Жанр: Научная фантастика
Сиреневый кристалл
...нцев от истории, связанной с похоронами Преойто. А история эта была
довольно загадочной. Утром в понедельник, когда толпы людей стали
стекаться к домику Преойто, было объявлено, что он, согласно его последней
воле, похоронен на скалистом безлюдном островке Биу, в самой дальней,
восточной части архипелага. Как и когда это произошло - осталось
невыясненным. Возбуждение толпы было огромным, но никто не знал, что
предпринять. Взрыв у берегов Себату усилил растерянность. В толпе начали
сновать какие-то люди, распространяя слухи о гибели дерзких ученых,
посягавших на паутоанскую святыню. Кто-то уже говорил, что находящийся в
Буатоо обломок статуи Небесного Гостя шевелится и начинает расти. Многие
поспешили к храму, многие устремились в порт. Словом, замешательство было
изрядным и усиливалось тем, что еще ночью были арестованы наиболее
активные, преданные Преойто паутоанцы.
...Вудрум нашел Шираста в экспедиционном поселке. Едва владея собой, он
закричал:
- Кто дал вам право, господин Шираст, бесчинствовать?!
- Присядьте, профессор. Вот стаканчик холодного аполлинариса, и давайте
поговорим рассудительно, спокойно.
- Не паясничайте, господин хороший, я еще раз вас спрашиваю: какое вы
имели право самолично, не сообразуясь ни с моим мнением, ни с мнением
прочих членов экспедиции, варварски загубить дело, на которое нами уже
потрачено столько усилий? Что все это значит, наконец? - Вудрум все же сел
и залпом выпил искристый, чуть запотевший стакан минеральной воды.
- Иван Александрович, я ведь предупреждал вас. Я ставил вас в
известность о том, что подводные раскопки необходимо прекратить, но вы не
посчитались с нашими требованиями и настаивали на продолжении работы.
- Мы получили на них разрешение губернатора.
- О, с тех пор многое изменилось. И в этих изменениях немаловажную роль
сыграл ваш неосмотрительный поступок. Вы меня простите, профессор, но
нельзя же в наше время вмешиваться в дела политические, не учитывая, к
чему это может привести.
- Вы отлично знаете, что я ни в какие политические дела не вмешивался.
- А ваш дар храму Буатоо? Он-то и сыграл в политике Паутоо немаловажную
роль. Вы ведь знаете, что в народе давно стала угасать вера в Небесного
Гостя и жреческая партия влачила довольно жалкое существование. Теперь,
обретя "святыню", она воспрянула духом. Со всех сторон архипелага к храму
Буатоо начали стекаться тысячи паутоанцев. Но самое неприятное заключается
в том, что жреческая партия, сама по себе слабая, объединилась с
национальной партией, а та, пользуясь этим, стремится приобрести влияние
на народ, возглавить его борьбу с властями колонии, чего, само собой
понятно, метрополия допустить не может. Мы живем в реальном мире, и,
поверьте, как ни увлекает меня перспектива заняться историческими
изысканиями, я всегда должен считаться с тем, что происходит в окружающей
нас действительности. Вот и теперь, вместо того чтобы отдаться дорогому
мне делу, я обязан был улаживать вызванный вами конфликт.
- Ах, вот вы как поворачиваете! Значит, по вашему разумению, я во всем
и виноват?
- Хотели вы этого, профессор, или нет, но вы способствовали усилению на
Паутоо революционного брожения.
- Ерунда какая-то.
- Вовсе нет. Это жизнь. Согласитесь, религия - это всегда политика. Вот
политика - это уже не всегда религия. Жрецы на Паутоо, кому бы они ни
поклонялись, могут существовать и усиливать свое влияние только в том
случае, если они будут опорой колониальных властей. Сейчас они все больше
и больше уходят из-под контроля метрополии. Вот потому и нельзя было
допускать, чтобы продолжались раскопки храма. Теперь уже найдены такие
реликвии, как ветка из священной рощи, рука Лавумы. Фанатики,
подогреваемые националистами, потребуют их, ведь о находках уже знают. Что
прикажете делать тогда?
- Отдать, конечно.
- О, нет, дорогой профессор! Это не так просто. Отдать реликвию - это
значит усилить мощь паутоанского движения, не отдать - это может послужить
поводом к всеобщему подъему колонии против метрополии. Храм Буатоо
надлежит держать в руках. Кто владеет храмом, тот владеет сейчас огромной
силой.
- Ваши соображения, может быть, и верны, но они меня не интересуют. Я
занимаюсь своим делом и не намерен ввязываться в ваши дела. Я считаю себя
свободным от обязательств, данных Гуну Ченснеппу.
- Вот как?!
- Разумеется. Вы, его полномочный представитель, первым нарушили
договоренность, прекратив раскопки без согласования со мной.
- Я же объяснил вам причины...
- А мне это безразлично. Договариваясь с Ченснеппом, мы не
рассматривали вопрос, сообразуясь с политической ситуацией на Паутоо. Не
так ли?
- Совершенно верно, профессор, но поймите мое положение; я обязан
соблюдать интересы Ченснеппа и вместе с тем я не могу отказаться от
возможности вести с вами работу. Я получил от вас так много. Сделанные
вами открытия, перспектива опубликования совершенно неизвестных науке
данных о силициевом Веке Созидания на Паутоо - ведь это...
- Это все, видимо, вас интересует меньше, чем доходы, получаемые с
Паутоо как Ченснеппом, так и вами. Ведь вашим батюшкой, если не ошибаюсь,
немало средств вложено в здешние плантации.
- Я не делаю из этого секрета. Отец мой - состоятельный человек, это и
дает мне возможность заниматься интересующей меня областью науки. Ведь и
вам, господин профессор, потребовались немалые средства, чтобы осуществить
свои планы. Ведь и вы столкнулись с необходимостью прибегнуть к
финансистам.
- Столкнулся и очень сожалею.
- Ничего не поделаешь, такие взаимоотношения необходимы, хотя и не
всегда бывают приятны. Я никогда не разделял тенденцию тех ученых, которые
считают, что наука должна стоять над или вне политики, государства,
партий. Не могу понять, почему столь распространено это заблуждение. Ведь
всегда, во все времена наука была подчинена политике. В наше время в
особенности. В XX веке развивающаяся промышленность потребует от науки
всех ее сил, но и даст науке такие материальные возможности, каких она еще
никогда не получала.
- Бедная наука. Впрочем, мы отвлеклись. Меня все это не прельщает.
Спасибо, я уже сыт по горло. Я получил такое, что с меня вполне
достаточно.
- Простите, не верю.
- Чему?
- Тому, что вы откажетесь от своих планов, от прекрасного стремления к
познанию, открытиям, научному подвигу.
- Вы правы - не откажусь. Но от сотрудничества с вами, с Ченснеппом и
подобными вам господами отказываюсь. Решительно. Я возвращаюсь в Россию.
- Вы это говорите, чтобы меня дезориентировать. Хотите, чтобы я поверил
в ваш отъезд отсюда.
- Почему бы вам и не поверить? Раскопки вести теперь бессмысленно, да
и, нужно сказать, основное найдено. Домой! Домой! На камеральную, как
говорят, обработку. Вы собираетесь в Европу?
- Иван Александрович, раньше вас я отсюда не уеду. Я еще пригожусь вам.
- Для погрузки? С этим справится Василий Афанасьевич.
- Еще раз простите, профессор, но позвольте быть откровенным... Вам не
удается роль дипломата. Я не могу поверить и представить себе, зная вашу
настойчивость, умение добиваться своего, что вы покинете Паутоо, не
попытавшись пробраться в Верхний Храм, не узнав тайны его притягательной
силы для Золотой Ладьи...
- Вы... Вы... Проникли и в это? Ваши щупальца протянулись и к
священному для меня дому Преойто?.. Да как вы смеете!
Вудрум выбежал из домика Шираста, задыхаясь от гнева, преисполненный
отвращением к окружающей его подлости и обессиленный всем случившимся.
Таким его и нашел на маленькой пристани Александр. Он поджидал отца на
веранде бамбукового домика и все слышал. Сидел он тихо, сжав кулаки,
готовый избить Шираста, но понимал, что дело не в Ширасте, конечно, и
отчетливо представлял, что дракой ничего не исправишь.
- Ну, что же будем делать, отец? - Вудрум молчал. - Мне жаль, что ты
так расстраиваешься из-за Шираста. Плюнь на этого прохвоста. Ты вынужден
был терпеть Шираста, когда в его руках были основные материальные средства
экспедиции, необходимые для дорогостоящих подводных раскопок. А теперь? -
Иван Александрович с удивлением и радостью посмотрел на сына. - Для похода
в Верхний Храм не потребуются катера, островки-баржи, электростанция,
водолазное снаряжение. Мы проберемся к святилищу сами, маленькой группой и
узнаем все, поймем, что притягивает на огромном расстоянии Ладью. И... И
вернемся в Петербург...
Вудрум ничего не ответил Александру, а только пожал ему руку. Крепко,
как верному и чуткому товарищу. Для Ивана Александровича в эти минуты его
сын родился во второй раз. Родился таким, каким он его хотел видеть в
жизни.
19 мая, утром, закипела работа; экспедиция начала быстро сворачиваться.
Шираст, кажется, впервые растерян. Он всячески заискивает, еще и еще
раз доказывая, что действовал по необходимости, стараясь уладить все как
можно лучше, что прежде всего он ученый и готов разделить все трудности
похода к Верхнему Храму с Вудрумом и его сотрудниками. Но профессор
понимал, что Шираст в лучшем случае хочет разделить с ним славу открытия.
Вудрум непоколебим. Освободившись теперь от материальной зависимости, он
отбирает для рискованного, но заманчивого похода безусловно преданных ему
людей и только самое необходимое. Все, что только можно, оставляется в
Макими, с тем чтобы по возвращении из похода к Верхнему Храму взять с
собой в Европу. Самые сокровенные находки - руку Лавумы, ветку из
окаменевшей рощи и зародыши Иван Александрович решает взять с собой, боясь
расстаться с ними и на минуту. Реликвии тщательно упаковываются, и
Шорпачев запаивает их в жестянку из-под консервированного датского масла.
Давно уже Вудрум не чувствовал такой приподнятости, облегчения, как в
эти дни сборов, подготовки к новому, манящему и многообещающему походу.
Все приготовления делаются быстро, весело, полностью игнорируя Шираста.
Иван Александрович уже считает, что окончательно отделался от него, но и
на этот раз ошибается.
Когда подготовка к походу была почти закончена, Шираст доказывает
Вудруму, что затея эта совершенно несостоятельна. Он доверительно
сообщает, как все время, даже в обход местных властей, поддерживал связь с
жреческой верхушкой и одновременно подкупал жреца-предателя, который
сообщал ему о замыслах жрецов. В храме Буатоо уже известно намерение
Вудрума посетить Верхний Храм, и жрецы не остановятся ни перед чем, чтобы
погубить экспедицию. Она не дойдет выше скалы Прощания. Дальнейший путь к
храму преодолеть не удастся: там уже подготовлены засады. Жрецы и на этот
раз не допустят, чтобы европейцы проникли в их тайное святилище.
Шираст предлагает другое. Все имущество и люди должны быть погружены на
пароход, через несколько дней отправляющийся в Голландию. Устраиваются
официальные проводы, и все сочтут, что ученые покинули Паутоо. Однако
имущество должно быть разделено на две части: одна и в самом деле будет
отправлена в Европу, другая, меньшая, необходимая для похода к Верхнему
Храму, упакуется отдельно. Как известно, пароход делает остановку на
Нересу, последнем острове архипелага, и дальше берет курс на Европу. На
Нересу группе, предназначенной к походу, надо сойти и окольными путями,
переправляясь на небольших катерках, курсирующих между островами, а затем
и на паутоанских лодчонках, незаметно подплыть к острову Сеунор с
западной, безлюдной, заросшей непроходимыми джунглями стороны. В восточной
части Сеунора от храма Буатоо идет дорога к Верхнему Храму. Сейчас ею не
удастся воспользоваться: она охраняется жрецами, уверенными, что с
остальных сторон храм неприступен. Западный склон, действительно,
считается непроходимым, однако Шираст разыскал человека, который знает
потайную тропинку и берется провести маленькую группу до самых развалин
Верхнего Храма.
Предложение Шираста показалось Вудруму уж очень неприятным, однако он
не мог не согласиться с силой его доводов. Он сам знал, что жрецы не
пропустят его выше Буатоо. Переговоры с ними ни к чему не привели,
губернатор категорически отказался от вмешательства в эту затею, опасаясь
эксцессов.
Вся группа энтузиастов поддерживала Ивана Александровича в его
стремлении исследовать необычайное явление. Сомнения этического порядка
больше всего беспокоили самого Вудрума. Все остальные считали, что, коль
скоро заброшенный много веков храм, оживающий раз в году в день
"пришествия" Небесного Гостя, таит в себе нечто неизвестное науке,
необходимо проникнуть в его развалины, не считаясь с суевериями
паутоанских жрецов. Обсуждения были горячими. Вспоминали, как европейцы
впервые проникли в Лхасу - город, куда далай-ламы так упорно не допускали
иноверцев; в египетские пирамиды и храмы, сокровища которых теперь
известны всем; в буддистские дагобы, тысячу лет хранившие древние
реликвии, теперь тоже встречающиеся в музеях. Примеры эти мало успокаивали
совесть профессора. Он долго не решался на шаг, казавшийся ему уж очень
сомнительным, но наконец не устоял.
- Мы предпримем это исследование, господа, только в том случае, если не
встретим открытого сопротивления. Никакого насилия, ни одного
неблаговидного поступка! Если считать правильными имеющиеся у нас
сведения, то обстоятельства таковы. Храма, собственно говоря, нет.
Остались две стены и полуразрушенные колонны, невысокий постамент среди
них, на котором стоит нечто неведомое нам, составляющее предмет поклонения
тех паутоанцев, которые еще верят в божественное происхождение Небесного
Гостя. В этот храм, расположенный на самой возвышенной части Сеунора,
семьсот лет назад перенесены какие-то реликвии, спасенные при затоплении
священной рощи и статуи Небесного Гостя. Вот, насколько мне известно, и
все. К нему ведет от Буатоо трудная, давно не поддерживаемая жрецами
дорога, по которой раз в году и пробираются к святилищу давшие обет
паломники. Обыкновенно жрецы не охраняют дорогу к Верхнему Храму. Да это и
понятно: никто не поддается искушению проникнуть к нему, исследовать его.
Если бы не дар, полученный мной от Преойто, то и нам, надо полагать, не
пришло бы на ум так настойчиво стремиться именно к этим развалинам. Мало
ли их, древних и загадочных, разбросано по этой удивительной и так еще
мало изученной стране? Но вот указывает Золотая Ладья на Верхний Храм, и
это не дает нам покоя. Так что же будем делать, господа?
- Идти!
- Во что бы то ни стало пробраться к развалинам!
- Узнать, что будет делаться с лодочкой там, у самого святилища.
- Это все равно что побывать с компасом на магнитном полюсе...
- И ничего не найти там, кроме льда и снега...
Во время этих оживленных дискуссий Шираст вел себя скромнее скромного,
боясь справедливых попреков Вудрума, не простившего ему посылку
соглядатаев в дом умирающего Преойто. Шираст оживился только тогда, когда
решение уже было принято и начиналась подготовка к осуществлению
предложенного им плана. Прежде всего предстояло решить, в каком составе
следует идти к Верхнему Храму. По всем соображениям, группа должна быть
маленькой. Проводник ни при каких условиях не соглашался вести больше
четырех-пяти человек, и Шираст, все же дождавшись удобного случая, требует
исключить Шорпачева. Вудрум снова почувствовал зависимость от Шираста, но
и на этот раз ничего не мог поделать: оставалось или настоять на своем, не
отпуская нужного экспедиции молодого человека, или не иметь ширастовского
проводника, знающего потайную дорогу к Верхнему Храму.
С тяжелым чувством Иван Александрович начал разговор с Шорпачевым. Он
предложил ему вместе с Василием Афанасьевичем сопровождать в Европу
имущество экспедиции, заверил, что по прибытии в Петербург позаботится о
его дальнейшей судьбе, поможет получить образование - словом, был ласков и
предупредителен. Не без волнения ожидал Иван Александрович, как воспримет
все это Борис, до этой минуты считавший себя непременным участником
похода. К немалому удивлению Вудрума, молодой человек ничем не проявил
своего огорчения.
Теперь Ивана Александровича не оставляло беспокойство при мысли о том,
как все это воспримет Александр, как расстанется с Борисом, с которым они
за короткий срок стали очень дружны, успели вместе, подчас рискуя жизнью
при подводных поисках, добыть так много для экспедиции. Безразличие,
проявленное Шорпачевым, резануло впечатлительного и немного
сентиментального пожилого человека. Неужели эта неблагодарность, сухость
порождены разницей в положении, занимаемом в обществе Вудрумами и этим
пареньком? Иван Александрович решил подготовить сына, не дать ему пережить
разочарование, которое он и за себя, и за него уже пережил, разговаривая с
Борисом. Александр, несмотря на такт и заботливость, проявленные отцом,
воспринял весть о необходимости уволить Бориса тяжело и нисколько не
изменил своей привязанности к другу. А тот, как всегда, был неунывающим,
бойким и веселым. От предложения составить компанию Василию Афанасьевичу
он вежливо, но твердо отказался, сославшись на какие-то дела в Макими, и,
расставаясь с друзьями, самым приветливым образом размахивал на пристани
платком до тех пор, пока неразличимыми стали их лица, пока не скрылся за
отрогами гор пароход...
Поход начался удачно. Видимо, никто не сомневался, что исследователи
окончательно покинули Паутоо. Ученые не были уверены, а не следит ли
кто-либо за ними на пароходе, но и это обстоятельство не упустил из виду
Шираст. Высадка поисковой группы именно на Нересу была намечена не
случайно и должна была определить многое. Сойдя с парохода на малолюдном
островке, она без труда почувствовала бы за собой слежку.
Маленькой экспедиции, в которую кроме Вудрумов и Шираста входили
Плотников и Очаковский, удалось незамеченной пристать к западному берегу
Сеунора, откуда начался трудный и столь трагически закончившийся поход.
Джунгли подступали к самой воде. Сплошная, без разрыва, без
какого-нибудь видимого лаза стена растительности высотой в десятки метров
преграждала путь неискушенному путешественнику. Кажется, шага невозможно
сделать в этом чудовищном переплетении безумствующей природы, пробиться
через роскошную и зловещую чащу, в которой смешалось все тянущееся к жизни
и уже отжившее. Вокруг лесных гигантов, стволы которых уходят куда-то в
недосягаемую высь, ярус за ярусом пробиваются к солнцу, к свету пальмы и
ротанги, мхи и кустарники. Изобретательность природы здесь демонстрируется
с невероятной изощренностью. Растения сплетаются так, что только немалые
знания да умение ловко орудовать специальным ножом помогают кое-как
пробраться через этот не желающий пускать к себе человека зеленый океан.
Нужно отдать справедливость проводнику Шираста: он, особенно на первых
порах, оказался на редкость толковым и знающим. Как только нанятые для
похода паутоанцы укрыли лодки в надежном месте, вся процессия во главе с
проводником начала довольно успешно двигаться в, казалось, совсем
недоступных зарослях.
Первый день пути был очень утомительным, но закончился благополучно: до
наступления темноты путешественники выбрались к небольшому ручью и здесь в
относительно спокойном месте разбили лагерь и устроились на ночлег.
Утро следующего дня выдалось радостным, путь вдоль ручья показался
более легким, чем вчерашнее сражение с неумолимыми и коварными зелеными
стражами Сеунора. К полудню прошли намеченную часть дороги и,
расположившись на привале, стали обсуждать планы дальнейшего наступления
на джунгли. Вот в это-то время и начал впервые беспокоиться проводник,
настаивая на том, чтобы поскорее пройти открытый участок дороги, вьющейся
вдоль ручья, спрятаться в зарослях и начать подъем в горы. Торопливость
его, настойчивое желание уйти от ручья были непонятны ученым, но добиться
от него объяснений им не удалось.
- Друзья мои, - сказал Вудрум, - здесь капитан не я, а наш проводник.
Считаю его мнение обязательным и предлагаю, не откладывая, двинуться в
поход! К вечеру мы должны расстаться с равнинной частью пути.
Привал никого не удовлетворил. Не отдохнув как следует, все снова
отправились в путь. До захода солнца успели прийти к месту, намеченному
проводником для бивака. Таким образом, большая часть пути была пройдена
удачно. Осталась, правда, самая трудная - подъем по горным чащам, но у
всех было вполне определенное впечатление, что проводник действительно
хорош, ведет группу уверенно, и участники похода, воодушевленные близостью
цели, стали весело устраиваться на ночлег.
Костер проводник разжигать не позволил.
Это вызвало недоумение у исследователей и шум среди носильщиков, однако
проводник был неумолим и всем вновь пришлось подчиниться. Как и на
полдневном привале, проводник снова стал беспокоен, но и, как тогда,
оставался молчаливым. Еще на предыдущем биваке он не позволял пить воду из
ручья. Здесь он срезал кусок лианы метра два длиной и вылил из него литра
полтора воды. Воду из лиан теперь пили все, хотя никто и не находил этот
источник достаточно приятным.
Усталый лагерь быстро заснул, а часов в десять вечера темноту прорезал
крик. Долгий, протяжный крик умирающего в муках человека. Все усилия
Очаковского, самого медицински образованного человека в экспедиции, ни к
чему не привели: носильщик корчился в судорогах минут десять, затем
распрямился весь и застыл.
Ночь не принесла отдыха. Тревога подкрадывалась вплотную.
Похороны носильщика заняли немного времени и не вызвали среди
паутоанцев паники, так как они считали, что их товарища укусил тоу-бы -
смертельно ядовитый паук, и поход продолжался.
Тропинка - если можно назвать тропинкой ложе иссякшего горного ручья -
временами поднималась почти отвесно. Перелезая с камня на камень, цепляясь
за скользкие, сочащиеся водой уступы, люди метр за метром преодолевали
препятствия. Ноги постоянно срывались с гладких камней или разъезжались на
липкой красноватой грязи. Отсюда, с почти отвесных обнаженных склонов,
сложенных из серых, желтоватых, красных и коричневых лавовых масс, виден
был противоположный склон ущелья. Разделявшая оба склона пропасть кипела
зеленью, испускала доносящиеся и сюда, на довольно большую высоту, пряные,
удушающие ароматы. Пропасть уходила все дальше, вниз, и вскоре из-за
нависшей скалы, увитой ползучей зеленью, усеянной огромными яркими
цветами, показался океан - ярко-голубой у берега, скрывающийся в белесом
жарком мареве на горизонте.
Снова подъем, еще один потруднее, и наконец измученные путешественники
почувствовали живительную прохладу, представляющую на этой высоте столь
приятный контраст с томительной, банной жарой равнинных джунглей.
Казалось, что могло быть отраднее этого привала, когда позади остался
самый трудный участок пути, когда прохладно и сухо, почти нет нещадно
жалящих, порой приводящих в исступление насекомых, а впереди, совсем
близко, заветная цель! И все же тревога не покидает никого из участников
похода.
Проводник как-то по-особенному озабочен, суетлив. Иван Александрович по
возможности спокойнее и ласковее завел с ним разговор, устроившись, как и
паутоанец, на корточках, но проводник не успокоился, все время оглядывался
по сторонам и наконец заявил, что дальше не пойдет. Он не знает, где
именно находятся развалины храма. Вот отсюда, от этой скальной площадки,
надо идти немного вверх, но куда - он не знает. Несколько путей ведут к
древнему разрушенному храму. И этот - прямо, и вот тот, левее. Можно и
вправо взять. Пойти к вершине можно любым из них, но в каком направлении
святилище - он не знает, идти не хочет. Вудрум достал шкатулку с Золотой
Ладьей, и она указала направление. Проводник не удивлен и не обрадован. Он
продолжает настаивать на возвращении. Вместе с тем он, как видно, чем-то
напуган настолько, что и возвращаться боится.
Иван Александрович посоветовался с друзьями. Никто не может понять, что
же происходит, но все чувствуют, как нарастает тревога. Серафим Петрович
как-то больше всех ослаб, недомогает. Вудрум предложил остаться на
привале, подождать, пока Очаковскому станет лучше, но он, волнуясь,
протирая очки чаще обычного, спорит, не соглашается, просит:
- Что же я буду... из-за меня будем задерживаться все. Право, ни к
чему, господа. Одолеем эту скалу, а там, на самой вершине, развалины. Ведь
так? Ну, пожалуйста, не откладывайте из-за меня. Иван Александрович,
прикажите собираться. А я полежу немного. Как все будут готовы, и пойду. Я
двужильный, вы же знаете, дойду... Лишь бы с вами... Лишь бы со всеми
быть, не расставаться...
Это были последние слова отважного биолога.
Оставшийся переход оказался самым легким физически, но сколь же он был
тяжел морально! Похороны товарища ни у кого не выходили из головы. У Ивана
Александровича сердце сжималось при мысли, что уже нет славного Серафима
Петровича, работящего, доброго, влюбленного в свое дело и бесконечно
преданного науке, что в Питере не встретит его семья... Вспомнился
октябрьский суровый день, порт, внезапно поваливший снег, проводы и
щемящее чувство ответственности, вдруг охватившее тогда беспричинно и
властно...
Когда пер
...Закладка в соц.сетях
