откройте эту дверь, генерал.
Я вошел. Это была голубая, уютная и опрятная комната. Астронавт сидел
за столом я пил молоко из большой чашки. Он посмотрел на меня и улыбнулся.
Джек опустил на стол недопитую чашку и поднялся. Это был крупный
плотный мужчина. Он только что принял душ, и от него приятно пахло шампунем.
На нем был комбинезон со знаком НАСА, из наглухо застегнутого воротника
вырастала основательная, мускулистая, как у борца, шея. Лицо его сохраняло
юношеский вид и наверное могло бы показаться простодушным, если б не
холодные серые глаза, в которых не было и тени наивности. Я протянул ему
руку, и он пожал ее:
— Вы потрясающий молодец, Джек! — сказал я.
Он улыбнулся и пожал плечами:
— Это не так трудно, как кажется, — ответил он.
— Осторожней! Все, что вы скажете, я ведь могу опубликовать. Все рано
или поздно попадет в газеты.
Джек засмеялся:
— Поправьте меня, если ошибусь. Вы Мартин Купер из "Дейли Монитор"?
— Верно.
— Хорошо, Мартин, напишите, что это был большой скачок. Я не умею
говорить исторические фразы. Я из Кентукки! Мы люди простые, вы знаете.

— Ну...
— А вы? Вы откуда родом?
— Я? Из Нью-Йорка... Но я тут ни при тем. Сейчас речь идет о вас. Так
вот, Джек, Луна...
— Ужасное место. Камни и щебень. Пыль. Горы. Черное небо.
— А Земля оттуда, наверное, выглядит очень красивой?
Он направил в меня объемистый указательный палец:
— Она — да! Голубая и зеленая. Невероятно красивая.
— Какое впечатление наша Земля произвела на вас, когда вы впервые
увидели ее из космоса? И подумать только, что вы совершили этот "большой
скачок" всего за несколько минут?
— Все было предусмотрено. Никакого неожиданного впечатления. Я знал,
что прибуду на Луну в запланированное время.
— Естественно. Но я хотел бы понять...
— Видите ли, Мартин, меня очень интенсивно тренировали, а при этой
процедуре самое главное — это стальная воля. Такая воля у меня была. Я
ХОТЕЛ слетать на Луну именно в строго определенное время и именно так, как
это и случилось, понимаете?
Я кивнул в знак согласия, а Джек продолжал:
— Воля в этом деле — самое главное. Но и другие факторы не менее
важны. Например, здоровье, понятно, да? И точное знание всего, что нужно
делать в каждую минуту полета. Ничто не было пущено на самотек, на прихоть
случая. Ничто...
— Джек, я не хочу писать, что вас отправили на Луну, словно почтовую
посылку. Однако могу написать и так.
Он помолчал и улыбнулся:
— Да, многие говорят нечто подобное. Почтовая посылка. Но дело-то в
том, что человек — не почтовая посылка. Он несколько отличается от нее.
Если пропадет посылка, ничего страшного не случится. А пропадет человек...
— Хорошо, Джек, расскажите о Луне.
Он нажал кнопку, и на стене появилась проекция Лунной карты.
— Я совершил прогулку, как было предусмотрено программой, — сказал он
и встал, — и оказался точно вот в этом месте... — Он ткнул пальцем в точку
на карте. — Здесь приземлился корабль, именно в этой точке точке, видите! А
это другая точка — та. которую я должен был найти... Тренировка...
— О чем вы думали, когда ходили по Луне совсем один?
— ...была очень суровой... Что вы спросили? О чем я думал?
— Да, на Луне. И что вы думали еще раньше, когда летели с такой
умопомрачительной скоростью?
Джек наморщил лоб, пожал плечами.
— Мне некогда было думать, нужно было все время следить за приборами и
держать связь по радио. А на Луне мне нужно было как можно скорее выйти на
указанное на карте место.
— А одиночество? Один в космосе, один на Луне? Думаю, эта тишина... —
Я заметил, как но сжал губы, и мне стало ясно, что он не понимает, о чем я
говорю, и потому замолчал. К чему все эти вопросы? Ведь передо мной совсем
другой человек — не такой, как я, как все остальные люди. Он — человек
будущего. На Луну не посылают людей, страдающих от одиночества или читающих
стихи. Может, у него электронный мозг? Кто-нибудь слышал о восстании
компьютеров? Глупости! Ни одна машина не может восстать против таких людей,
как Джек Темпль, — у него стальные нервы, мозг с предохранителями, а кровь
с машинным маслом.
— Причем здесь одиночество? — ответил он вопросом на вопрос. Меня
натренировали. Знаете, сколько времени я провел на земле, замурованным в
капсуле? А какие длительные полеты я совершал на воображаемых космических
кораблях? Вы говорите — тишина... Какая тишина, если я все время держу
связь по радио? Я хорошо прогулялся — вот об этом можете написать. Однако я
нашел место, — добавил он, гордо улыбаясь, --которое мне нужно было
отыскать всего за тридцать пять секунд, как и положено по программе. Вот
оно. — И он опять указал точку на карте.
— Вы собрали образцы лунной породы?
— Нет. Этого не было в программе. Но я должен был точно выдержать
срок. Мне нужно было все время считать секунды. Поначалу туника показалась
мне немного тесной, но потом...
— Вам показалась немного тесной?.. Что? — остановил я его.
Он посмотрел на меня:
— Комбинезон...
— А... Я подумал было, что плохо расслышал. Ну, поехали дальше, Джек.
— Потом мне уже было легче двигаться. Смотрите... — Он повернулся ко
мне спиной и снова указал на карту. Я ждал, когда Джек закончит свой мысль.
Но ой сделал это не сразу. Пауза длилась секунд пятнадцать. Он медленно
повернулся ко мне:
— Признайтесь, Мартин.... Я, наверное, кажусь вам очень скучным, да? Я
хочу сказать, вы, наверное, не таким предполагали увидеть меня, да? Но когда
человеку поручают такое задание, как это, приходится целиком
сосредоточиваться на запланированной цели. Так же точно обстоит дело и с
туникой. Я знал, что она не могла быть тесной. А на самом деле была. Так я
прошел до заданного места, которое называется Фермопилы... — он наморщил
лоб, — Фермопилы.

— Это древнегреческое название, Джек, вы это знаете? — осторожно
опросил я.
— Да, мы не очень привыкли к греческому языку, не так ли? — Он
улыбнулся, но глаза его по-прежнему оставались ледяными. — Не часто здесь,
в НАСА, приходится слышать этот язык, только однажды, там, внизу, на
базаре... — последние слова он произнес медленно и задумчиво. Я не был
уверен, что правильно понял его я переспросил:
— На базаре? — Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом и
замолчал. Теперь я уже не сомневался — что-то неладно, что-то явно не так.
— Джек, — обратился я к нему.
— А да, я говорил о своем походе...
— О вашей прогулке, разве не так вы называли это?
— ... прогулка? Да, верно. До того места... греческое название, я все
время забываю его...
— Фермопилы.
— Именно так. Поначалу все шло хорошо. Вот только, пожалуй, немного
жала правая сандалия...
В моей голове тихо зазвонили колокольчики тревоги.
— Естественно, впрочем, для воина, который совершил такой трудный и
длительный марш. С стороны, мы должны были добраться до Фермопил... медленно
говорил он.
Я прервал его:
— Такой длинны марш? Я бы не сказал, что это длилось так долго, Джек.
И поясните, почему вы упомянули о тунике и сандалии? Прежде вы не вспоминали
о них.
— Ну да — туника и сандалии. А как иначе я должен назвать их? —
удивился он и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Цель была — Фермопилы. А
когда я дошел туда, меня остановили... — Он опять некоторое время помолчал
и странным низким глубоким голосом закончил: — Я увидел, как прибыли...
они.
— Они?
Я поймал себя на том, что перехожу на шепот:
— Они... кто?
И вдруг у меня мелькнула мысль: "Он шутит!" Нет, он не шутил. Я
почувствовал, что меня бросило в жар --от невероятного, просто невозможного.
Что делать? Колокольчики тревоги звонили что было сил. Тогда я спросил:
— Кто это они?
Темпль вонзил в меня свои светлые глаза и ответил:
— Персы.
Я переспросил:
— Персы?
И меня охватил панический страх, по всему телу побежали мурашки, да,
именно так, как обычно пишут в сказках, и я решил, что, наверное, схожу с
ума или брежу, и потому ухватился за какую-то ниточку надежды: "Может быть,
он и в самом деле шутит или говорят каким-нибудь шифром?"
— Их было много. Гораздо больше, час мы ожидали. Все войско.
Нет. Это был не шифр. И Джек не шутил. Очень может быть, он вообще
никогда в жизни не шутил. Он наморщил лоб, поставил локти на стол, соединил
руки и опустил их на подбородок. Он смотрев на меня, но не видел. Взор его
впился в какую-то точку, невероятно далекую, но вполне реальную.
— Разумно было ждать их в Фермопилах? Как ты считаешь? — тихо спросил
он. — Им волей-неволей пришлось бы пройти этим путем. Они не смогли бы
долго продержаться в Фессалии! — Он, усмехнулся. — Это нищая страна! Чем
так прикажете питаться? Пылью, что ли?
Я сделал огромное усилие, чтобы взять себя в руки, и остался сидеть на
месте.
Теперь, казалось мне, все ясно Вовсе не я сошел с ума, а он. Не
журналист Мартин Купер бредил, а астронавт Джек Темпль. Может, быть, это
была расплата? Утратой рассудка обернулась для него столь отважная затея —
всего за сто пятнадцать минут слетать на Луну и обратно... Люди слишком,
многим рисковали. Пока астронавт молчал, погрузившись в свои далекие мысли,
я соображал: "Что делать? Позвать кого-нибудь? Сообщить во всеуслышание, что
Темпль сошел с ума? Да, именно это и нужно сделать..." Я взглянул на дверь.
Она заперта. Окон нет. Микрофонов, естественно, тоже. Грей держал свое
слово. Я хотел было встать и все же направиться к выходу, но меня охватил
какой-то непонятный страх... О нет, я не боялся, что Темпль завопит, как
одержимый, и бросится душить меня, нет... Меня напугала трансформация его
мозга. Мне следовало уйти. Прочь. И как можно скорее. Это слишком большое
испытание для меня.
— Или по-твоему, — стремительно спросил он, мы должны были занять
другую позицию? Может, нам следовало защищать Афины? Ответь!
Совершенно растерявшись, я проговорил:
— Нет... Не знаю...
— Не знаешь? В эллинском ареопаге тоже никто ничего не знал! — Теперь
голос его звучал твердо. Лицо стало жестким и злым. Он стукнул кулаком по
столу. — А пока а мы спорили, Ксеркс со своими легионами продвигался
вперед! — Он протянул руку и схватил меня за запястье. — А ты говоришь,
что не знаешь!

Я ответил:
— Нет, ты прав. Я тоже выбрал бы Фермопилы.
И действительно, другого выбора в эту минуту у меня не было. Он не
отпустил бы меня, это очевидно. Похоже, он остался доволен ответом, оставив
мою руку, и у меня открылась последняя возможность вскочить, броситься к
двери, поднять тревогу и позвать на помощь. Но я не двинулся с места. Как
говорит полоний в "Гамлете"? "Он безумен, но есть система в его безумии".
Да, есть система в безумии Темпля. Я уже не испытывал страха, колокольчики
тревоги умолкли. Теперь мне хотелось только одного — понять, что
происходит. Темпль глубоко вздохнул и с улыбкой проговорил:
— Это было единственное место. А знаешь, кого нам следовало больше
всего опасаться?
— Ксеркса? — рискнул предположить я. Он покачал головой.
— Нет, не его. Численности войска. Персов было слишком много, а нас
мало. Когда Леонид выбрал Фермопилы, он сделал это не без умысла. Там очень
узкий проход между морем и горами. Ксеркс не мог там развернуть всю свою
армию широким фронтом. Ему пришлось бы выстроить ее в колонну — длинную,
это верно, но очень узкую — плечом к плечу всего по несколько человек...
Поэтому-то Леонид и выбрал Фермопилы.
Темпль о чем-то задумался, а я стал лихорадочно приводить в порядок
свои собственные мысли и рыться в памяти. Да, конечно, я знал эту историю,
кто не знает ее... Не помню, правда, в каком году от Рождества Христова
персы под предводительством царя царей Ксеркса начали поход на Грецию; Тогда
греки соединились в оборонительный союз во главе со спартанским царем
Леонидом и заняли проход Фермопилы — что-то вроде длинной кишки в ложбине
между морем и горами. Там они и сидели в засаде, ожидая, пока подойдут
персы. Ну, конечно, я знал даже, чем закончилась эта битва, а... он? А
Темлль знал? Еще несколько минут назад я готов был биться об заклад, что в
голове Темпля, вернее, в этом компьютере, который был у него вместо мозга,
никогда не было и следов таких названий, как Фермопилы, ни такого имени —
Леонид, ни тем более Ксеркс. А теперь? Он сошел с ума? Что ж, вполне
возможно. Но врачи ведь только что обследовали его и нашли совершенно
нормальным. Так в чем же дело? Я вспомнил, что мне доводилось слышать о
людях, которые после катастрофы или же из-за высокой температуры вдруг
начинали говорить на языке, который никогда в жизни не изучали, рассказывали
о событиях, о которых не могли ничего знать. Но такой человек, как, Джек
Темпль — словно выкованный из стали, похожий на робота — разве мог такой
монолит настолько поддаться стрессу, чтобы утратить ощущение реальности?
— Если бы не болваны, вроде тебя, не знающие, как поступать, Леонид
добрался бы до Фермопил гораздо раньше. И тогда, — продолжал он, приблизив
ко мне свое гордое и прекрасное лицо, — нас собралось бы не четыре тысячи,
а гораздо больше, — он опустил глаза. — И мы выдержали бы напор персов.
— Четыре. тысячи? — переспросил я. Мне припоминалась совсем другая
цифра. Мне представлялось, что с Леонидом в Фермопилах было всего триста
человек.
— Может быть, больше, — тихо добавил он, — но не намного. А надо
было по крайней мере десять тысяч войска, чтобы остановить Ксеркса. Греки
слишком быстро позабыли... Знаешь, что я тебе скажу? — спросил он, глядя на
меня со странной и горькой усмешкой. — Многие из нас, спартанцев, знали,
что погибнут... Да. И я тоже знал, что меня ожидает... А ты присутствовал на
процессии?
— Нет...
— Где же ты был?
— Я... Не помню. Представляешь, не помню... — Я не ожидал такого
вопроса. И мне опять захотелось вскочить и убежать. Но тут он необычайно
взволнованно и в то же время устало продолжал: .
— Никогда не забуду эту процессию... о, никогда! Ветер приносил запахи
с наших гор — так бывает, когда долго нет дождя, и солнце высушивает
травы... выжигает поля... горький запах трав... тмина, розмарина, лавра,
мака цвета крови... Гора была покрыта желтой, сухой травой, серыми,
сверкавшими на солнце камнями, и женщины спустились к нам. Они были закутаны
в белые пеплосы, и одежда развевалась на ветру, словно крылья голубок... Мы
двинулись было на позиции, но остановились и как зачарованные смотрели на
них. Их пение еще не доносилось до нас, но потом ветер, изменил направление,
и мы услышали... — Он снова. закрыл глаза и тихо запел какую-то необычную,
волнующую мелодию, Я слушал древние слова и почувствовал, как меня вдруг
захватило, зачаровало это негромкое пение. Я уже не думал уходить. Остался.
И перестал считать минуты.
Когда Темпль закончил песню, я спросил:
— А что было потом?
Он посмотрел на меня и кивнул:
— Вели быка на заклание и, как обычно, положили между рогами белые
повязки и венки из цветов... И была там одна женщина, ее звали Телиде, жена
одного из наших легионеров... Она подошла и положила лавровый венок между
этими большими рогами... Мы заметили, что многие девушки плакали. Они не
приблизились к нам, а остановились у подножия горы, продолжая петь.

Он замолчал. Я уже ни о чем больше не думал, а только жадно слушал его
рассказ.
— Стоял яркий солнечный день. Мы отправились в путь по берегу моря, а
оно было бирюзовым и бурным. Мы видели и других женщин и землепашцев. Они
стояли вдоль дороги, наблюдая, как мы проходили мимо. Некоторые из них
подносили нам воду, мед, разбавленное вино... — Он сделал жест, как бы
говоря, что хочет поставить точку. — Я предупредил Леонида, что мы движемся
слишком медленно.
Я спросил:
— Поэтому вы и пришли в Фермопилы так поздно? --Он сухо возразил:
— Леонид был не виноват! Он двигался медленно, не торопясь, ибо ждал
подмогу из Микен! — Темпль горько и презрительно усмехнулся: — Из Микен,
из этого большого города, где правили когда-то Агамемнон и Менелай! Знаешь,
сколько воинов пришло оттуда для участия в нашей общей обороне? Знаешь?
Я сделал отрицательный жест.
Он опять приблизился ко мне:
— Всего восемьдесят человек! — сказал он, глядя мне в глаза. — Или
что-то около этого! Хорошие воины, — продолжал он, — это не имеет
значения. Персы!.. Повторяю тебе, я первый увидел их. Думаю, что... — он
внезапно умолк.
Я с тревогой в голосе воскликнул:
— Что? Продолжай! Что ты думаешь? — Я испугался, что он перестанет
рассказывать.
Темпль поднялся. Прошелся по пустой, стерильной комнате, где тихо
гудела какая-то электроника, повернулся ко мне и строго сказал:
— Думаю, что мне никогда не доводилось видеть ничего подобного, нет,
никогда. Это было — и он сделал величественный жест, — это было поистине
море людей. Они двигались вперед внушительными и стройными отрядами,
поднимая такую тучу желтой пыли, что солнечные лучи с трудом пробивались
сквозь нее. Люди, кони — белое, красное и черное море. Воины с плюмажами и
большими щитами. Мы услышали звуки их призывных труб, и земля, казалось,
дрожала даже там, где стояли мы... Когда солнце освещало ряды отборной
гвардии Ксеркса, казалось, будто они воспламеняются, так сверкали их доспехи
— подобно серебряному зеркалу. Они пели, и земля словно надвигалась на нас
вместе с персами. Леонид подошел ко мне — я находился на крутизне — и
другие воины окружили нас: Некоторое время мы стояли молча. Мы и представить
себе не могли, что персов такое великое множество? В это время мы уже не
сомневались, что погибнем все до единого Но, — добавил он, глубоко
вздохнув, — спартанцы и рождаются для такой участи. Чтобы погибнуть на
войне.
— Погибнуть на войне — повторил я.
— Мы были очень хорошо вооружены. Илоты, наши рабы, несли большой
запас копий. Щиты у нас были крепкие. Все мы, спартанцы, были в доспехах и
шлемах. А лучники? Да, мы знали, что у персов тьма лучников. Но колесницы
беспокоили больше. Увидев их, мы поняли, почему Леонид выбрал сражения
именно это место. Здесь, в этом узком проходе колесницы бессильны... Так или
иначе, — добавил Темпль, опуская руки, — мы поджидали персов. Молились
Аресу. Думали о Спарте... Не только о Спарте, но и обо всей Греции. Мы
сражались за наши города. За всех жен и детей. За наши алтари.
Темпль произнес эти слова, выпрямившись во весь свой могучий рост. И
если до этого момента он казался мне обычным астронавтом, нечто среднее
между человеком будущего и пареньком из Кентукки, обожающим яблочный пирог,
— если прежде он представлялся мне именно таким, то теперь уже нет. Это был
не Джек Темпль, а герой. Неважно, что за герой, как звали его — Леонид,
Клейт, Клитий, Протей... любое греческое имя. Я поднялся. Передо мной стоял
человек, пришедший из прошлого времени, пришедший рассказать свою историю.
Я почти приказал:
— Продолжай!
— Они обрушились на нас на следующий день. Сначала прислали гонцов,
предлагая сдаться. Угрожали, что затмят солнце своими стрелами. Мы
посмеялись им в лицо. Они напустили на нас своих лучников, и мы
действительно оказались под дождем стрел. Однако большого урона он нам не
нанес. Мы недоумевали — ведь гвардия Ксеркса была в доспехах... Почему он
не направил их в первых рядах? Идиот! Он послал их вслед за лучниками, и
когда у них кончились стрелы, они уже не смогли отступить: слишком много
воинов напирало сзади. Наступление персов продолжалось. Все орали, пели,
трубили, падали на землю, затаптывали друг друга. Лучникам пришлось
наступать впереди всех. Они напали на наши фланги... Поначалу это была
совсем не битва! Мясорубка, бойня — вот что это было. Правая рука у меня
была красной от вражеской крови. И когда Леонид дал сигнал к атаке, мы пошли
по телам павших лучников и столкнулись с толпой других персов, которые не
могли двигаться, и мы копьями убивали их... убивали... — Последние слова
Темпль произнес совсем тихо, потом вернулся к столу и сел. Провел рукой по
лбу. Не глядя на меня, продолжал: — Если бы Эфиальт не предал нас, если бы
персы не зашли к нам с тыла, мы бы удержали их, хотя нас было всего четыре
тысячи. Но ты же знаешь, как все получилось. В горах была тропинка, вернее
— козья тропа. Только очень немногие знали о ней... И Эфиальт показал эту
тропу персам. Те ночью прошли по ней и утром оказались у нас в тылу. Тогда,
— вспоминал Темпль, слегка волнуясь и мрачнея, — Леонид приказал всем
отступать. Не оставалось больше никакой надежды, мы знали это. Леонид решил:
мы, спартанцы, останемся и задержим персов, а остальные смогут уйти... Вот
так! Он держал в резерве тысячу двести воинов-союзников, а сражались мы,
спартанцы, — и он ударил себя в грудь, — это, мы сражались! Мы ринулись
вперед, как в первый день битвы, мы налетели на них, и все пели, и рука у
меня опять была красной от крови!.. Ксеркс никогда не забудет нашу атаку!..

Сколько персов мы убили! Ты можешь сосчитать, сколько листьев на дереве? Или
капель вина в большой чаще? Тысячи и тысячи, и еще тысячи, и еще! — Он
поднял крепко сжатые кулаки. — И мы говорили: "Идите в Спарту и скажите,
что мы легли тут, выполняя ее волю!" Вот, что мы говорили, что кричали,
сражаясь! Но потом они перестроили свои ряды и напали на нас сразу со всех
сторон, как лавина... Лавиной двинулись на нас люди и кони. Они шли не
торопясь, с копьями наперевес, и на нас снова обрушился дождь стрел. Леонид
был равен и вскоре скончался, и мы сражались, стоя на его теле. Пали многие
из нас, триста спартанцев... триста спартанцев пали... триста... — Он
опустился на стул, оперся локтями о стол и уронил лицо в ладони. Я слышал,
как его дыхание становится все тише и спокойнее. Потом наступила полная
тишина.
Я нарушил это волшебное молчание;
— А ты? — спросил я.
Он поднял голову, лицо его было мокрым от пота.
— Я был среди тех, кто погиб последним, — сказал он и опустил глаза.
— Но это нельзя считать удачей. Я видел, что земля была покрыта телами
убитых врагов. И прежде чем умереть, подумал, что никакая армия не могла бы
устоять после стольких потерь и продолжать сражение... — Теперь он говорил
неуверенно, как бы с трудом припоминая то, чему был свидетелем. — Мы,
спартанцы, в Фермопилах... заложили фундамент... победы... греки...
сделают... остальное.
Он как бы сникал, я чувствовал это Удивительная страница закрывалась. Я
испытывал едва ли не чувство отчаяния.
--А скажи-ка мне... — я соображал, что бы еще спросить его, — скажи
мне а колесницы... Да! Они все-таки использовали их
Он подергал головой, совсем как пьяный.
— Нет, нет... не оставалось места, впрочем хватило бы... всего одного
удара... одного только...
Дико зазвонили колокольчики тревоги. Слишком я успокоился. Короткий
звонок.
— Фермопилы... как использовать колесницы на этой земле? Я видел, как
они толкали вперед несколько колесниц... Очень шумно... И это, конечно,
глупо, толкать их перед танком... Не было нужды. Тут хватило бы одной...
одной хорошей автоматной очереди... А может, мы остановили бы их только
копьями... Я думаю... но не уверен... Никогда нельзя быть ни в чем
уверенным... Это было бы более прогрессивно... То, что ново сегодня,
например, реактивное топливо... которое, наверное, исключает водород...
завтра может уже устареть может оказаться смехотворным... — Он снова закрыл
лицо руками. Замолчал.
Я был совершенно спокоен. Выходит, на этом все закончилось. А дальше? Я
поднялся и спросил;
— Как тебя убили в Фермопилах?
Темпль слегка приподнял голову. Он выглядел очень усталым. Не открывая
глаз, проговорил:
— ...стрела... я был рад, что никто не смог разрубить меня мечом...
стрела... вот сюда... — и он тронул ямочку под кадыком, — вонзилась
сюда... и я... умер...
Он медленно, совсем медленно опустил голову и замер.
— Джек!
Я подождал, пока пройдет некоторое время. Потом снова позвал его:
— Джек! — И, протянув руку, я потрепал его по волосам.
Темпль вздрогнул. Поднял голову, тряхнул ею, поморгал и с изумлением
посмотрел на меня.
— Черт возьми, — проговорил он, поднеся руки к вискам, и улыбнулся
широкой доверчивой, улыбкой: — Черт возьми! Что со мной было? — воскликнул
он. — Уснул?
— Ну... как сказать...
Он встал и потянулся.
— Непростительно! — усмехнулся Джек. — Не пишите об этом, ладно?
Представляете, как выглядит астронавт, который засыпает на Луне? Ха-ха-ха...
— Он посмотрел на меня своими серыми, холодными глазами. Вот он передо мной
— Джек Темпль.
Он сделал решительный жест:
— Ну, давайте, стреляйте в меня своими вопросами: Жду. Вперед, черт
побери! Хотите, чтобы я рассказал, как высаживался на Луну?

Глава 3.

И Темпль рассказал мне о том, как высаживался на Луну. Рассказал
подробно, вспомнив каждую фазу приземления. Прежде я уже слышал от других
астронавтов примерно то же самое. Потом он описал Луну, сказав самые обычные
банальные слова, какие я не раз слышал и раньше: небо черное, Земля похожа
на зелено-голубую дыню, подвешенную в пустом пространстве, почт на Луне
желтоватая, серая, кратеры, горы, камни, пыль я так далее и так далее.
Думаю, что рано или поздно придется послать на нашу спутницу философа или
поэта, если мы хотим узнать нечто более яркое и интересное.

Он говорил, ни разу не сбившись — не сказав "туника" вместо
"комбинезон", и мне трудно было просто слушать его, не то, что следить за
сутью его рассказа. Я опять, как и прежде, обливался холодным потом. Мне так
и хотелось крикнуть: "Расскажи лучше о Леониде, а не о Луне!" Но,
разумеется" я не сделал этого, а только спрашивал себя: "А может, мне все
это приснилось?". И продолжал испытывать какое-то странное волнение, едва ли
не ужас, время от времени согласно кивая и поддакивая:
— Да, да, конечно, интересно...
Наконец я встал, собрал бумаги с поспешными и совсем ненужными
записями:
— Ну, Джек, вы рассказали мне немало интересно, — поблагодарил я.
Он улыбнулся:
— Хватит?
— Вполне! Да, послушайте, Джек... а какое у вас впечатление... — я
поколебался, не решаясь задать свой вопрос, — какое впечатление осталось от
вашего перехода к тому участку, который называется Фермопилы? — Я произнес
это название, преодолев страх. Кто знает, может, это слово поразит его,
заставит вспомнить, приведет...
Куда?
Нет, ничего, на что я надеялся, чего опасался, не произошло.
— Какое впечатление? — переспросил он. --Да никакого! Я, ведь
натренировался еще здесь, на Земле. Это было совсем нетрудно. .
— Согласен. Но я не это имел в виду. Я хотел сказать...
— Все было запрограммировано до секунды. Я не хочу сказать, что я и в
самом деле превратился в почтовую посылку, но...
— Я хотел напомнить про Фермопилы...Знаете, при всех исторических
описаниях, при всем том, что там случилось...
— Случилось? — Он едва ли не с недоверием посмотрел на меня. — Что
могло там случиться?
— Нет, Джек, не там, не на Луне. Есть такое место, которое называется
Фермопилы... — я вдруг по, чувствовал ужасную усталость, — и на Земле
тоже. В Греции, слышали?
— В Греции? Вы уверены?
— Ну, да.
— Черт возьми! Вот это новость! А мне никто не говорил об этом!..
Знаете, что я вам скажу, Купер? Рано или поздно я съезжу туда и тогда смогу
ответить на ваш вопрос, — добавил он, указывая на меня пальцем. — Какое
странное, однако, название, — усмехнулся он. — Вы уверены, что нужно
говорить ФермопИлы, а не ФермОпилы?
— Уверен. Абсолютно.
— Ну! А что же там случилось такого важного?
— Не помню точно, — ответил я. Теперь я опять обрел полное
спокойствие. Я заглянул в глубокую беззвездную ночь, а сейчас опять взошло
дневное светило... Я направился к двери.
— Было очень приятно побеседовать с вами, Джек! Вы просто молодчина!
— Как и все мои коллеги, не более того! — ответил Джек и проводил
меня до двери, продолжая разговор о каких-то пустяках. Он был в прекрасном
расположении духа и вполне уверен в себе. Когда уже у выхода я протянул ему
руку, он расстегнул воротник комбинезона, и я увидел пластырь под кадыком, в
самой ямочке... Колокольчики тревога гром звякнули. Я невольно воскликнул,
показав на его горло:
— Пластырь!
Он удивленно взглянул на меня, не понимая, о чем я говорю. Потом,
заметив мой взгляд, потрогал шею и спросил:
— Это?
Я еще не пришел в себя от изумления, но все еще пытаясь изобразить
равнодушие, сказал:
— Черт возьми, выходит, вы умолчали, что поранились во время полета!
Джек колебался только мгновение, потом улыбнулся и пожал плечами.
— Поранился? Нет, это какая-то царапина, пустяк... Я даже не
заметил... Когда мне сказали об этом, я удивился и спросил: "Ранка на шее? У
меня?"
— Но как же так? Может, произошел какой-нибудь несчастный случай?
— Нет, — повторил он, сжав губы. — уверяю вас. Полет прошел точно по
заданной программе. Наилучший полет, какой только можно себе представить. А
это, — он снова, потрогал пластырь, — просто не знаю, откуда это ваялось.
Может быть, когда снимал комбинезон.... Не знаю! Не болит. А может, врач
хотел взять кровь.
— Может быть, — пробормотал я, — это была стрела?
— Что? Как вы сказали?
— Ничего, — ответил я, покачав головой, пожал ему руку и ушел.
Грей беседовал со своими коллегами. Увидав меня, он улыбнулся и пошел
навстречу.
— Вое? Все в порядке? Ото! — Он указал на пачку листков у меня в
руке. — Сколько же вы исписали!

— Да, немало.
— Как вы нашли Темпля?
— Я... Он великолепен!
— Это успех. Успех, который превзошел все наши ожидания. Послушаете,
Купер, мне жаль, что не смогу проводить вас в Нью-Йорк, у меня здесь очень
много дел.
— Не беспокойтесь... Я только хотел расспросить вас еще кое о чем.
— Да, пожалуйста, слушаю вас.
— Речь идет о Темпле. Почему именно его отобрали для этого полета?
Именно его, а не кого-нибудь другого?
— Гм... Не знаю, смогу ли ответить на ваш вопрос. Право, не знаю
даже... — Он поколебался, потом решительно продолжал: — Пойдемте. Я
познакомлю вас с нужным человеком. Это Том Чест, знаете его, нет? Он сможет
объяснить вам. почему был выбран именно Темпль.
Таким образом Грей отвел меня к Честу, руководителю группы астронавтов,
и я задал ему тот же вопрос. Чест понимающе кивнул, извлек из ящика стола
папку, открыл ее, выбрал из лежавших в ней бумаг карточку Темпля, пробежал
ее глазами и сказал:
— Темпль? Он не лучше других в том, что касается технической и научной
подготовки. У нас было в резерве три человека, подготовленных так же хорошо,
как и он. Мы располагаем, — с гордостью добавил он, — целой командой
превосходных астронавтов. .
— Это я знаю. Так как же вы выбирали? Бросали жребий? Кидали монетку,
говоря: "Решка за Темпля, орел за кого-то другого?"
Он отрицательно покачал головой.
— Конечно, нет. Мы выбрали Темпля, потому что он крепче... я имею в
виду, крепок, как и остальные, но на один атом... на пол-атома крепче, —
поправился он, — Физически и психологически, понимаете? Он похож на
думающий камень. Стальной человек с молниеносными рефлексами. Способен в
считанные секунды делать в уме невероятные расчеты. Может согнуть штангу или
разорвать телефонный справочник. Знаете, как тренировали японских охотников?
— Они ловили мух на лету, если не ошибаюсь.
— Совершенно верно. Темпль умеет делать то же самое. Он может
разговаривать с вами о каких-нибудь даже очень сложных материях, а в это
время мимо летит муха, он — цап! — мгновенно ловит ее! Ни разу не
промахнулся, уверяю вас... У него ж тренировочных полетах дважды были
аварийные ситуации, причем не по его вине, и он выходил из положения в таких
обстоятельствах, где и лучшие пилоты погибли бы. Вот почему мы выбрали
его...-- Он сжал губы и добавил: — У него маловато воображения, согласен.
Вы, наверное, заметили это, да?
Я промолчал, а он продолжал:
— Однако для такого полета, какой совершил он, воображение не
требуется совершенно, более того, может даже повредить. Нам нужен человек,
для которого Луна — это лишь место назначения, как впрочем и любое другое.
— Да, понимаю. А можно узнать, какие книги он читает? Я хочу сказать,
каков круг его интересов? Мне это нужно для статьи.
— Да, конечно... — он еще раз заглянул в папку, --научная и
техническая литература. Вот список книг, которые он прочел за последние два
года. Посмотрите сами, — и он протянул мне листок. Я притворился, будто
просматриваю список, а он продолжал: — Кто выбирает подобную профессию,
должен смириться с тем, что придется жить под колпаком НАСА, ведь мы все
время наблюдаем за ним. Я вернул Честу листок.
— Тут нет ни одного романа.
— Романа? А зачем ему романы?
— Вовсе нет книг по истории или археологии, — заметил я без особой
надежды. Чест пожал плечами и усмехнулся:
— История, археология? Такие люди, как Темпль, живут в будущем. Какое
ему дело до прошлого?
Я больше не затрагивал эту тему. Да, это так и было — тут добавить
нечего. Джек Темпль никогда в жизни не читал таких книг, в которых
говорилось бы о Леониде и о персах. Ни Фермопил, ни вообще прошлого для него
не существовало. Не было смысла продолжать расспросы. Я ухватился за
последнюю ниточку:
— Скажите... он коренной американец или...
Чест ответила
— Судите вами. Его семья приехала в Америку триста лет назад.
— И это была англосаксонская семья, не так ли? Может быть, его мать,
тетушка или бабушка были... скажем, французской крови, итальянской или
испанской...
Он решительно покачал головой:
— Нет. Впрочем, это не имеет ни малейшего значения. Мы послали бы его
на Луну в любом случае, даже если бы его отец был немцем, испанцем или
итальянцем.
— Или греком, — заметил я. Чест кивнул:
— Или греком, какая разница. Его предки нас не интересуют. Повторяю,
Купер, прошлое не имеет для него никакого значения. Наше время началось 4
октября 1957 года; Помните, что это за дата?

— Конечно, помню. В тот день русские запустили в космос первый
искусственный спутник.
— Совершенно верно. И поэтому все, что .было раньше, для него просто
не существует.
Он проговорил это тоном человека, который хочет завершить разговор. Но
я не сразу сдался.
— Хорошо, прошлое для него не существует, но вот последний вопрос: а
его райка на шее?
Чест помрачнел.[ ]
— Откуда вы знаете? — спросил он.
— Я видел. Видел пластырь.
— Ну... Это пустяк!..
— Как это, пустяк?
— Ну! Пустяк! Царапина и все.
— Генерал, я здесь для того, чтобы служить НАСА. Я не шпион и не из
тех журналистов, которых волнуют только свои собственные интересы. Статья
будет опубликована неизвестно когда и поэтому не сыграет никакой роли в моей
карьере. Вы компенсируете мне расходы, это верно, но кто знает, не придется
ли мне еще добавить несколько долларов из своего кармана. Словом, работа в
убыток...
— Купер...
— Нет, дайте мне закончить. Не создавайте дополнительных трудностей.
Если хотите, чтобы моя работа принесла какую-то пользу, доверяйте мне.
Чест слегка покраснел и твердо сказал:
— Мне кажется, мы доверяем вам, и еще как!
— Тогда давайте пинте продвинемся немного дальше. Я не верю, что это
царапина. Так что же это такое?
Генерал тяжело вздохнул и с неприязнью посмотрел на меня.
— Официально заявляю вам, — проговорил он, --ничего особенного.
Хотя... — добавил он, чуть поколебавшись, — рентген вроде бы и показывает,
что внутри довольно глубокая рана. Но обратите внимание, — он сделал
предупреждающий жест, — я сказала "вроде бы". На самом деле его горло в
превосходном состоянии. Возможно, Темпль родился с этим дефектом. Скажу
больше, определенно это у него с самого детства. А может, поцарапался, когда
после полета принимал душ, — заключил он, — вот и все.
Что у Темпля идеальное здоровье, нет никаких сомнений, генерал.
— Согласен, — обрадовался он.
— А рана глубокая? — все же настаивал я. — чем она может быть
вызвана? Каким-то ударом?
— Возможно. Только, несомненно, не во время пота Луну.
— Это мог быть удар копьем, например?
Он засмеялся и покачал головой:
— Ох, уж эти журналисты!
Я покинул остров на вертолете. Меня доставили на военный аэродром, а
оттуда, словно почтовую посылку, перевезли в Денвер, штат Колорадо. Затем я
полетел в Нью-Йорк. Смеркалось. Это был самый длинный день в моей жизни. Но
спать мне не хотелось. И все же я сидел, закрыв глаза...
...и вновь видел перед собой бледное, мокрое от пота лицо молодого
спартанского воина, говорившего:
— ... люди, кони — белое, красное и черное море. Воины с плюмажами и
большими щитами... — и негромко напевавшего на языке, который умер много
веков назад, древнейшую военную песнь...
Джек Темпль. Это мне не приснилось. Я был в этом уверен.
"Леонид дал сигнал к атаке, и мы пошли по телам павших лучников..." Да,
это был не сон: "Стрела... вонзилась вот сюда... И я... умер..."
Стрела вонзилась в горло. И Джек Темпль вернулся с Луны с царапиной на
шее... А может, он поцарапал себя, когда принимал душ? Но внутри была
глубокая рана... Откуда она могла взяться? Ранение? "Возможно. Только
несомненно, не во время полета на Луну".
Так что же?..
Я открыл глаза, посмотрел в иллюминатор и не увидел ничего, кроме
кромешной тьмы. Кромешная тьма была повсюду. Тьма и тишина в течение
пятнадцати секунд. Приборы бездействовали. По научным данным космический
корабль вполне мог быть уничтожен за это время, а с ним и человек на борту.
Что произошло за эти пятнадцать секунд? Темпль встретил прошлое: находился в
Фермопилах, сражался и погиб от стрелы, попавшей в горло? Я снова закрыл
глаза. Да нет! Время летит со скоростью триста тысяч километров в секунду,
как и свет, насколько мне было известно. Или, может быть, еще быстрее, кто
измерял его полет? Чтобы встретить прошлое, надо было двигаться еще
быстрее... черт побери... Откуда мне знать! Я ничего не понимаю в подобных
расчетах! Я ведь журналист, какого черта им от меня надо?
Злость, охватившая было меня, быстро прошла. Загадку этих пятнадцати
секунд и провал связи с кораблем НАСА рано или поздно раскроют. Точно так
же, как найдет объяснение и глубокое ранение в горле астронавта. А может, и
не будет никакого ответа, ведь полет прошел как нельзя успешно и, это было
самое главное, человек мог теперь летать на Луну, высаживаться там, ходить
по ней и возвращаться на Землю меньше чем за два часа. Теперь и в самом деле
достаточно было лишь протянуть руку, чтобы покорить Луну.

Профессор Зейвольд принял меня или, скорее, вынужден был принять как
только вышел из аудитории. Еще звучали аплодисменты слушавших его лекцию, и
он был немного возбужден.
— Всегда так бывает, — сказал он, словно извиняясь.
— Аплодисменты волнуют, профессор.
— Нет... волнует психиатрия, Купер, — поправил он меня и, взглянув на
часы, добавил: — Боюсь, что у меня совсем немного времени для вас, дорогой
друг.
— Постараюсь быть кратким, профессор. Я бы тоже хотел как можно
быстрее разрешить волнующую меня проблему.
— Какой-нибудь больной? — спросил он.
Я отрицательно покачал головой..
— Нет. Самый здоровый человек на свете, и это не просто красивая
фраза. Действительно самый здоровый человек на свете, стальные нервы,
молниеносные рефлексы и все прочее.
Он поморгал.
— Не понимаю вас, Купер... Здоровый... и даже психически?
— Кончено. Абсолютно здоровый.
Один из величайших психиатров мира снова недоуменно посмотрел на меня.
— А какое я могу иметь отношение к самому здоровому человеку на свете?
Я врач. Работаю для того, чтобы люди были здоровы, но... я занимаюсь
преимущественно больными.
И тогда я рассказал ему о Темпле. Он слушал меня, склонив голову,
шевеля время от времени тонкими, изящными пальцами. Когда я закончил, он
поднял на меня свои темные и пронзительно умные глаза.
— И вы хотите знать, — сказал он, — как это возможно, чтобы человек
наших дней, никогда не бывавший в Греции, не читавший книг по истории, во
всяком случае в недавнее время, и даже не знающий, как правильно произносить
— ФермопИлы или ФермОпилы... Вы хотели бы знать, каким образом такой
человек может рассказывать историю похода Леонида и заявить, что сражался с
персами?
— Да, именно это я и хотел бы знать. Но, — добавил я,-- есть еще одно
обстоятельство, о котором я не успел вам сообщить. Я был у профессора
Шезингера, вы его знаете?
— Да, конечно, это историк.
— Так вот. Он подтвердил, что все рассказанное Темплем соответствует
исторической правде. Единственное, чего не знал профессор, это обряд с
лавровыми венками, которые помещали между рогов быка. Он говорит, что это
очень интересная деталь.
Глаза Зейвольда блеснули.
— Это не первый подобный случай, о котором я слышу, — тихо
проговорил, он. — Знаете, я общался с тысячами больных и тысячами здоровых
людей, но мне лично никогда не доводилось встречать что либо подобное.
Повторяю, я только слышал о таких вещах. Знаю, что несколько лет назад один
итальянский крестьянин в бреду после солнечного удара уверял, будто оказался
среди римских солдат, сражавшихся против Ганнибала в битве при Каннах, и
рассказал много подробностей, которые, по мнению историков, были абсолютно
точными. Однако, этот крестьянин родился в окрестностях Канн и постоянно жил
там... Я видел больных, которые — тоже в бреду — говорили на совершенно
незнакомом им языке — на немецком или датском, к примеру... Как это может
быть Я мог бы дать вам множество ответов, Купер, но ни один из них не
удовлетворил бы вас. Науке известно многое, но не все. К тому ж, — спокойно
продолжал он, — человеческий мозг — это целый мир, изученный лишь отчасти.
Я бы даже сказал — в самой незначительной части. Так что же?
Перевоплощение? Наследственность? Мы все происходим от Адама и Евы, не будем
забывать этого. Древние воспоминания, где-то услышанные слова,
представления... — И Зейвольд еще некоторое время говорил в том же духе, и
я таким образом оказался одним из немногих привилегированных слушателей,
которому он читал персональную лекцию. Он упомянул о многих других, очень
интересных вещах, возможно, чересчур сложных, часто невероятных, но все
равно они убедили меня. Последняя фраза заканчивалась словом "случай".
— Случай? — повторил я.
— Вы можете исключить его? — спросил он и, естественно, не стал ждать
ответа, а добавил — Одно кажется несомненным, а именно: после подобного
кризиса субъект освобождается от этих, если можно так выразиться,
воспоминаний и больше уже никогда к ним не возвращается. Совершенно ничего
не помнит:
Я спросил:
— Вы хотите сказать, что этот мой друг никогда не расскажет историю о
Фермопилах?
— Конечно. И будет отрицать, что рассказывал ее когда-либо. Од от нее
освободился. Навсегда.
Я поблагодарил его, извинился, что отнял драгоценное время, а он
рассыпался в благодарностях за статью, которую я посвятил ему. Уже на пороге
он заметил, что я правильно сделал, придя к нему, и пригласил и впредь
приходить всегда, когда мне это будет нужно.

Вот и солнце. Оно вставало прямо из океана — серого, беспредельного,
исполненного печальной красоты. И загадки. Я шел но пляжу. Низко летали
чайки, громко крича и хлопая серо-белыми крыльями. Воздух был чист и свеж.
Метрах в тридцати от берега, среди зелени деревьев виднелось несколько
домиков, обитатели которых еще спали. Стены были окрашены в яркие, живые
цвета, правда, уже немного выгоревшие на солнце. Кроны деревьев были
недвижны. Щебетали птицы. Океан дышал тихо, словно не хотел заглушать крик
чаек, щебетание птиц, не решался нарушить покой деревьев и людей.
Я неторопливо шел по песчаному пляжу. Нью-Йорк был далеко, и небоскреб
"Дейли Монитор" тоже. Машина, на которой я приехал в это местечко на берегу
океана, ждала меня на дороге далеко за дюнами и кустарником. Я провел за
рулем всю ночь. И не напрасно.
Выйдя из института профессора Зейвольда, я спросил себя:
— Куда теперь ехать? — Мне приходили на ум многие имена, многие
адреса: ученые, лауреаты Нобелевской премии, врачи, пилоты, генералы,
психиатры, священники, историки, йоги и так далее и так далее... Знакомишься
со множеством самых разных людей, если работаешь журналистом. Но я никого
больше не хотел видеть, прекрасно понимая все, что они скажут мне — все как
один будут говорить умнейшие вещи, никакого отношения к моей истории не
имеющие. И ничто не удовлетворит меня, ведь то, что произошло, на самом деле
необъяснимо. В в первую очередь — для ученого, который только и занимался
тем, что всю жизнь отыскивал точное научное и потому холодное, словно лед,
объяснение...
...Вовсе не это было нужно мне. Какой смысл искать то, что невозможно
найти? Я вспомнил другое имя, другой адрес. И вот я на пляже на берегу
Атлантического океана, глухо бормочущего что-то таинственное. Я направился к
домику, что стоял среди зеленых деревьев и скал, погребенный под светлым
покровом, листьев какого-то вьющегося растения. Солнце красным диском уже
висело над волнистой, колышущейся линией горизонта. Я остановился. Восход
солнца — это чарующий миг. Многое люди ни разу за всю свою жизнь так я не
видели восхода солнца. А ведь это чудо происходит каждый день
Я продолжал свой путь. Джек Темпль. Фермопилы. Вас посылают заглянуть в
будущее, а вы встречаетесь с прошлым. Американский астронавт воплощается в
древнегреческого воина.
Я увидел, что в доме распахнулось окно и в нем появился человек,
обратив взгляд к солнцу. Я почувствовал, как у меня защемило сердце. Да, я
не ошибся, и правильно сделал, что приехал сюда. Этот человек, который
поднялся с постели и открыл окно, чтобы увидеть восход солнца, был
единственным, кто мог сказать мне что-то убедительное.
Я поспешил к нему.
Здравствуйте, господин Ли.
Он посмотрел на меня своими юношескими глазами, улыбнулся, взлохматил
своя седые волосы и воскликнул:
— Да неужели это вы, Мартин Купер!
— Да, и собираюсь кое о чем попросить вас.
— Рада Бога! Подождите, сейчас выйду. Лучше поговорим на пляже, верно?
Просто грех сидеть в доме в такой момент, как этот! — И он перевел взгляд
на горизонт.
— Конечно, грех, — согласился я, когда он вышел из дома и начал
спускаться по лестнице, вырубленной в прибрежной скале. Таких людей, как
Артур Ли надо бы посылать на Луну — хотя бы иногда.
И я возблагодарил Господа за то, что с каждой тысячей ученых он
посылает в мир хотя бы одного поэта.
(Заметка из еженедельника "ШОК" - ЕГО УБИВАЛИ СОРОК РАЗ
Сергей Перов сражался под Сталинградом, а еще под Ватерлоо, участвовал
в битве царя Леонида под Фермопилами. Живет он уже свою 704-ю жизнь. В
строжайшей тайне его исследуют уже два года наши психологи и историки.
Ученые благодаря русскому пенсионеру Сергею Перову уточняют ситуации на
полях былых сражений. А он помнит бой пещерных людей, крестовые походы, а
также Александра Македонского, Наполеона Бонапарта...
Обследовавшие его в течение двух лет психологи считают, что это не
мистификация. Перов — человек простой, сосредним образованием, не знает
иностранных языков. В состоянии гипноза описывает события "старины глубокой"
с такими подробностями, какие доступны разве что суперспециалистам. Перов
рассказывает, как шли битвы, как выглядели их участники, говорит о войсковых
маневрах — словом, о том, что нигде до этого вычитать не мог.
Историки постоянно проверяют его сообщения и рассказы. Если и
существуют какие-то сомнения относительно частностей, все равно они решаются
в пользу Перова — он прав. Кроме того, он сообщает ученым немало
неизвестных фактов и разные исторические "темные пятна", и его версии
событий находят объяснение.
Перов обратил на себя внимание ученых, после того, как попал в
автокатастрофу в канун своего шестидесятилетия. Придя в себя, он начал
говорить на... старофранцузском языке, чем приводил в недоумение близких.

Они-то были уверены, что никакого французского языка пенсионер Перов не
знал.
Медсестра, понимающая французский, сказала, что он говорил о Наполеоне
и маршале Адольфе Нее, который фактически в те времена устроил "перестройку"
в пехотных полках. Это и обратило на Перова внимание ученых.
Его обследовали в состоянии гипноза две группы специалистов. Детали
прошлого, количество известных и неизвестных исторических факторов превзошли
самые смелые фантазии.
Специалисты полагают, что Перов должен жить на свете уже не менее 703
раз. Сорок раз его убивали в битвах, более сотни раз его ранили. Рядом с
фараоном Рамдесом он сражался под Кадешем в 1292 году до нашей эры и спас
жизнь, одному из сыновей его. Бился на острове Габсбургов против шведских
повстанцев при Сенпах в 1286 году и в 1793 году вошел с войсками Наполеона
Бонапарта в Каир.
Все, что говорит и что удается проверить, подтверждается практически
стопроцентно и со-ответствует тому, что знают ученые об этих событиях.
Сергей Перов — это кладезь для историков и загадка для психологов. И
все же почему в таком случае московский пенсионер пережил те сорок битв,
когда для человека хватит только одной со смертельным исходом? Не
подтверждение ли это гипотезы о бессмертии души, которая со смертью человека
переселяется в другого индивидуума?...
Н. ПОСЫСАЕВ "ШОК",1994. No 3.)
x x x
Перевод с итальянского Ирины Константиновой
Константинова Ирина Георгиевна, член трех творческих Союзов России -
литераторов, журналистов, переводчиков.
Санкт-Петербург, 197183, Наб. Черной речки, 16 - 27.,
Тел./факс 4307991,
E-mail: kig@mail.wplus.net
1 ноября 2000
Мино Милани.
Рожденные в пламени
© Copyright Мино Милани
© Copyright перевод Ирина Константинова (kig@mail.wplus.net)
Изд. "Северо-Запад", 1992, сб. "Пульсирующий камень"

Глава 1.

Мы возвращались из небольшого городка Санта-Вельда в штате Колорадо,
где посетили новый центр ядерных исследований. Было далеко за полночь, ярко
светила полная луна, над автострадой стелился густой туман. Дег вел машину,
а я дремал рядом с ним. И вдруг я почувствовал, как в моей свесившейся на
грудь голове вдруг все разом зазвонили колокольчики тревоги. Я вздрогнул и,
открыв глаза, увидел огромный Кадиллак — он вынырнул из тумана и ослепил
нас яркими фарами.
С грохотом перелетев через разделительный барьер, машина, едва не
перевернувшись, на двух колесах с огромной скоростью неслась прямо на нас.
— Сворачивай, Дег! — закричал я, но он и сам догадался это сделать.
Кадиллак с ревом и со страшным скрежетом колес по асфальту пронесся мимо,
врезался в другое ограничительное заграждение, вылетел за обочину и исчез в
тумане. Дег резко затормозил, наша машина остановилась, остро запахло
горелой резиной. Мы выскочили на дорогу...
Но было уже поздно. Кадиллак пылал метрах в сорока от нас. В тумане
светилось красное и голубое пламя. И желтое тоже.
— Поезжай, Дег, к ближайшему телефону, вызови скорую и полицию, —
попросил я. Он хотел было что-то ответить, но потом кивнул, сел в машину и
умчался. Я перебрался через оградительный барьер и направился к горящему
Кадиллаку. На земле видны были глубокие следы сумасшедшей машины. Я понял,
что она разбилась, налетев на опору башни высоковольтной сети. Пахло горелым
металлом и маслом.
Слышался громкий треск бушующего пламени. Кадиллак мог взорваться с
минуты на минуту. Я замедлил шаги. Черт возьми, как же плохо все кончилось!
Для тех, кто находился в машине...
Но тут я увидел юношу. Шатаясь, он возник из тумана шагах в двадцати от
меня. Он показался мне призраком.
— Эй, эй, вы! — крикнул я и бросился к нему. Он остановился,
развернулся и пошел ко мне, двигаясь, словно робот, как-то автоматически.
Мне показалось, что он раскачивался взад и вперед. Я заметил, что лицо его
было залито кровью. Я схватил его за руку:
— Есть там еще кто-нибудь? — Юноша жестом дал понять — нет.
Высвободив руку, он отвернулся от меня и сделал несколько шагов. Три,
четыре... Потом со стоном упал лицом вниз.

Что делать? Заняться им или пойти к Кадиллаку? Я решил сначала
посмотреть, нет ли там еще кого-нибудь. Дверцы машины были распахнуты,
вокруг на земле стелилось пламя: бензин вылился из бензобака, поэтому можно
было не опасаться взрыва. Я подошел ближе — насколько было возможно —
пытаясь рассмотреть что-нибудь в огне и дыме. Больше никого не было.
Задыхаясь от гари, я отошел в сторону. "Даже если там и оставался кто-то
еще..." — подумал я.
Я вернулся к юноше, который лежал ничком, выбросив руки вперед, пальцы
его впились в землю. Я опустился рядом с ним на колени. Мне видна была
только половина его лица. Открытый глаз блестел. Юноша стонал. Изо рта его
вытекала струйка крови.
— Не волнуйтесь, — обратился я к нему, — сейчас приедет врач. Все
обойдется.
Юноша не ответил. Я наклонился и повторил свои слова. Он прохрипел
что-то невнятное. Я заметил, что земля возле него становится темной.
Он слегка пошевелился, потом что-то еле слышно произнес; глаз, который
был виден мне, расширился и начал что-то искать. Я снял пиджак и укрыл
юношу.
Успокойтесь, доктор уже здесь... — шепнул я ему на ухо. Что еще я мог
сделать?
— ...генерал....
— Что?
"Генерал" — мне показалось, именно это слово он произнес. Но скорее
это был просто вздох. Теперь юноша дрожал. Я очень ему сострадал и
огорчался, что бессилен как-либо помочь. Еще раз взглянул на огромную лужу,
которая образовалась под его телом. Мыслимо ли остаться невредимым в машине,
которая на скорости сто тридцать километров в час врезается в стальную
опору? Оставалось только надеяться, что этот несчастный был совсем не
покалечен.
Я провел рукой по его волосам — светлые, густые, по-юношески мягкие.
Голова была влажной от пота, от ледяного пота. Я пробормотал:
— Скорая помощь уже едет...
Юноша опять пошевелился. Мне показалось, он хочет поднять голову. Потом
он что-то прошептал, и я наклонился к нему совсем близко.
— Генерал... вы должны... верить... все в пламени, сплошной ад, мы все
погибли...
Послышался шум подъезжающей машины, скрип тормозов.
— ...все погибли, все...
Слова слетали с его губ вместе со стекающей струйкой крови. Человек в
смертельной агонии — это что-то ужасное.
Кто-то бежал в нашу сторону. Это был Дег. Запыхавшись, он наклонился ко
мне:
— Скоро приедут. — Я жестом велел ему молчать. Юноша тяжело вздохнул
и отчетливо произнес:
— ...только мы с Де Вито, генерал... мы двое... пламя...
— Он бредит? — спросил Дег..
— ...отпечатки, про.. проверьте отпечатки, если неувер... — Он умолк.
Еще раз вздохнул, изо рта вылилось вдвое больше крови, в неподвижном
зрачке[ ]вспыхнул какой-то странный свет. Он застонал. И тут
вдалеке взвыла сирена скорой помощи.
Юноша больше не двигался. Я поднялся, взял свой пиджак. Дег спросил:
— Он умер?
— Думаю, что да.
— Черт побери! Ну как же это возможно?
— Где он? Где он? — раздались голоса у нас за спиной.
Сирена умолкла. Несколько человек спешили к нам, выходя из тумана.
— Тут он, тут! — отозвался я. Двое молодых людей в белых халатах
склонились над юношей. За ними появились полицейский и два агента. На нас
они не обращали никакого внимания, а наблюдали за медиками. Все кончилось
очень быстро. Врач поднялся, покачал головой.
— Ничего не поделать.
— Скончался, — сказал санитар, тоже поднимаясь. Потом повернулся к
машине, стоявшей у обочины, и крикнул:
— Неси простыню, Том!
Останавливались другие машины. Наконец, полицейский заметил нас.
— Это вы звонили? — спросил он.
— Я. — ответил Дег.
— Видели, как это произошло?
Дег кивнул. Тем временем подошли другие люди, и началась обычная в
таких случаях возня с телом погибшего.
Часа через два мы сидели в кабинете шерифа. Белый, холодный свет,
табачный дым, убогая обстановка, ощущение усталости. На столе лежали часы
покойного, какая-то цепочка, бумажник, который достали из заднего кармана
его джинсов. Все, что могло быть в Кадиллаке, сгорело. Мы с Дегом сидели на
неудобных скамейках и в качестве очевидцев описывали несчастный случай.

Шериф — огромный плотный мужчина — жутко хотел спать. Он нехотя записывал
наши слова, жуя резинку.
— ...свернув вправо, гм?
— Да, еще немного, и он налетел бы на нас.
— Какая у него была скорость, по-вашему?
— Сто двадцать — сто тридцать.
— Как вы можете утверждать это?
— Я не утверждаю, а отвечаю на ваш вопрос — вы же сами спросили: как
по-вашему?
— Ах, да, да... — Шериф пожал плечами. Он был в стельку пьян, черт
возьми! Всегда так кончают. Ладно, господин Купер, — шериф поднялся, —
спасибо за сотрудничество. Эй, Бил, — он протянул полицейскому листок
бумаги, — напечатай это на машинке. И впиши имя, фамилию покойного и все
прочее.
— Как обычно, да?
— Как обычно... — Шериф вздохнул и развел руками, как бы выражая свое
сожаление и огорчение, а вместе с тем и обнаруживая скуку: — Мы столько раз
на дню видим такие истории! Да и вы тоже, не так ли? Вы ведь журналист,
по-моему. Кажется, сказали, что журналист.
— Марк Д. Прискотт... родился в городе Торбей, штат Миннесота... 12
июля 1920 года... — Полицейский, печатавший на машинке, вслух читал
удостоверение личности покойного. Я услышал легкий звон колокольчиков
тревоги.
— Вы ведь тоже немало подобных историй встречаете, — повторил шериф.
Я утвердительно кивнул и заметил, что вслушиваюсь в слова другого
полицейского, а не шерифа. Я ответил:
— Да, конечно Не столько, разумеется, сколько вы...
— Журналист... А из какой газеты?
— Из "Дейли Монитор".
— Черт возьми! — воскликнул шериф и щелкнул двумя пальцами. — Так
это вы вытащили его из машины, да? Ах, нет... вы нашли его на земле, да...
"Дейли Монитор"! Это чертовски солидная газета! Гм... Будете писать эту
историю, так вспомните обо мне? Шериф Дэвис... Уильям Дэвис. — Но, —
добавил он с добродушной ухмылкой, — все зовут меня Билл, знаете...
— Профессия... профессия... Послушайте, шеф, у него тут нет никакой
профессии, — удивился полицейский, сидевший за пишущей машинкой. Шериф
протянул мне руку:
— Ну, так если сможете...
— Если напишу что-нибудь, о'кей, шериф, упомяну ваше имя.
Мы вышли на улицу. Колокольчики тревоги затихали очень медленно. Туман
рассеялся, на небе вспыхнули звезды, пахло травами. Городские огни светились
где-то далеко. Кто знает, как называется это странное место?
И почему звонили колокольчики тревоги?
— Поведешь машину, Дег?
— Конечно, — ответил он и сел за руль. Мы молча проехали несколько
километров.
— Что случилось, Мартин? Мне кажется, вы чем-то озабочены? — вдруг
спросил Дег.
— Что? А, нет ничего. Пытаюсь понять... — Я пожал плечами. Нет,
ничего я не мог поняты — Ничего, Дег...
— Вы тоже думаете об этом несчастном случае, да? Бедняга! Так
погибнуть! Знаете, в дорожных катастрофах чаще всего погибают молодые люди.
Слишком любят скорость. — Дег слегка наклонил голову и спросил: — Он
бредил, да? Принял вас за своего генерала... спорю, что он воевал во
Вьетнаме! Как же обидно — вернуться с войны живым и здоровым и погибнуть в
дорожной катастрофе.
И тут я понял, почему звонили колокольчики тревоги. Я тотчас вскрикнул:
— Дег, тормози! Тормози, говорю тебе!
— В чем дело? — растерялся он, но выполнил мою просьбу. Когда машина
остановилась, я спросил:
— Дег, сколько лет было этому человеку, ну, этому парню, как ты
думаешь?
— Ну что-то около двадцати. Двадцать три или двадцать четыре, откуда я
знаю.
— Да, примерно двадцать три, двадцать четыре... В таком случае у него
было фальшивое удостоверение личности.
— Фальшивое? Как так?
— Потому что... Я слышал, как полицейский, который печатал на машинке,
сказал... родился в 1920 году. Так в сказал.
— Не может быть?!
— И тем не менее.
— Да нет же, Мартин! Они же наверняка видели покойника, когда
доставали его документы из кармана!
— Вот именно это меня... именно это и смущает. Шерифу показалось, что
парень родился в 1920 году...

Дег покачал головой:
— Но этого не может быть! Если б он родился в 1920 году... Да что вы,
Мартин! Он, по-вашему, походил на пятидесятилетнего?
— Нисколько. Однако шерифу и его сотрудникам он показался именно
пятидесятилетним.
Мы помолчали, будто прислушиваясь к гудению мотора. Потом я
скомандовал:
— Кругом марш! Едем обратно.
— Но...
— Поехали, мальчик. Чем раньше вернемся, тем быстрее разберемся с этой
историей.
Шериф садился в машину, собираясь ехать домой. Увидев нас, он удивился
и не скрыл своего недовольства, посмотрев на меня с недоверием. Шериф устал,
хотел спать, какого черта нам от него надо?
— Привет. Вернулись? — хмуро спросил он.
— Да. Я вернулся... из-за той информация, которую собираюсь написать в
газету.
Он немного успокоился, но не совсем.
— Так вы решили все же что-нибудь написать? --спросил он.
Я кивнул:
— Строк двадцать... Может, со снимком.
Шериф захлопнул дверцу машины и подошел ко мне:
— Вам нужна моя фотография?
— Нет, не ваша, шериф. Я бы хотел снять... Да, да, пострадавшего.
Мне показалось, он заметно огорчился. Конечно, ему было бы приятнее
увидеть в газете свою физиономию. Что-то поворчав, он пожал плечами и повел
вас в здание полиции. Спустя несколько минут мы стояли перед лежаком в
темном холодном помещении. Простыня, как и полагается, с головой накрывала
мертвеца. Шериф включил свет. Дег приготовил фотоаппарат.
— Мне встать тут, рядом... с потерпевшим? — спросил шериф.
— Нет, не обязательно, — ответил Дег.
— Как хотите.
— Ты готов, Дег? — спросил я. Он кивнул.
— Будьте добры, шериф, приподнимите простыню, — попросил я.
— Да, пожалуйста, — согласился шериф. Он приподнял простыню. Мы
увидели бледное и отрешенное лицо покойника. Дег приблизил камеру.
— Мартин! — шепнул он.
Еле сдерживая невероятное волнение, я приказал:
— Снимай!
Две-три вспышки — дело нескольких секунд. Шериф спросил:
— Готово? Могу опустить простыню?
— Да, спасибо, шериф... Покупайте завтра "Дейли Монитор" и увидите,
ваше имя будет напечатано крупным шрифтом.
— В самом деле? — спросил он, сильно смутившись, но явно польщенный.
— В завтрашнем номере? Не может быть.
— Сейчас докажу вам. Позвольте только позвонить, пожалуйста.
Он поспешил к дверям:
— Пожалуйста, господин Купер... Сюда, в мой кабинет, черт возьми!
Звоните! Сколько угодно, сколько хотите!
Пока мы шли туда, Дег схватил меня за руку. Он был потрясен. Пальцы его
дрожали.
— Мартин!-- опять шепнул он.
— Потом, Дег. Потом поговорим. Мне надо позвонить в редакцию.
Я набрал номер и продиктовал стенографисту заметку о несчастном случае
— двадцать строк, в которых пять раз повторялось имя шерифа Уильяма (Билла)
Дэвиса и только однажды имя Марка Д. Прискотта, покойного. Потом попросил
подозвать главного редактора Д'Анджело. Мне ответили:
— Не знаем, сможет ли он подойти, господин Купер!
--.Покажите ему эту информацию, и он подойдет! — ответил я. Так и
вышло. Через пять минут Д'Анджело взял трубку. Он, как я и предвидел, был
взбешен
— Мартин! — зарычал он. — Ты что, с ума сошел?
— Ты уже прочел мою информацию?
— Ты что, с ума сошел, я тебя спрашиваю? Хочешь, чтобы мы напечатали
двадцать строк о какой-то автомобильной катастрофе? Тебе известно, сколько
их происходит каждый день?
— Известно.
— Ну, так, в чем дело? Кого может интересовать твоя информация? И кто
такой этот шериф Дзвис? Президент Соединенных Штатов?
— Д'Анджело, выслушай, меня, — твердо сказал я, — я хочу, чтобы эта
информация была напечатана точно в таком виде, как я продиктовал ее. Точно в
таком, понимаешь. И с броским заголовком.
— Но ты же понимаешь, что это невозможно! Если мы станем публиковать
сообщения обо всех несчастных случаях на дорогах, газете конец! Могу дать
тебе... три строчки.

— Нет. Я не шучу, дорогой мой. Если не напечатаете эту заметку без
изменений, я уйду из газеты.
Я говорил очень серьезно. и Бог свидетель, не шутил в тот момент. В
трубке некоторое время гудело молчание. Потом Д'Анджело деликатно спросил:
— Мартин... ты здоров? С тобою все в порядке?
— Здоров. В полном порядке. Может... Может, у тебя какие-нибудь
неприятности?.. Может, тебя шантажируют?.. Вызвать полицию? Ты, часом, не
спятил?
— Нет. А теперь ты ответь мне: писать заявление об уходе или
напечатаешь мою заметку?
Я слышал, как он тяжело вздохнул:
— Ладно, черт с тобой, будет твоя заметка!
Уже светало. Мы с Дегом пили черный кофе в каком-то пустынном баре, где
стулья были сложены на столы. С тех пор, как мы вышли из конторы шерифа, мы
не обменялись ни одним словом, ни единым взглядом. Наконец, Дег тихо
спросил:
— Мартин... что же произошло?
— Помолчав, я ответил:
— Не знаю.
— Человек, которого я снимал, этот покойник, он не тот, который погиб
там, у дороги. Это вовсе не парень из Кадиллака!
— Нет, это он.
Дег вздохнул, пожав плечами:
— Ну, пусть будет так, — согласился он и закрыл лицо руками. Он не
мог прийти в себя. Я тоже. Человеку, который скончался на наших глазах у
автострады, было не больше двадцати четырех — двадцати пяти лет. Тому,
которого мы сфотографировали в морге полиции, — не меньше пятидесяти...

Глава 2.

В ту ночь мы почти не спали. На рассвете уже были в аэропорту и ожидали
почтовый самолет, привозивший газеты. Еще не было и восьми, а я уже входил в
здание полиции, держа в руках пару номеров "Дейли Монитор". Один бросил
шерифу на стол:
— Долг платежом красен, — сказал я. Он посмотрел на меня с изумлением
и надеждой, взял газету и пробормотал:
— Не станете же вы уверять, что....
— Заметка должна быть на двадцать третьей странице, шериф.
Он торопливо перелистал газету, его сотрудники молча наблюдали за ним.
Я увидел, как лицо его засияло.
— Черт побери' Тут мое имя! — и посмотрел на меня. — Господин Купер,
тут в заголовке мое имя... И не будете же вы уверять, будто и в статье...
Я наклонился к нему и совсем тихо сказал:
— Я ведь вам обещал, не так ли?
— Да, конечно. Но знаете, не все журналисты...
— О'кей, шериф. Я из тех, кто держит слово.
— А вы...
— Согласен. Услуга за услугу. Теперь у меня к вам просьба.
В глазах его вспыхнуло беспокойство. Он осмотрелся. Потом встал,
складывая газету, и направился к дверям...
— Идемте, — кивнул он и повел нас в свой кабинет. Дег прикрыл дверь.
Шериф сел за письменный стол и недовольно спросил:
— Что случилось, господин Купер? Чем могу быть полезен? Вы У вас
какие-нибудь неприятности?
— О нет, ничего подобного! Мне хотелось бы только осмотреть бумажник
этого человека знаете, того, который погиб вчера. Мне надо взглянуть на
него... Это необходимо для работы, понимаете? — добавил я, понижая голос и
выразительно глядя на него.
Шериф ничего не понимал. Он ожидал от меня Бог знает чего, и моя
просьба показалась ему совершеннейшим пустяком. Он облегченно улыбнулся,
недоверие и подозрительность улетучились. Он открыл ящик стола, достал
картонную коробку и протянул ее мне:
— Ну, если дело только за этим. Вот вещи того бедняги. Смотрите.
— А вы тем временем прочитайте заметку, шериф. Надеюсь, она вам
понравится.
Он усмехнулся, развернул газету и скрылся за нею. Я тотчас же вывернул
на стол содержимое бумажника, и Дег микрокамерой быстро и бесшумно
сфотографировал все. Когда шериф прочитал заметку, мы уже закончили работу.
— Знаете, господин Купер, — воскликнул, вставая, шериф, и лицо его
сияло, как неоновая вывеска, — это потрясающе! Я даже не думал, что...
— Пустяки, шериф...
— Что вы такой молодец, я хотел сказать. Так быстро написать все это!
Я скажу вам...
— Это было одно удовольствие, поверьте мне. Ну вот, — вернул я
бумажник, в который уже вложил все документы, — мы посмотрели... Гм...
Ничего особенного. Спасибо.

Он положил вещи в коробку и сунул ее в ящик стола, все еще продолжая
благодарить меня... .
Вскоре мы с Дегом покинули это местечко, затерявшееся в штате Колорадо.
Спустя два дня Дег приехал ко мне домой с большим конвертом
фотоотпечатков, и мы принялись изучать их. Тут было два документа —
удостоверение личности, выданное в 1942 году Марку Д. Прискотту, родившемуся
в Торбее, штат Миннесота, в 1920 году, и водительские права на имя Фрэнсиса
С. Рейли, родившегося в Гриит Фоллс, штат Монтана в 1948 году. На этом
документе была фотография того молодого человека, который скончался на наших
глазах. На удостоверении личности фотоснимка не было.
— Выходит, этот человек умер как Рейли, а после смерти превратился в
Прискотта?
— Да, именно так, а не иначе, Дег. Что там еще?
— Ничего особенного. Два железнодорожных билета... авиабилет, снимок
девушки...
— Покажи.
Брюнетка, улыбающаяся, веселая. Она стояла у каменного льва среди
кустов глицинии. Фотография была мятая, пожелтевшая, несомненно сделанная
очень давно: на девушке грубые туфли, какие носили в сороковых годах,
прическа и одежда тоже по моде того времени.
— Есть еще вот это, Мартин.
Дег протянул мне второй снимок — тоже мятый и пожелтевший. На нем был
запечатлен бомбардировщик Б-29 и его экипаж — шесть человек. Кто стоял чуть
в стороне, кто сидел. Все улыбались.
— Тут я кое-что увеличил, Мартин, — сказал Дег.
— Отлично.
— Этот, — он показал на одного юношу, — мне кажется, тот самый, что
погиб на автостраде... Во всяком случае, мне так кажется... — едва слышно
закончил Дег.
Да, он не ошибался. Это был тот самый юноша — те же светлые волосы,
квадратное, открытое лицо. На фотографии он стоял: рост точно такой же, как
и у того юноши, что шатаясь вышел из пылающего Кадиллака. Я услышал, что в
моей голове тихо и настойчиво звонят колокольчики тревоги.
— Да, это он, Дег, — согласился я, сравнив групповой снимок с
фотографией на водительских правах Френсиса Рейли. — Тот же человек. А эта
девушка... — я взял другой снимок, — его невеста. Что скажешь?
Он покачал головой и вздохнул:
— Ничего не понимаю, Мартин. Что-то уж чересчур сложно! Прямо какая-то
головоломка.
— Хуже головоломки. Я много встречал странностей, Дег, и ты это
знаешь. Но это, пожалуй, самое странное из всего, что я встречал, или почти
самое странное. Что поделаешь, странности — тоже часть моей жизни, и я не
боюсь их. Возможно, даже ищу... Черт побери, только уж очень часто я
натыкаюсь на них. Ну, ладно. Что еще?
— Больше ничего. А что же вы собираетесь предпринять теперь?
— Всего лишь сделаю пару звонков.
Первый звонок был в мэрию Торбея, штат Миннесота. Я попросил сведения о
Марке Д. Прискотте, капрале авиационной службы во время второй мировой
войны. Мне ответили сразу же:
— А, понятно, Прискотт. Бедный мальчик, погиб на войне, разве вы не
знаете? У нас его имя на бронзовой доске, в числе других жертв.
— А как он погиб, можно узнать? Мы были друзьями. Я только что
вернулся из Японии, я не знал, не думал, что ...
— Конечно, конечно... — ответил мне далекий женский голос. — Его
самолет был обстрелян... где-то в Тихом океане. Он взорвался... Бедный
Прискотт! Мать не смогла даже похоронить его.
— Это очень печально. А когда он погиб?
— Подождите, мне кажется... в июле. Да, я уверена. Японцы обстреляли
его самолет в июле сорок пятого...
— В самом конце войны — вздохнул я. Последовало гудящее молчание.
Через несколько секунд я продолжал: — Бедный Марк! Я действительно не знал,
что он погиб... Мы познакомились с ним на Филиппинах, знаете?.. Кстати, а
его невеста, о которой он столько рассказывал мне... Подождите, как же ее
звали...
— Молли? Молли Робсон, вы хотите сказать?
— Брюнетка?
— Да, конечно, Молли Робсон. Ну, она вышла замуж, знаете, как это
обычно бывает... Она до сих пор живет здесь и работает в нашей библиотеке...
А вы кто ему будете?
Я уже выяснил все, что меня интересовало. Я ответил:
— Приятель Марка. Мое имя не имеет никакого значения. Спасибо за
информацию...
— Здесь, в Торбее, мы все знаем друг друга. Это маленький городок...

— Спасибо, — повторил я и повесил трубку. И тут же позвонил в мэрию
Гриит Фоллс, штат Монтана. Я попросил сведения о некоем Фрэнсисе С. Рейли,
родившемся 23 апреля 1948 года. Меня переправили в нужный отдел, и я узнал,
что в Гриит Фоллс никогда не рождался человек по имени Фрэнсис С. Рейли.
— Ты понял, Дег? — спросил я, повесив трубку. Он покачал головой и
жестом показал, что ничего не понял. И спросил, морща лоб:
— А вы, Мартин?
— Пока еще нет. Но пойму, черт возьми!
Три дня спустя я уже был в Торбее, штат Миннесота.
Я направился прямо в городскую библиотеку. В зале сидело несколько
подростков и трое или четверо мужчин. Все были заняты чтением. В большие
окна светило яркое осеннее солнце. Молли, бывшая невеста Марка Прискотта,
сидела за барьером и что-то писала в большом регистрационном журнале. Прошло
много лет с тех пор, как был сделан тот снимок возле каменного льва. Ее
темные волосы поседели, на лбу и в уголках глаз появились морщины. Она с
некоторым удивлением посмотрела на меня. Да, видимо, не часто заходят
приезжие в городскую библиотеку.
Чем могу быть полезна? — любезно спросила она.
— Марк рассказывал мне о вас, Молли, — сказал я. — Марк Прискотт.
Она сжала губы и нахмурилась. Опустила глаза. Черт возьми, это вышло
немножко грубовато. Но что я мог сделать?
Впрочем, длилось это лишь какое-то мгновение. Потом она чуть-чуть
улыбнулась, и взгляд ее смягчился.
— Марк! — проговорила она тихо — сказывалась привычка говорить
негромко.-- О, конечно, Марк!.. Вы... Вы знали его?
— Мы были товарищами в те годы... Он рассказывал мне о вас.
— Прошло так много времени.
— Конечно. Но знаете, я случайно оказался в этом городе и вспомнил о
нем... И о вас тоже... — Я улыбнулся и продолжал: — Молли, не так ли? Он
все время говорил о вас.
Она смущенно молчала. Я продолжал:
— Я служил в другой части. Случайно услышал, что он погиб. Хотел бы
узнать какие-нибудь подробности.
— Тут нечего узнавать, — ответила она, помолчав немного и явно
избегая моего взгляда. — Он вылетел по заданию и не вернулся, вот и все.
Все. — и она подняла на меня серые, чуть влажные глаза. — Все, что
известно.
— Пропал без вести?
Она опустила голову:
— Пропал без вести в Тихом океане. Иногда я спрашиваю себя... — она
замолчала, а я продолжил ее мысль;
— Вы спрашиваете себя, почему на войне погибают лучшие из лучших?
Наверное, все же это не так. Однако прямого ответа на этот вопрос нет. Но
ведь и его командир, как его звали...
— Майор Хистон, — пояснила она.
— Да... именно он... Ведь и майор Хистон был в числе лучших...
То, что я дальше говорил, на ходу сочиняя, не имело значения. Когда я
вышел из библиотеки, на душе у меня было очень тяжело. Я не спеша направился
к вокзалу. Небо было пасмурное, затянутое серыми тучами, а листья на
деревьях желтые и красные.
Дома я опять сел за телефон. Похоже, вею эту историю можно раскрутить с
помощью одних только телефонных звонков. На этот раз я набрал номер моего
друга Лоуренса Мак-Лоя, который работал в Пентагоне. Мы не виделись с ним
уже очень давно, и он весьма обрадовался моему звонку:
— Мартин, дружище! Когда же ты, наконец, приедешь ко мне в Вашингтон?
— Скоро, обещаю! А сейчас звоню, потому что есть просьба.
— Ну, давай!
— Я Пишу статью о войне в Тихом океане. И мне нужно выяснить кое-что..
Например, ты мог бы назвать мне имена членов экипажа Б-29, сбитого японцами?
Сбитого в июле сорок пятого, если говорить точно.
— Гм... трудно. Они столько посбивали наших самолетов!
— Да, но у меня есть еще один опознавательный знак. Это был Б-29
"Грей-12". Командир экипажа майор Хистон.
— Подожди, запишу... Грей... двенадцать... Майор Хистон. Нет, пожалуй,
это не так трудно, как я думал. В архиве, конечно, должно быть что-нибудь.
— Вы организованы, компьютеризованы и в высшей степени эффективны!
Он посмеялся в ответ:
— Ладно, хватит издеваться! Я перезвоню тебе через пару часов. Привет,
Мартин!
Я повесил трубку и посмотрел на аппарат. Мне показалось, что все
получается уж слишком просто, чтобы оказаться правдой.
Так оно и вышло. Лоуренс не позвонил ни через пару часов, ни на другой
день. Ни через два дня. А позвонил мне полковник Спленнервиль и, как обычно,
зарычал в телефон:
— Мартин, черт побери!

— Добрый день, полковник.
— Добрый — черта с два! Ко мне! Немедленно!
— Немедленно, полковник.
Я поднялся наверх и оказался в тихом коридоре, потом в приемной, прошел
по мягким коврам, и тихий голосок Рози шепнул мне: .
— Шеф ждет вас, Мартин.
— В самом деле? — таким же шепотом ответил я. — А все вокруг это
тоже на самом деле — и вы, и я ковер, и тишина?
— О, господин Купер!
Я постучал — тук-тук, и полковник зарычал:
— Да! Заходи!
Я вошел. Раздраженный, он стоял за алтарем своего святилища в
полумраке. Махнул здоровенной лапищей:
— Закрой дверь!
Я повиновался и прошел к столу.
— Честь имею, полковник.
Он фыркнул и посмотрел на меня исподлобья:
— Как дела с этой атомной штукой, Мартин?
— Статья почти закончена.
— Да?
— Да. Мы с Дегом побывали в центре в Санта-Вельда. Я посмотрел все,
что мне было нужно.
— А, а эта информация?
Только теперь я заметил, что на столе у него лежит развернутый номер
газеты и на ней что-то дважды жирно подчеркнуто красным карандашом. Это была
моя заметка о дорожной катастрофе.
— А это, — прогремел он, — что за блистательная идея пришла тебе в
голову? По-твоему, это настолько важная информация, что...
— Полковник, — я попытался остановить его. Он стукнул ладонью по
столу:
— Нет, черт возьми, сейчас говорю я! Моя газета не печатает подобную
информацию, Мартин! Не влезает в предвыборную кампанию какого-либо жалкого
городишки в Колорадо. Шериф Дэвис! С какой стати, — закричал он, багровея,
— моя газета должна делать рекламу шерифу Дэвису! Мартин, чтобы это было в
первый и последний раз...
— Ладно, полковник. Что вам сказали те, из Пентагона? — спокойно
спросил я.
Он осекся. Бросил на меня испепеляющий взгляд. Но был уже не такой
багровый. Сплел пальцы и сдержанно спросил:
— Мартин, в какую еще историю ты ввязался?
— Историю? Не понимаю...
— Ах, не понимаешь? Тогда к чему бы тебе интересоваться
бомбардировщиком Б-29, сбитым японцами в Тихом океане? Ты что,
переквалифицировался в военные историки? Что это за телефонные звонки,
выяснение имен, фамилий и тому подобное?
— Разве не вы учили меня, полковник, что журналист должен быть
любопытным?
Он покраснел и опять стукнул рукой по столу:
— Мартин, не начинай теперь еще и хитрить!
— Я не хитрю, полковник. Я только хочу знать тех парней, которые
летали на Б-29 "Грей-12", пропавшем без вести в Тихом океане в июле сорок
пятого. Командиром экипажа был майор Хистон. Что же тут страшного?
— А? теперь послушай меня...
— Нет, уж извините, полковник. Я не понимаю, почему Пентагон позвонил
вам, а не мне. Запрос сделал я, а не вы.
Он вскочил:
— Ну, знаешь! Не существовало никакого Б-29 "Грей-12". А если и
существовал, то его сбили японцы, и я не хочу, чтобы мои журналисты теряли
драгоценное время на перетряхивание нафталинных историй, которые произошли
четверть века назад. Ясно?
Он приблизил ко мне свое багровое, как у гладиатора, лицо, и процедил
сквозь зубы:
— Мартин, Пентагон велел передать мне конфиденциально, что он
недоволен твоей любознательностью.
— Подумаешь! [
]-- Более того, ты должен прекратить это дело. Мне поручено
передать тебе опять же в частном почто "Грей" был сбит японцами, и все члены
экипажа погибли. Доволен? Это удовлетворяет твое любопытство?
Я тоже приблизил к нему свое лицо и отрезал:
— Нет, полковник.
— Нет? — Он отшатнулся.
— Нет. Потому что один из членов экипажа "Грей-12" скончался у меня на
руках несколько дней назад, это вам известно?
Он отскочил от меня:
— Ты с ума сошел?

— Нет.
— Но этого никак не может быть. Ты же понимаешь, что этого не может
быть!
— Да, но это еще не все. Умершему было двадцать или двадцать пять лет.
Это вовсе нелепо, не так ли?
— Тебе виднее, — ответил полковник и опустился в. кресло.
Я покачал головой:
— Нет, пока не виднее. Когда во всем разберусь, полковник, тогда
успокоюсь, не раньше. — Не говоря больше ни слова, я повернулся и
направился к выходу. И уже взялся за дверную ручку, когда услышал:
— Мартин!
— Да? — отозвался я. Что, полковник?
— Ничего. Я хотел только предупредить тебя. Похоже, ты затронул осиное
гнездо.
— Возможно. Я тоже начинаю так думать...
— Ну, действуй. Только постарайся, чтобы тебя не ужалили, мальчик.
В случае чего приду к вам за мазью, полковник, — ответил я и ушел.

Глава 3.

— Брось, Мартин. В конце концов, что ты ищешь и что хочешь доказать?
Туманное дело, спору нет. Только такие истории почти всегда имеют очень
простое объяснение. Ты будешь разочарован, оказавшись с носом. Послушай
меня. Брось, Мартин.
Я разговаривал сам с собой, сидя в своем небольшом кабинете за
письменным столом, заваленном бумагами. Вокруг все шумело. Из-за матовых
дверных стекол доносилась дробь пишущих машинок, оживленные голоса,
бесконечные телефонные звонки, перебранка, чьи-то поспешные шаги. То и дело
кто-нибудь без стука заглядывал ко мне, вываливал на стол оттиснутые
газетные полосы и забирал просмотренные, уходил и тут же возвращался. Время
от времени звонил и мой телефон.
— Купер слушает, — отвечал я
— А, Мартин, я по поводу той полосы... Так что будем делать?
Ко всем чертям эту полосу! К дьяволу эту историю! Почему бы не
продолжить работу над статьей о ядерных исследованиях и не послать к
чертовой матери историю с этим дважды умершим Прискоттом!
Дважды? Нет, черт возьми, я не сдамся. Потревожил осиное гнездо? Могут
ужалить? Нет, я все равно доберусь до конца.
Вот почему я отправился повидать человека, который действительно был в
состоянии помочь мне, — к Тони Гарроне, моему другу еще со времен корейской
войны. Сейчас он возглавлял частное сыскное агентство. Его контора
находилась на тридцать пятом этаже небоскреба на Седьмой авеню и, судя по
меблировке, дела у него шли весьма неплохо. Он встретил меня со своей
обычной открытой улыбкой, протянув белую, холеную руку.
— Мартин, как я рад тебя видеть! — воскликнул он. Чем могу помочь
тебе? Черт возьми, ты помнишь наши корейские подвиги? — Он протянул мне
сигарету, но я отказался. Он еще несколько минут вспоминал старые прекрасные
времена, а потом спросил: — Ну, так в чем дело?
— Мне нужны сведения о двух людях, Тони. Мне очень важно получить эти
сведения.
— Это мой бизнес — добывать сведения. О ком идет речь?
— Хистон и Де Вито. Они были летчиками. Оба погибли на бомбардировщике
Б29 "Грей-12". Похоже, японцы сбили его в июле сорок пятого, незадолго до
окончания войны.
Тони тихо присвистнул.
— Умерли двадцать пять лет назад? И очень интересуют тебя?
--Да.
— Очень... Очень?
— Да. Хистон был командиром экипажа. О Де Вито мне ничего не известно.
Я только слышал это имя. — И я вновь увидел все, что произошло тогда возле
автострады — увидел, как умирал этот юноша, вышедший из Кадиллака. — Его
имя мне назвал другой человек. Он тоже умер.
Тони усмехнулся, покачав головой:
— Черт возьми, целое кладбище наберется! Де Вито... Гм... Может, мой
соотечественник? Еще есть какие-нибудь зацепки? А в Пентагон обращался?
Я посмотрел на него молча, но выразительно. Он понял и наморщил лоб.
— А что скрывается за этой историей, Мартин?
— Если б я знал, Тони, не пришел бы к тебе.
Он не нашелся, что сказать. Повздыхал немного. Потом с горькой улыбкой
пообещал:
— Хорошо, посмотрю, что можно сделать. Это тебе будет стоить кое-что,
но для тебя я постараюсь сделать скидку.
Ответ Тони я получил через неделю. Он изучил списки погибших и отыскал
имена Де Вито и Хистона, погибших в один и тот же день — 15 июля 1945 года
в небе над островком Акава, затерянном в Тихом океане. Официально оба
считались пропавшими без вести. Очень может быть, это были они.

Тони прислал мне две карточки: "Виктор Де Вито, родился в 1921 году в
Бруклине. Родители давно умерли, сестра замужем, вернулась в Италию. Никаких
сведений больше нет"; "Норман С. Хистон, майор авиации, родился в
Филадельфии в 1914 году. Живы вдова, сыновья, мать". Тони сообщил также
послужной список Хистона — он переходил из полка в полк, имел две медали
"За доблесть", был отличным пилотом. Ко времени смерти служил в 509-м
авиаотряде...
Колокольчики тревоги зазвонили все сразу. 509-й авиаотряд!.. Что это
напоминает? Почему звонят колокольчики? Я закрыл глаза и стиснул голову
руками. И вновь увидел фотографию, которую нашел в бумажнике Прискотта...
бомбардировщик Б-29, улыбающиеся парни из экипажа... 509-й авиаотряд..
Картинка, возникшая в моем воображении, стала меняться... изменились лица
членов экипажа, остался неизменным лишь бомбардировщик... это был все тот же
Б-29, хотя нет, и он не совсем тот... Колокольчики тревоги звонили
нестерпимо громко... 509-й авиаотряд...
— Мартин!
Ко мне в кабинет вошел Дег. Его голое прозвучал настолько неожиданно,
что я даже подскочил в кресле. Колокольчики умолкли. Я все понял.
— "Энола Гей"! — прокричал я, глядя на Дега. Он открыл рот от
изумления.
— Но... но... — пробормотал он.
Я поднялся с кресла:
— Дег, ты помнишь Б-29 с надписью "Энола Гей"? Помнишь его, дорогой
мой?
— Конечно, кто же его не помнит? — ответил Дег.
— Б-29 "Энола Гей" — тот самый самолет, что сбросил первую атомную
бомбу на Хиросиму, не так ли? Но... я напугал вас, Мартин? Когда я вошел, вы
подскочили так, словно....
Теперь я был абсолютно спокоен. Я удовлетворенно достал из ящика стола
фотографию Б-29 "Грей-12" и обратился к Дегу: .
— Смотри, этот снимок, который мы нашли в кармане того человека,
помнишь его?.
— Конечно.
— Видишь, это точно такой же самолет, как "Энола Гей".
— Ну... открытие не такое уж большое. Было два бомбардировщика.
— Да. И скажи-ка мне, ты помнишь, к какому авиаотряду принадлежала
"Энола Гей"?
Дег поморщился и покачал головой:
— Нет, Мартин, это уже вопрос из телевикторины. Откуда мне знать?
— А я знаю, — сказал я, — самолет был из 509-го авиаотряда.
Дег смотрел на меня, открыв рот, и уши его пылали, словно неоновая
вывеска. Я поднялся, взял плащ и шляпу:
— Увидимся позднее.
— А... вы куда?
— Искать кольцо.
— Кольцо?.. — удивился Дег.
— Да. Если найду кольцо, цепь почти что замкнется. Почти.
То, что мне было нужно, я нашел через два дня. Нашел в Вашингтоне, в
Библиотеке Конгресса; Информация, которую я искал, была напечатана мелким
шрифтом на предпоследней полосе газеты, выходившей когда-то для американских
войск а Тихом океане. В заметке говорилось:
"Огромный оружейный склад взорвался 15 июля в 10 часов утра на авиабазе
Акава. Вспышка и взрывная волна были заметны на расстоянии 270 километров к
юго-востоку. К сожалению, имеются жертвы, база полностью разрушена и
непригодна к дальнейшего использования. Речь не идет ни о вражеском
нападении, ни о саботаже".
Этого было достаточно. Для меня. Но я пролистал газету до последнего
номера. Об острове Акава никаких упоминаний больше не встречалось Из
газетного зала я прошел в зал картографии и заказал атлас Тихого океана, а
еще конкретнее того квадрата, где находился остров Акава. Мне принесли
карты, выпущенные в 1942 году и в 1962-м. Я попросил переснять их и забрал
фотографии. Итак, кольцо было найдено.
По пути в аэропорт меня охватили тревога и страх. Я приблизился к
правде или по крайней мере к тому, что мне казалось правдой. Я знал уже
многое — оставалось только подойти к финалу. Каким же он будет?
Возможны два варианта, Мартин. Все лопнет, как мыльный пузырь — пуф!
— и больше ничего. Или же...
Я не рискнул продолжать. За этим "или же", словно за каким-то порогом,
скрывался мрак, второе дно, непостижимое, невероятное.
На моем письменном столе лежала записка: "Шеф искал тебя по меньшей
мере сто раз, Мартин. Заткни уши и ступай к нему".
Я пошел к нему, не заткнув уши. Увидев меня в дверях, он встал, уперся
руками в стол и замер, глядя, словно лев, готовый броситься на добычу. Лицо
его наливалось кровью.
— Приветствую вас, полковник.

— Закрой дверь. На ключ. Рози, — прорычал он в микрофон, — меня ни
для кого нет. Ясно?
— Ясно, — ответил голосок Рози.
Я запер дверь на ключ и прошел по мягкому ковру к полковнику. Он
смотрел на меня пристально, со злобой. Он даже не предложил мне сесть. Ткнув
мне в грудь пальцем, он проговорил:
— Я же тебе приказал прекратить это дело, Мартин!
— Прекратить? Что прекратить?
— Не хитри. Эти, из Пентагона, опять объявились. Говорят, что ты
должен перестать совать нос в дела, которые тебя никак не касаются. Говорят,
— добавил он, морща лоб и хмуря мохнатые брови, — что ты был в Библиотеке
Конгресса и интересовался вещами, которые... — Он фыркнул и сел, грубо
указав мне на кресло. — И потом, Мартин, они хотят видеть тебя. Из-за того
типа, что погиб на автостраде... Разве не ты писал ту заметку? Или это
был...
— Да, это я писал.
— Гм. А теперь скажи мне, Мартин, разве я не поручил тебе статью о
ядерных исследованиях и обо всем, что из этого следует? Да? Так почему же ты
занимаешься какими-то дорожными происшествиями и самолетами, сбитыми
японцами?
— Полковник, я...
— Нет, черт побери! — заорал он. — Кто руководит газетой? Я! Так
вот, дорогой мой, прекрати тратить время попусту и продолжай заниматься
статьей о ядерных исследованиях. Ясно? Ясно? — зарычал он.
Я жестом дал понять, что мне все ясно, и положил ему на стол папку,
которую принес с собой. Он презрительно и равнодушно взглянул на нее:
— А это еще что такое?
— Моя статья о ядерных исследованиях и обо всем, что из этого следует.
Я закончил ее сегодня ночью. Здесь тридцать пять страниц, полковник.
Его серые глаза засверкали. Он стиснул челюсти.
— Если ты вздумал посмеяться надо мной, Мартин... — начал он. Я
отрицательно покачал головой.
— Нет, я не смеюсь над вами. Это действительно моя статья.
Полковник промолчал. Черт возьми, я положил его на лопатки. Он опустил
глаза. Тяжело, очень тяжело вздохнул и сразу же спокойно произнес:
— Мартин, дело не в этом. Я не думал упрекать тебя. Я не хотел
сказать, что ты бездельник. Ничего подобного. Суть в том, что ты, должен
бросить это дело. В Пентагоне сказали, что нет смысла ворошить могилы.
Пропавшие без вести самолеты, пропавшие без вести пилоты — это не работа
для журналистов. И я, — добавил он, помолчав немного, — согласен. Ты, я
думаю, это понимаешь.
Наступила тишина. Он задумчиво смотрел на меня.
— Я мог бы и бросить это дело, полковник, — заметил я.
— Ты серьезно?
— Да. Я уже знаю все, что хотел узнать.
— Ну и что же это? — В глазах его сверкнуло недоверие.
Из другой папки, которую тоже принес с собой, я достал два листа бумаги
и протянул ему. Это были авиационные карты района острова Акава.
— Посмотрите, полковник.. Посмотрите на этот остров, — я указал на
первый лист. — Видите, он не очень большой, но все же чуть побольше
простого утеса, не так ли?
— Гм Согласен. — подтвердил он. — Ну и что из этого следует?
Я указал на второй лист.
— А теперь посмотрите сюда. Первая карта сделана в сорок втором году,
а эта в шестьдесят втором. Смотрите на этот утес, вы видите эту крохотную
точку в Тихом океане?.. Видите?
— Конечно, вижу. Я не слепой.
— Хорошо. Так вот речь идет об одном и том же острове. Об острове
Акава до и после войны. До и после, — спокойно проговорил я, — взрыва
атомной бомбы.
— Что ты хочешь этим сказать? — тихо спросил полковник.
— Что бомба, сброшенная на Хиросиму, была не первой.
— Конечно, не первой. Были испытательные взрывы, разумеется. В пустыне
Невада, если говорить точно.
— Нет, я не это имею в виду.
— Что ты еще придумал, Мартин?
— Я хочу сказать, что еще до Хиросимы взорвалась другая атомная бомба.
Взорвалась случайно. По ошибке.
Он опустил голову и долго молчал. Потом взглянул на меня и проговорил
сквозь зубы:
— Надеюсь, ты понимаешь, что ты говоришь, не так ли? Ну, конечно же
понимаешь, Мартин? Так?
— Так.
— Но ты ведь можешь и ошибаться, верно?
— Верно. Могу и ошибаться.

— Так вот, давай на минуту допустим, что на этом островке Акава — так
он называется? — допустим, что там взорвалась по ошибке атомная бомба... Ну
и что? Прекрасная статья, а потом опровержения, суд, расследование и все
прочее в том же духе... Смотри, это ведь уже все старье. Атомная бомба,
взорвавшаяся в сорок пятом году... Черт возьми! Сейчас, — продолжал он все
более энергично, — существуют такие бомбы, что ту, сброшенную на Хиросиму,
можно считать розовым бутончиком!
— Сто тысяч человек погибло, полковник. За несколько секунд. Розовый
бутончик...
— Да, согласен. Но я хочу сказать, что сегодня есть бомбы, которые за
те же несколько секунд могут уничтожить десятки миллионов людей! Ну,
допустим, ты угадал. Взорвалась по ошибке атомная бомба. Может, и на самом
деле так было, и люди из Пентагона имеют все основания желать, чтобы все это
не выплыло на поверхность. Хорошо. Допустим, ты прав. Но почему это так
волнует тебя?
Я покачал головой:
— Вот это самое главное, — сказал я. — Меня волнует не то, что 15
июля сорок пятого года на Акава по ошибке взорвалась атомная бомба. Меня
потрясает, полковник, тот факт, что один из пилотов Б-29, который доставлял
бомб... умер у меня на руках возле автострады в Колорадо двадцать дней тому
назад. Вот что меня поражает... — тихо заключил я.

Глава 4.

Наступила тишина. Спленнервиль поднялся, медленно прошел к бару, где
держал виски, открыл его, взял бутылку. Постоял молча, опустив голову. Потом
медленно повернулся ко мне с бутылкой в руке, нахмурив лоб, покачал головой
и произнес
— Не надо.
— Что не надо?
Полковник вздохнул, поставил бутылку на место и закрыл бар.
— Пить не надо. Всякий раз, когда ты приходишь ко мне с таким лицом,
вынуждаешь меня опрокинуть рюмку -другую, а мне можно выпивать только после
захода солнца, так посоветовал врач... — Он вернулся за письменный стол,
сплел пальцы, оперся на них подбородком и надолго задумался.
— Как ты думаешь, что происходит, — спросил он, спустя некоторое
время, — когда взрывается атомная бомба?
— Ну...
— Хорошего мало, не так ли? — продолжал он. — если кто-нибудь
оказывается в эпицентре взрыва... или даже недалеко, то погибает,
превращается пыль. Разве не так? Не отвечай, Мартин. — И он жестом как бы
прикрыл мне рот. — Тебе нечего возразить, и ты прекрасно знаешь это. А
теперь допустим все же, что самолет "Грей-12" был уничтожен атомной бомбой,
находившейся у него на борту... Пентагон не хочет обнародовать катастрофу, и
у него есть на то свои причины, но допустим, знаем об этом только мы с
тобой. В таком случае ответь мне на другой вопрос: разве мог спастись
кто-нибудь из экипажа? Как можно уцелеть, если атомная бомба взрывается в
двух метрах от тебя?
Я ответил:
— Насколько мне известно, никак.
Полковник нахмурился:
— Ну и что же? .
— А то, что существует нечто такое, что нам еще просто неведомо. Я так
смотрю на вещи. Город Хиросима был разрушен почти полностью, то же самое
произошло с Нагасаки, но некоторые дома поблизости от эпицентра все же
остались целы. Кто-то из людей выжил. Почему?
— Но это еще ничего не значит, и ты это прекрасно понимаешь.
— Согласен. Но дело в другом. Па правде говоря, я почти не сомневался,
что ошибаюсь, когда шел сюда. Теперь же, полковник, я уверен в обратном.
— Как же тебе понимать? Поясни, Мартин.
— Если бы не было никакой связи между Прискоттом, "Грей-12" и атомной
бомбой, люди из Пентагона не забеспокоились бы так. Будь все просто и ясно,
что бы им скрывать, спрашивается? Так или иначе, — заключил я, вставая, —
все это только слова. Дело закончено.
— Закончено? — с недоверием переспросил он.
— Ну да. Я полагаю, Пентагон уже уничтожил тело Прискотта. И мы теперь
ничего не сможем доказать.
Мгновение, и напряженное лицо полковника просветлело. Он хлопнул по
столу:
— Ну, вот это уже совсем иной разговор, дорогой мой! Это называется
здравой логикой. Мы больше ничего не сможем доказать, верно, и потому
поставим на этом деле крест. Хочешь отдохнуть немного, Мартин? — спросил
он, вставая из-за стола и облегченно вздыхая. — Я могу отпустить тебя на
пару недель.
— Мы больше ничего не сможем доказать... Похоже...-- вновь заговорил
я. Улыбка замерла на губах Спленнервиля.

— Похоже? — встревожился он.
— Когда Прискотт находился в агонии... Я был рядом, когда он, бедняга,
лежал на земле. Умирая, он произнес несколько слов... О, я помню их очень
хорошо. Он сказал: "Только мы с Де Вито..." — Я посмотрел прямо в глаза
Спленнервилю и повторил: — Только мы с Де Вито...", понимаете?
— Понимаю? Что я должен понимать? Этот человек умирал, ты говоришь...
Наверное, бредил... И что это может означать — "Только мы с Де Вито..."?у
— Только они двое выжили — вот что это означает. Именно это хотел
сказать Прискотт. Полковник, — сам того не желая, я начал скандировать: —
еще один человек, которому удалось спастись от взрыва первой атомной бомбы.
Снова последовало долгое молчание. Полковник поднялся из-за стола,
прошел к окну и нажал кнопку. Послышалось тихое гудение, и большая розовая
штора раздвинулась. Легкий щелчок пальцами, и шеф произнес спокойным
голосом:
— Иди сюда, Мартин.
Я подошел к нему. Он молча кивнул, указывая поразительную, грандиозную
панораму, которая открывалась перед нами — Нью-Йорк. Лес небоскребов,
каньон, созданный человеком, улицы, не имеющие конца, разбегающиеся во все
стороны света, миллионы автомобилей, миллионы людей. Я прекрасно понимал,
зачем он все это мне показывает. Я тоже был одним из этих муравьев.
— Понимаю, полковник, — тихо произнес я.
— Я знал, что поймешь. Найти иголку в стоге сена легко, когда есть
хороший магнит. Найти человека Нью-Йорке, а тем более в Соединенных Штатах,
куда труднее. Человека, который поменял имя, скрывающегося или
скрываемого... если к тому же, — добавил он громче, — он еще жив. А может,
его уже нет в живых — умер от болезни или в результате несчастного случая,
как и этот Прискотт. Тебе не кажется?
— Согласен, — ответил я. Это действительно было так. Я потерпел
поражение, отчего же было не признать это? Мне никогда не удалось бы
распутать эту историю. Вероятно, все это было нечто вроде фантазии. Я
прикоснулся к истине или был слишком далек от нее?
— Согласен, полковник, — повторил я. — А что касается отпуска, то
мне хватит и пяти дней.
— Почему не десять, Мартин? — спросил он, облегченно вздохнув. —
Куда думаешь отправиться? Почему бы не в Африку? Великолепные места, знаешь?
Солнце, чащи, слоны и тому подобное.
— Кто знает, может, проведу отпуск дома за какой-нибудь хорошей
книгой.
Давая понять, что разговор закончен, полковник произнес:
— Как хочешь, мой дорогой. Ты непобедим. Я постоянно говорил это и
всегда буду говорить: ты непобедим. — Он поднял трубку и нажал на рычажок
переговорного устройств: — Кто звонил, Рози?
Голосок секретарши быстро перечислил с десяток имен. Спленнервиль
пробормотал что-то, потом пожал мне руку:
— У меня дела, Мартин, извини, дорогой, но у меня дела... Так значит,
увидимся, через пять дней, ты сказал?
— А разве не десять, полковник?
— Как? А, ну да. Как хочешь, как считаешь нужным. До свиданья. И
развлекись! — крикнул он мне вслед, когда я выходил из кабинета.
Развлекись! Ну да, так я наверное и сделаю. Я спустился в свой кабинет,
взял папку, в которой лежали бумаги, касающиеся этой истории — заметки,
фотографии и все прочее — и вывернул в корзину для бумаг. Потом позвонил в
отдел некрологов:
— Говорит Мартин Купер! Мне нужно дать объявление.
— Надеюсь, с вашими близкими ничего не случилось? — сдержанно
поинтересовалась девушка. --Продиктуйте, пожалуйста.
Я медленно произнес:
— "Мартин Купер глубоко чтит память погибших Марка Д. Прискотта и
Виктора Де Вито. Акава, 15 июля 1945 года".
— Это все?
— Все.
— Счет прислать в редакцию или домой, господин Купер? — спросила
девушка. Я ответил:
— Отправьте его полковнику Спленнервилю, — и положил трубку.
На другой день я улетел в Кению.
Когда я вернулся, мне уже не хотелось думать об этой истории. В
сущности, забывать иногда бывает столь же полезно, сколь и помнить. Столь
же, если не больше. И каждый хороший журналист должен уметь забывать. Мне
почти удалось отвлечься, я решил было заняться статьей о негритянских гетто
в северных штатах, как вдруг...
...как вдруг он пришел ко мне. Это было дождливым вечером, когда осень
уже превращалась в холодную промозглую зиму, а я сидел дома и читал хорошую
историческую книгу. В дверь позвонили — динь, динь, и в ответ в моей голове
тотчас затрезвонили колокольчики тревоги, причем так сильно что я встал и
прошлепал в коридор. Я открыл дверь, и сердце едва не выпрыгнуло у меня из
груди. На площадке стоял молодой человек. Я почти не расслышал, что он
сказал.

— Господин Купер? — повторил он.
— Ах, да... Это я.
— Я вас не побеспокою?
— Нисколько. Чем могу быть полезен, господин...
--- Моррисон, — ответил он и как-то странно, устало улыбнулся. Черные
глаза его блестели: — Френсис Моррисон.
— Конечно, господин Моррисон, входите. — И я, посторонившись,
пропустил его в квартиру. Он вошел легким, уверенным шагом полного сил
человека. Я разглядывал его, и колокольчики тревоги постепенно умолкали.
Волнение улеглось. Итак, я подошел к завершению истории. Я отлично понимал,
кто был этот юноша.
— Садитесь, пожалуйста, господин Моррисон, — я указал ему на кресло,
— и скажите мне...
— Чем вы можете быть полезны? — закончил он мой вопрос. Усмехнулся и
пожал плечами: — Ничем особенно... Но... Я прочел ваше объявление в
похоронном разделе "Дейли Монитор"... Знаете, то...
— По поводу Прискотта и Де Вито, — прервал я его. На этот раз глаза
его вспыхнули. Он опустился в кресло. Широкоплечий, с крепкой, по-юношески
тонкой шеей. Я заметил, что пальцы его нервно постукивали по подлокотникам
кресла.
— Да... Именно по поводу Прискотта и Де Вито.
— Так в чем дело?
Он долго смотрел на меня, не зная, говорить или не говорить. Я
прекрасно понимал, о чем он думает, — он спрашивал себя, откуда мне
известны эти имена. Тогда я сказал:
— Но вы же не знакомы ни с тем, ни с другим, господин Моррисон. Эти
двое умерли в сорок пятом. А сейчас на дворе семидесятый год. В сорок пятом
вас еще на свете не было, мне кажется... Вам, должно быть, лет двадцать —
двадцать два...
Он слегка покраснел, пожал плечами.
— Да, это верно... Де Вито был моим дядей, — тихо ответил он, — и
дома... я часто слышал разговоры о нем и о Марке Прискотте... Он был его
другом. Да, конечно, меня еще на свете не было, когда они погибли на войне,
но это ваше объявление, знаете... Может быть, вы были знакомы с ними,
подумал я, — он попытался улыбнуться, — и вот пришел к вам узнать
что-нибудь. О Прискотте, например.
— Прискотт умер, — сообщил я.
Он стиснул кулаки.
— Умер? — воскликнул он и едва не вскочил от волнения.
Мне стало очень жаль его.
— А что? Разве вы не знали, что он умер 16 июля сорок пятого года?
— Это верно — ответил он. Лицо его покрылось потом, и он сильно
побледнел, нервно сжимая кулаки. Я вышел наполнить два стакана виски, с
содовой и, вернувшись, протянул ему один. Выпил немного сам и сказал:
— Теперь я хотел бы спросить вас кое о чем.
— Да, конечно — согласился он, глядя на меня.
— Однако прежде мне надо набраться мужества, --предупредил я.
Он с недоумением посмотрел на меня:
— Почему?
— Потому что нужно иметь мужество, чтобы разговаривать с призраком. А
вы, Де Вито, — призрак или почти что...
Услышав это, он закрыл глаза и минуту сидел так, опустив мохнатые
ресницы, а когда снова взглянул на меня, глаза его были полны еле
сдерживаемых слез. Он прошептал:
— Призрак? Но... я живой Из плоти и крови... — он почти по-детски
ущипнул себя за руку. — Видите?
— Вижу. Только вы — Виктор Де Вито, а не Френсис Моррисон. А Прискотт
скончался у меня на глазах, погиб в автомобильной катастрофе в Колорадо...
При этих словах Де Вито закрыл лицо руками
А умерев, он сразу же утратил свою маску молодости, — продолжал я. —
Ту, которой обладаете вы Де Вито, ту, которую обрели в тот день, когда
умерли.
Наступила тишина. С улицы доносился обычный городской шум: рокот машин
и шаги людей, бесстрастно проходивших мимо осенним дождливым вечером.
Наконец он произнес:
— Вы ошибаетесь.
— Нет. Я все угадал. Я прекрасно понимаю, что у меня никогда не
окажется никаких доказательств.|о я узнал правду, Де Вито. И не ошибся.
Все так же, закрыв лицо руками, он произнес:
— Я не это хотел сказать. Вы ошибаетесь, когда утверждаете, будто 15
июля сорок пятого года я умер. В тот день я, наоборот, — продолжал он
неожиданно громким дрожащим голосом, — родился! — Он опустил руки и
посмотрел на меня как бы с вызовом: — Я рожден в пламени, господин Купер!
Это не маска, — выкрикнул он, касаясь своего лица, — а мое настоящее лицо,
и оно всегда будет таким, пока я не умру по-настоящему, как случилось с
Прискоттом... О да, — он опять снизил голос, — странная у меня жизнь... я
весь какой-то ненастоящий: имя, лицо, все... Мне платят, чтобы я молчал, и я
знаю: если заговорю, меня поместят в сумасшедший дом...

— Со мной вы можете не опасаться этого.
— Конечно, поэтому я здесь. Я пришел к вам, чтобы поговорить
по-дружески. С того дня мне все время хотелось поговорить с кем-нибудь, кто
поверил бы мне. Я пробовал, но можете себе представить... Разумеется, меня
принимали за безумца... — Он опил глоток и продолжал: — Когда я прочел
ваше объявление, то подумал, что с вами мне, наверное, удается поговорить
обо всем и я смогу рассказать...
— Слушаю вас, Де Вито. Я ваш друг. Весь мир, кроме, может бить,
двух-трех человек, принял бы нас с вами за сумасшедших. Но я умею молчать
так же, как и вы.
— Но как вы узнали? --поинтересовался он.
— Это долгая история. Лучше расскажите вы. Что случилось с "Грей-12"?
— "Грей-12"... — проговорил он и вздрогнул, словно на него повеяло
холодом. Он поднял на меня взгляд и все время, пока рассказывал, смотрел мне
прямо в глаза: — Мы получили задание уже в полете, когда снижались на Акаву
для заправки. Мы даже не знали, что у вас на борту. Кое о чем мы, конечно,
догадывались. Нас многие месяцы тренировали... учили сбрасывать только одну
бомбу. Нетрудно было представить, что в подходящий момент нам придется
сбросить что-нибудь... необыкновенное. — Пот градом катился у него со лба,
и время от времени он машинально вытирал его. — Больше не было никаких
сомнений, — продолжал он. — Когда мы закончили заправку и самолет уже
собирался взлететь, командир Хистон четко и ясно по внутренней связи сообщил
всему экипажу: "Ребята, не волнуйтесь, оставайтесь на своих местах. Через
минуту будем в воздухе. И попридержите язык. Как только окажемся в зоне
операции, все ваши разговоры будут записываться на пленку. Наш полет
исторический. Задание — сбросить на врага атомную бомбу. Цель — Токио...
— Де Вито произнес последние слова так тихо, что я с трудом расслышал их Он
вздохнул и продолжал: — Что произошло потом, я не знаю... Едва Хистон
умолк, сразу же сразу, как только он умолк, понимаете, — он растерянно
посмотрел на меня. — Я хочу сказать, у нас в ушах еще звучал его голос, как
вдруг... — Он внезапно поднялся, выпил все, что оставалось в стакане, и
быстро прошелся по комнате, словно хотел убежать. Потом остановился.
Испуганно посмотрел на меня. Я подошел к нему:
— Успокойтесь, Де Вито. Это дело прошлого.
— Прошлого... Прошлого... — простонал он, сжимая руки.-- Как может
быть делом прошлого... такое... Что было потом? Могу сказать вам только одно
слово... — Он мгновение колебался и наконец с таким видом, словно открывал
невероятный секрет, произнес;
— Пламя.
— Пламя? — шепотом повторил я.
— Да, было только пламя. Ни шума, ни грохота — ничего... Все
происходило очень медленно... Видели, наверное, в кино замедленную съемку?
Так вот, все происходило очень и очень медленно... Я видел это пламя
повсюду, везде, вокруг, видел, как развалился самолет, видел моих товарищей
— они раскалились докрасна, словно металл на наковальне, и исчезли... Мне
почудилось, — добавил он изумленно, — будто мы летели в этом пламени...
Тогда я умер, — твердо сказал он, потом добавил: — Тогда я и родился.
Де Вито вернулся в кресло и опустился в него. Он выглядел совершенно
спокойным. Помолчав минуту, продолжал рассказ:
— Потом я пошел в этом пламени, и тут ко мне кто-то приблизился, и мы
двинулись вместе. Это оказался Прискотт. Он посмотрел на меня и что-то
сказал, но я не помню что. Он взял меня за руку... В этом пламени было так
прекрасно, — добавил он, зарыв глаза и словно отдаваясь воспоминаниям, —
так прекрасно, что мне хотелось бы остаться там навсегда, но... пламя
пропало... Вокруг остались только обгорелые камни, дым, жар, расплавленный
асфальт. Не знаю, сколько времени прошло... И за нами пришли. Они были в
спецодежде. Смотрели на нас, как на привидения... Вы правы, господин
Купер... Не хотели верить нам, но поверили в конце концов... в конце
концов...
Де Вито еще долго рассказывал мне о многих годах, проведенных в
изоляции в госпитале, о десятилетиях, прожитых едва ли не в тюремных
застенках, о своих страхах и наконец о вновь обретенной свободе и о
напрасных попытках разыскать Прискотта, единственного человека, с которым он
мог вспомнить о том, что произошло... Де Вито говорил всю ночь напролет, три
или четыре раза повторив всю историю, и я слушал его, хотя понимал, что
никогда не смогу обнародовать его рассказ, потому что невозможно остаться в
живых во время взрыва атомной бомбы да еще когда находишься в двух шагах от
нее. Не смогу использовать его рассказ и потому, что он уже считается
погибшим, и его имя выгравировано на бронзовой доске. Не смогу, потому что
меня примут за: сумасшедшего, или решат, что я ударился в сочинение
научно-фантастических романов. Да, он говорил всю ночь. Он еще раз повторил,
что когда пламя исчезло, они с Прискоттом расплакались и больше ничего не
понимали, пока не увидели жутко перепуганных людей в спецодежде. Де Вито все
говорил и говорил.

Он собрался уходить, когда на горизонте, что виднелся между
небоскребами, уже занималась заря. Он пожал мне руку и, пошатываясь,
направился к двери. Уже на пороге он обернулся и спросил:
— Вы сказали, что Прискотт постарел после смерти... Да?
— Да, он выглядел пятидесятилетним.
Де Вито опустил глаза:
— Так будет и со мной... — Он усмехнулся: — Если умру в семьдесят
лет... представляю, какие лица будут у тех, кто... кто увидит мой труп...
Ну, ладно, — заключил он, безнадежно махнув рукой, — прощайте. Может
быть... Может быть, я еще зайду к вам, господин Купер. Когда опять захочется
поговорить обо всем этом... Хорошо?
— Приходите, когда захотите, Де Вито.
Он кивнул и помахал мне рукой. Я смотрел ему вслед, пока он шел по
коридору к лифту. Шел спокойно, и мне показалось, будто он скользил;
скользил по воздуху, оторвавшись от пола, оторвавшись от земли. Возможно,
так оно и было. И он ушел, унося с собой свой невероятный секрет.
x x x
Перевод с итальянского Ирины Константиновой
Константинова Ирина Георгиевна, член трех творческих Союзов России -
литераторов, журналистов, переводчиков.
Санкт-Петербург, 197183, Наб. Черной речки, 16 - 27.,
Тел./факс 4307991,
E-mail: kig@mail.wplus.net
1 ноября 2000

Закладка в соц.сетях