Жанр: Научная фантастика
Сиреневый кристалл
...ой,
птицей, доставлял ему лягушек и мелкое зверье. Что же касается черепахи,
то тут служитель ровным счетом ничего не знал. Не знал, чем нужно кормить
черепаху, и Ритам. Он смутно помнил, что черепахи могут долго обходиться
без пищи, но лучше, конечно, накормить животное. Ритам отправился в
библиотеку, раскопал там все, что только можно было вычитать о черепахах,
и это окончательно сбило его с толку. Одни виды черепах были плотоядными,
хищными, другие питались исключительно растительной пищей. К какому виду
принадлежала присланная Отэном Картом - он решительно не мог разобраться и
распорядился бросить в ящик и лягушку, и кочан капусты.
Если бы он знал, к чему это приведет!
В течение всего остатка дня он тщетно пробовал связаться с Отэном
Картом. Секретари неизменно отвечали, что шеф в отъезде. Да, Ритам
порядком надоел хозяину просьбами о средствах для поддержания Пропилеев, и
не удивительно, что он не желает с ним разговаривать. Однако как же быть с
черепахой? А может быть, Карт и в самом деле занят. Ну, ничего, завтра он
непременно свяжется с ним. Не исключено, что тот и сам пришлет
какие-нибудь инструкции, успокоил себя управляющий. Перед уходом домой он
хотел было наведаться в Средневековье, но после утомительного и
бестолкового дня не нашел в себе сил ковылять в такую даль и поздно
вечером отправился отдыхать.
На следующее утро обычной неспешной беседы с привратником о плачевном
состоянии уникальной ограды не получилось. Привратник встретил
управляющего непривычно возбужденным и, даже забыв поздороваться (этого
никогда с ним не случалось!), сразу же спросил:
- Вы слышали, что творится в городе?
- Нет, а что там творится?
- Сегодня я ночевал у сына. Мы еще спали, а к нам уже вбежала невестка
с криком "Война!". Мы было обругали ее спросонок, но все же вскочили с
постелей. Не успели мы с сыном натянуть на себя одежду, как услышали
взрывы, потрясшие воздух. Над поселком - вы же знаете, господин Ритам, сын
мой живет неподалеку от Пэма - проносились самолеты. Они поднимались с
Асуйского аэродрома и летели к Таркору. Нам было видно, что там высится
колоссальный столб дыма. Самолеты направлялись именно к этому месту, и
оттуда слышны были взрывы бомб.
- Что вы такое говорите? - Ритам вспомнил, что, выйдя из дому, ничего
не заметил. В его поселке не раздавались леденящие душу звуки сирен, не
ощущалось никакой паники и редкие прохожие, как обычно, шли по кирпичным
тротуарчикам тихой, затененной молодой апрельской листвой улицы. Никто не
спешил в укрытия. Радио передавало рекламные объявления, сдобренные
веселой танцевальной музыкой. - Может быть, вы что-нибудь спутали? Я
ничего не заметил.
Привратник, самодовольно улыбаясь, молча указал на восток, откуда
показались самолеты. Они быстро приближались, и вскоре рев совсем низко
пролетевших бомбардировщиков захлестнул Ритама вибрирующим воем.
- Опять?
Улыбка ушла с лица привратника. Он грустно и понимающе посмотрел на
искалеченного войной художника - привратник сам был тяжело ранен, у него
погиб сын на войне - и отрицательно покачал головой.
- Слава богу, войны еще нет, но там, в лесопарке Таркор, творится нечто
непонятное. Этой ночью туда стянуты войска. Вы знаете озеро, которое
немного в стороне от дороги, ведущей в Пэм? Там в дни моей молодости
бывали гуляния и мы катались на лодочках. Впрочем, вы помоложе и этого уже
не застали. Теперь вся эта местность откуплена концерном
"Ченснепп-каучук". На берегу Таркорского озера построили институт. Химия.
Что-то исследуют. Говорят, теперь ткани будут делать прямо из песка. Из
него же будут готовить резину и еще какие-то там вещи. Но не в этом дело.
Начиная с прошлой ночи в тех местах происходит черт знает что. Ни одной
живой души не осталось в парке Таркор: всех удалили. Войска плотным
кольцом опоясали всю округу. Подошли танки и машины с огнеметами. Струями
огня заливают здания, в которых еще вчера располагались лаборатории
Ченснеппа, а с воздуха на все это сбрасывают бомбы. Самолеты идут волнами,
один за другим.
Ритам тяжело опустился на скамейку, на которой сидел вчера с болтливым
шофером, приехавшим из Таркора. Смутная тревога охватила художника. Он не
мог вот так, сразу, понять, что же происходит. Таркор и черепаха в
бельевом фургоне, бомбежка и вроде нет войны. Надо сейчас же попробовать
позвонить Карту. Не ответит, наверно... Может быть, проехать к нему?.. Не
примет, конечно, ни за что не примет.
- Не понимаю. А вы не спутали чего-либо?
- О нет, господин Ритам! Я поспешил сюда, чтобы сменить Нисута, а сын
сейчас же помчался к Таркору. Он у меня пронырлив и любознателен не в
меру. Только перед вашим приходом он уехал отсюда. Рассказал мне все, что
видел, оставил для меня еду и умчался на завод: ему во вторую смену. Так
вот, дальше переезда на дороге, ведущей в Пэм, ему, правда, пробраться не
удалось: всюду стояли цепи солдат. От конечной станции метро он уже шел
пешком: в сторону Таркора транспорт не пропускают. По шоссе одна за другой
проносились пожарные машины. Говорят, их не хватило в столице и команды
вызвали из Пэма, Нуви и даже Лонара. Пожарники оберегают парк от огня.
Нельзя, чтобы огонь распространился. Уничтожают все только вблизи озера.
- Кошмар какой-то. Да что же уничтожают?
- Никто толком ничего не знает. Мой парень побывал вблизи этого ада:
любопытно ему, он, слава богу, не был на войне. Сын говорит: уже на
переезде нечем дышать. Дым идет не только вверх, но и стелется по всему
лесопарку. Солдаты в противогазах. Самолеты, как в фонтан чернил, влетают
в столб дыма и сбрасывают бомбу за бомбой. Черные клубы то и дело
становятся багрово-красными.
- Как это все странно. Надо попытаться позвонить господину Карту. Не
пойму ничего. Зачем этот фургон из Таркора. И здесь, в Пропилеях, где так
много ценного...
- Но вам-то что беспокоиться. Таркор ведь на противоположном конце
города.
Ритам встал, собираясь немедленно пойти к телефону, но привратник,
услышав доносившиеся из своей комнаты позывные, потащил управляющего к
репродуктору.
В десять утра началась передача специального заявления муниципалитета.
В нем сообщалось, что техническими причинами была вызвана настоятельная
необходимость принять срочные меры к уничтожению испытательного института
концерна "Ченснепп-каучук" в Таркоре. Правление концерна обратилось к
правительству с просьбой о помощи, которая и была немедленно оказана.
Причины, побудившие правление прибегнуть к столь экстраординарным мерам,
весьма уважительны, но так как они связаны с производственными секретами
фирмы, то не могут стать достоянием гласности.
Проведение операции осуществляется высококвалифицированными военными и
не вызовет никаких жертв.
Интересы пайщиков фирмы затронуты не будут.
Очередная выплата дивидендов будет произведена полностью и в надлежащий
срок.
Население призывалось к спокойствию.
Спокойствия Ритам не ощущал и поспешил в Пропилеи: ему не терпелось
позвонить Карту, хотелось как-то унять охватившую его тревогу, поскорее
все выяснить.
Когда художник прошел буковую рощицу и, как всегда, окинул взглядом всю
Анфиладу, его охватил ужас. Средневековье исчезло. Даже отсюда, издалека,
было видно, что на его месте теперь стоит стройное, блестящее на солнце
сооружение.
С тех пор как Ритам потерял ногу, он никогда не передвигался с такой
скоростью. Всю Анфиладу - а это не меньше двухсот метров - он пробежал,
если можно назвать бегом ускоренное до предела ковыляние на металлической
ноге, и уже через несколько минут очутился перед пустырем. Да, у него не
помутилось сознание, он не грезил. Средневековья не было. На его месте
возвышалась изумительной красоты постройка, как бы выделанная из
превосходного перламутра, переливавшая нежными полутонами всех цветов
радуги. В теневой стороне постройки стены мягко светились. Впрочем, это
были даже не стены. Скорее это было скопление колонн, составленных
вплотную друг к другу. Коротких и более длинных. Колонн большего и
меньшего диаметра, колонн стройных и величавых в своей непонятности.
Только тот, кто в ясном небе видел сверкание молний, кто видел, как
вода превращается в песок, а камни в хлеб, может понять состояние Ритама.
Он не мог даже вскрикнуть, не говоря о том, чтобы пошевелиться или тем
более предпринять что-либо.
Из охватившего его оцепенения вывела черепаха. Только теперь, немного
придя в себя после потрясшего его впечатления, он обратил внимание, что от
сияющей постройки шла дорога. Там, где еще вчера были навалены камни и
буйно разрастался чертополох, репейник и вереск, теперь сверкала, как
стекло гладкая, углубленная в землю полоса. В конце этой полосы, поближе к
тому месту, где стоял Ритам, виднелся полутораметровый холмик, который
медленно двигался, приближаясь к римской балюстраде. Позади него, как
позади дождевого червя, проползшего по мокрой земле, оставалась
стекловидная дорожка. От холмика, как от трансформатора, исходило гудение,
поверхность его тела пульсировала, и весь он, как гигантская, сплющенная
под своей тяжестью капля ртути, перекатывался, приближаясь к тому месту,
где стоял художник.
"Черепаха" выросла в холм.
Чем ближе она подвигалась к Ритаму, тем яснее он мог различить
шестиугольные маленькие щитки или выпуклости на ее теле, тем лучше мог ее
рассмотреть. Ни головы, ни конечностей видно не было. Чудовище
передвигалось всей массой, очевидно обладая способностью перемещать центр
тяжести внутри своего тела. По мере его приближения Ритам, как
загипнотизированный, не в силах оторвать глаз от невиданного отступал по
выложенной полированными плитами площадке.
Как только "черепаха" оставила позади себя пустырь и передним краем
своего огромного тела, напоминавшего круто замешанный ком теста, коснулась
гранитных плит, она стала двигаться быстрее. Расстояние от пустыря до
статуи Августа она прошла минуты за две.
Ритам, отступая, приблизился к ступеням балюстрады, споткнулся о них,
упал и продолжал лежать, не в силах шевельнуться.
А тем временем "черепаха", встретив на своем прямолинейном пути
препятствие в виде постамента статуи Августа, стала вытягиваться. Из
овального холмика она превратилась в длинную колбасу, один конец которой
стал огибать постамент. Другой конец некоторое время оставался в покое, но
вот тоже зашевелился и быстро сомкнулся с первым. Не прошло и полминуты,
как холм-черепаха превратился в бублик, окруживший творение великого
скульптора. Гул усилился. Увеличилось самосвечение все время вибрирующего
кольца, и оно стало расти. Оно плотнее смыкалось вокруг статуи, утончалось
и за счет этого тянулось вверх, превращаясь в огромный стакан. В две-три
минуты постамент и статуя были окружены выросшей вокруг них стеной и уже
стали невидимы все еще лежавшему на ступенях художнику.
Гудение усилилось до нестерпимо пронзительной, давящей ноты и мгновенно
стихло. Завеса, только что закрывавшая статую, опустилась - и статуи не
стало.
Груда тонкого порошка возвышалась на том месте, где еще несколько минут
назад стояла высеченная в позапрошлом тысячелетии фигура Августа.
Ритам закричал. Дико, неистово, закричал так, как кричит насмерть
испуганный зверь.
15. ГОСПОДИН ФУРН
В метрополии и на островах Паутоо я пробыл в общей сложности не менее
двух лет. За это время я познакомился с многими людьми, так или иначе
имевшими отношение к силициевой проблеме. Но Пита Фурна, сыгравшего такую
значительную, хотя и неблаговидную, роль в силициевой эпопее, мне повидать
не пришлось. Он был неуловим и предпочитал действовать незаметно, зачастую
выступая под чужим именем.
В обширной литературе, посвященной истории этого вопроса, о Фурне
практически нигде не упоминается, а его роль в событиях, приведших к
бомбежке Таркора, старательно замалчивается. Ничего не сказано о деяниях
Пита Фурна и в отчете Международной комиссии по силицитам, проводившей
расследование в столице метрополии Западного Паутоо. Уже значительно
позже, и то благодаря обстоятельствам не совсем обычным, мне удалось
узнать, что поведала о событиях в Таркоре абстрактная скульптура, стоявшая
в кабинете Отэна Карта.
Месяца три назад, уже готовя эти записки к печати, я разговорился с
Асквитом и признался, что для меня так и остались непонятными причины,
вызвавшие катастрофу в Таркоре. Ответ был чисто асквитовский:
- Трудно судить: клюнет или не клюнет, если удочка закинута не тем
концом. Вы все ручки боитесь замарать, чистюли и праведники, а мне вот
немало пришлось повозиться с пакостью, повидать в разведывательной
ченспепповской системе людишек подлейших, но и презанятных, право. Дело
прошлое. Могу вам сказать, что о причине, вызвавшей бомбежку, мы узнали
только благодаря Низэму.
Я мучительно вспоминал, откуда мне знакомо это имя. Низам?.. Низэм?..
- Да ведь это личный секретарь Отэна Карта!
- Он самый. Я его знал еще паршивым прожорливым галчонком. У Карта он
превратился в большую раскормленную птицу.
- Понятно. Кормился он из рук одного и другого.
- Вы делаете успехи. Да, Низэм. Вот он-то и подсунул Отэну Карту эту
дикую нержавеющую скульптуру, и подсунул, нужно сказать, ловко. Вы знаете,
Алексей Николаевич, я люблю пройдох. Они занятны. Если не очень противны,
конечно.
Я вовремя прикусил язык. Асквит был очень занятный и не очень
противный, да и о Таркоре мне хотелось узнать как можно подробнее. Асквит
в то время уже порвал с Ченснеппом, работал, как и я, в Объединенном
силицитовом институте и, следовательно, мог быть более откровенным, чем
прежде.
- Так что же это за скульптура? - подталкивал я Асквита.
- Вы были у Карта, помните его ультрасовременный кабинет? Ну так вот,
увлечение Карта абстракционистскими творениями давнее и, пожалуй, еще
более нелепое, чем увлечение Анфиладой Искусств. Вы, наверное, обратили
внимание на огромную, в полстены, картину "Торжество неизбежности"? С
нее-то увлечение и началось. Затем он приобрел эту, с позволения сказать,
скульптуру, при виде которой с покойным Антонио Ульмаро неизбежно случился
бы инфаркт. Всучили Карту эту скульптуру не без участия Низэма. Как я
говорил, Низэм жил в этом кипучем мире трудно. Человек он, несомненно,
способный, знающий, но безрассудно алчный и рассудительно подлый. Бедовал
он, терзаясь от несоответствия между "хочу" и "могу" до тех пор, пока не
освоился с довольно простой, распространенной и практичной истиной: "Все
покупается, и все продается". Низэм, покупавший для Карта сотрудников
моего бывшего шефа, вскоре запродался сам. Ченснепп заполучил его со всеми
потрохами, рассчитывая, между прочим, что он поможет узнать хотя
что-нибудь о Фурне, этом сущем дьяволе. Однако не тут-то было. Даже Низэм,
уже будучи личным секретарем Карта, не имел доступа в кабинет, когда Отэн
оставался наедине со своим Питом.
- И скульптура решила этот вопрос?
- Да, Низэму в нужный момент оставалось только нажимать кнопку и
вовремя менять ленты магнитофона. Но все это наладилось поздно. Намного
позже, чем было нужно. Дьявольщина! До сих пор не могу простить: не будь я
тогда на Паутоо, а Нум Ченснепп в Ницце, мы бы раньше узнали о проделке
Фурна. Впрочем, у меня девиз: "Сделав глупость, не жалей, но не делай
снова".
- Очень хороший девиз. Интересно, каким образом вы умудряетесь прятать
магнитофончики здесь, в Объединенном институте?
Асквит рассмеялся от души. В излишке искренности его обвинять не
приходилось, но похоже, что в это время он лукавил меньше, чем когда-либо.
- Знаете, Алексей Николаевич, с вами иногда бывает интересно. Хотите
узнать, что же произошло в ту ночь в Таркоре? - Вероятно, я посмотрел на
него, как мальчишка, у которого спрашивают, хочет ли он получить в подарок
пугач. - Приезжайте сегодня ко мне. Послушаем, какими голосами говорила
скульптура. Но это чепуха, главное - к столу будет имшеу, привезенный на
самолете из Макими.
Я, конечно, поехал к Асквиту. Подробный разговор с ним, прослушанные
пленки - и я в новом свете представил себе таркорские события.
Долго Отэн Карт бесполезно тратил время и деньги, пытаясь узнать о
работах Асквита и Родбара. Все его попытки были безрезультатны до тех пор,
пока на помощь не пришел случай.
Уже давно "дело Родбара" Карт поручил Питу Фурну, который, пожалуй как
никто другой, подходил для этой цели. Довольно толковый химик-синтетик и
вместе с тем страстный любитель приключений, человек с неиссякаемой
энергией и весьма своеобразными взглядами на такие понятия, как честь,
совесть и порядочность, он с азартом завзятого игрока вел порученное ему
"дело". Не будь у Фурна этого азарта, Отэн Карт не рискнул бы доверить
даже ему "дело Родбара". Именно в этом азарте Карт видел залог успеха.
Зная, что Фурн занялся распутыванием тайны скорее из "спортивного"
интереса, чем из желания нажиться, можно было меньше опасаться, что он
продастся противнику. Отэн Карт не имел привычки доверять целиком кому бы
то ни было, даже Фурну, с которым у него были близкие, почти приятельские
отношения. На первый взгляд эта дружба казалась странной. Фурн был
значительно моложе Карта, не принадлежал к числу богатых людей, однако
умел держать себя так, что шеф никогда не тяготился близостью с ним.
Секрет их дружбы объяснялся, пожалуй, тем, что, всегда настороженный,
вынужденный почти всем выказывать недоверие, Отэн Карт по существу был
человеком очень одиноким. Главное, конечно, заключалось в том, что Карт
многим был обязан Фурну, умевшему ловко и не очень-то разбираясь в
средствах вершить на Паутоо такие дела, которые давали возможность
каучуковому магнату укреплять свои позиции даже в тех местах, где прочно
обосновался его конкурент Ченснепп.
Чем дольше Родбар оставался недосягаем, тем больше распалялись страсти
неугомонного Пита и тем настойчивее он шел к цели. При всем при этом Фурн
не был горяч безрассудно. Он не сделал ни одного неверного шага и,
несмотря на свою экспансивность, умел выжидать случай. Месяца за полтора
до бомбежки Таркора Фурн порадовал Карта, заявив о случае, который наконец
подвернулся.
- Чепуха, старина, я уже теряю терпение и не верю ни вам, ни случаю.
Выпьем лучше.
- Что? Не верите мне?!
- Но, но, Пит, здесь не джунгли. Я серьезно говорю: давайте выпьем. -
Упоминаний о джунглях Фурн, по-видимому, недолюбливал: Карт знал о его
похождениях в колонии больше, чем Фурну хотелось. - Рассказывайте, какие у
вас появились надежды. Какой случай вы имеете в виду. Пит?
- Несчастный.
- Точнее можно?
- Отчего же. Несчастный случай, который произошел на днях с одним
человеком, только что приехавшим из-за границы.
- Пока непонятно, но уже интригует. Если это имеет отношение к Родбару,
то выкладывайте подробнее.
- Имеет. Вчера позвонил полицейский комиссар и попросил моей
консультации. Речь шла о химике, позавчера приехавшем из-за границы. При
выходе из метро, как только он направился по шоссе, идущему в Пэм, на него
налетела машина. Через час он скончался в больнице "Святой Анны", так и не
придя в сознание. Полиции удалось установить, что он снял номер в скромной
гостинице и вещей почти никаких не имел. Найденные в номере документы
оказались в полном порядке. Из них видно, что он совсем одинок.
- История, конечно, трогательная, но какое все это имеет отношение к
интересующему нас делу?
- Прямое. При нем было рекомендательное письмо.
- О, я, кажется, начинаю вас понимать. Пит.
- Мы у цели, Отэн!
- Не будем спешить, но будем надеяться. Давайте разберемся как следует,
главное, спокойно. Прежде всего причем тут полицейский комиссар и почему
он обратился именно к вам?
- Это и есть случай. Все остальное зависит от того, как мы этот случай
используем. В рекомендательном письме не назван адресат. Письмо было
найдено без конверта. Комиссар, немного знающий меня, попросил: не могу ли
я по содержанию определить, к кому из ученых мог направляться погибший?
- И вы определили?
- Разумеется. Я заверил комиссара, что письмо, несомненно, адресовалось
нашему профессору Нэмиту. Сказал, что профессор будет, наверное, очень
расстроен, узнав о гибели протеже своего друга, и взялся сам подготовить
старика к этому печальному известию.
- А письмо?
- Вот оно.
Письмо начиналось просто и сердечно:
"Дорогой друг!
Уже давно не имею вестей от тебя, и это начинает меня тревожить. Я
продолжаю трудиться над проблемой, которая тебя интересует. Думаю, близок
к успеху. О результатах сообщу, как только смогу, а сейчас рад исполнить
твою просьбу и направляю тебе верного человека. Это сын нашего покойного
П., и этим уже много сказано. Он, несомненно, талантлив, натура
увлекающаяся и честная. На него можешь вполне положиться.
Верю в успех и силу Разума.
С приветом, твой А."
Отэн Карт несколько раз перечитал коротенькое малопонятное для
постороннего человека письмо и задумался. Случай и в самом деле выпадал
исключительный.
Карт и Фурн засели за разработку "плана вторжения", и, когда план был
выработан, Фурну представилась возможность проявить свои таланты. Прежде
всего следовало позаботиться о том, чтобы репортеры, зарабатывающие свой
хлеб на так называемой полицейской хронике, не слишком много расписывали о
несчастном случае на шоссе Пэм. Репортерам было заплачено во много раз
больше, чем они могли получить в своих редакциях, и в результате только в
одной мелкой газетенке появилась короткая строчка, которая, вероятно, не
должна была попасться на глаза какому-то А., рекомендовавшему химика
профессору Родбару. Справившись с этим, Фурн выехал за границу.
В старинном университетском городке, из которого прибыл погибший химик,
было не так уж трудно узнать, кто скрывался под скромной подписью. Как и
предполагал Фурн, это был знаменитый профессор Арнольде, давнишний
корреспондент Куана Родбара. Фурн разведал все возможное о человеке,
которого Арнольде рекомендовал Родбару, и решил, что теперь можно
рискнуть.
Так под именем погибшего химика в Таркор, в лабораторию профессора
Родбара, направился Фурн. Родбар принял Фурна на работу, как будто не
усомнился ни в чем и ничего не заподозрил, но для планов Отэна Карта это
мало что дало. Все сотрудники Родбара, даже те, которые были допущены
внутрь двора, стоявшего особняком на территории ченснепповского института,
не знали, что делается в совершенно засекреченных отделениях лаборатории.
Родбару помогали там два человека. Они никогда не выходили из лаборатории,
там работали и там жили, отдав себя в полное распоряжение паутоанскому
ученому вплоть до окончания намеченных им работ. Остальные сотрудники
ничего не знали об этих людях, никогда их не видели, и только сам Родбар
осуществлял для них связь с внешним миром.
Это было неожиданно и порядком обескуражило Фурна. Он проклинал Куана
Родбара, злясь, что тот с восточной мудрой предусмотрительностью так ловко
оградил свою тайну от непрошеного вторжения, но поделать ничего не мог.
Как европеец, Фурн был нетерпелив и уже хотел было уйти от Родбара, но,
как человек, немало проживший на Востоке и научившийся выжидать, он
понимал: нужно терпение.
По заданиям, которые давал своим химикам и биологам Родбар, нельзя было
составить представление о творящемся в святая святых, но уже и эти задания
говорили о том, что Родбар, казалось, работает над чем-то не имеющим
прямого отношения к деятельности ченснепповского института, и это было уже
интересно, хотя и мало приближало Фурна к цели. Его кипучая натура едва
мирилась с необходимостью усидчиво день за днем проводить кропотливую,
требовавшую недюжинных знаний работу. Пришлось вспомнить все, чему его
учили в университете, и забыть все, что так помогало на плантациях.
Пришлось засесть за книги и вечерами, после напряженного дня, - в
ченснепповском институте хорошо платили, но и умели спрашивать работу -
учиться и учиться, чтобы не показать себя профаном. Фурн был сметлив,
изобретателен и находчив. Там, где у него не хватало знаний, он брал
смекалкой и, главное, энергией.
Порой он увлекался порученным ему делом настолько, что забывал, зачем
пришел сюда, а порой ему нестерпимо хотелось окунуться в привычную жизнь
прожигателя жизни, кутилы и интригана, однако надо было играть роль
рядового химика, хотя и получающего приличное содержание, но не имеющего
права жить не по средствам. Самое неприятное было сознавать, что какая-то
особенная, тщательно оберегаемая тайна здесь, за стеной, и не иметь
возможности ничего предпринять. Впрочем, кое-что Фурн предпринимал.
Осторожно, не увлекаясь, но и ничего не упуская, он пробирался к
заветному.
Он сумел завоевать если не полное доверие, то расположение к себе
профессора. Родбару нравилась живость и предприимчивость нового химика,
его способность не уставать и настойчиво преодолевать трудности. Видимо,
все эти черты были свойственны самому Куану Родбару, и, как знать, может
быть, профессор не раз подумывал: не приблизить ли Фурна, поручив ему
часть самой секретной работы? Понимая, что опаснее всего быть слишком
любопытным, Фурн никогда не задавал вопросов, которые могли бы насторожить
...Закладка в соц.сетях
