Рассказы

Эрнест Маринин.
Рассказы
Узник
Искатели удовольствий
Свой жанр
Тете плохо, выезжай!
Ожидание тепла
Эрнест Маринин.
Узник

---

"Знание - сила", 1978, N 9
OCR & spellcheck by HarryFan, 31 July 2000

---

День первый
В грохоте рвущейся атмосферы, заслоняя звездное небо взмывшим
горизонтом, планета обрушилась на корабль каменной грудью и помчалась
дальше по орбите, унося на себе смятую жестянку с полураздавленным
человеком в кабине.
Это была всего лишь неудачная посадка, но именно так представилось все
Олегу, когда он пришел в себя. Он был один в корабле. Он возвращался на
Землю. Вернее, его отправили на Землю. Выгнали за трусость. Но он не был
трусом. Он был осторожен и предпочитал обойти опасность, а не преодолеть
ее. Правда, если другого выхода не оставалось, он шел напрямик и
пробивался. Но он всегда предпочитал другой выход. Виновато было не в меру
богатое воображение. Оно подавляло его, жило самостоятельно, не подчиняясь
логике, нанизывало страхи связками, как баранки. Он видел все
маловероятные и невероятные опасности и по склонности характера избегал
их. Но его не поняли, сочли трусом - и выгнали. Дали корабль, рассчитали
маршрут, но в космосе можно рассчитать не все - корабль лежал разбитый на
планете, которая неслась по орбите вокруг быстровращающейся звезды. У
таких звезд планет не бывает. Но у этой была.
Закрыв глаза, он шептал: "Не больно, не больно, не больно..." Эти слова
вспыхивали в темноте, где-то вдали, узенькой светящейся строчкой,
надвигались в оранжевом сиянии и исчезали, уплывая за затылок. Так
повторялось много раз. Потом боль прошла. Он подумал, что надо встать, и
ужаснулся, представив, с каким звуком будут выдергиваться из обшивки
кресла изломанные ребра, - и рванулся вперед, пока страх не успел сковать
мышцы. Он встал, замер, покачиваясь, вдохнул воздух пересохшим ртом и
осторожно, не веря, медленно повернулся. Руки слушались его, движения не
причиняли боли. Все было цело. Он опустился на подлокотник и хрипло
рассмеялся. Он наконец поверил, что жив и цел, и ощущение вновь обретенной
жизни наполнило его бесконечной радостью.
"Дельта" была трупом. Погиб вычислитель. При ударе микромодули
треснули, рассыпались и теперь лежали на полу красивыми кучками
разноцветное крошки. Систему регенерации, правда, можно было восстановить.
Месяца за два. Разбилась вся электроника. Ручное управление уцелело, но
разрегулировалось. А какая разница? Все равно не было вычислителя, почти
не было горючего. Продукты уцелели, но кислорода хватит максимум на
неделю.
И вообще, что снаружи? Почему-то он еще об этом не подумал.
Он подошел к иллюминаторам. Желто-серые камни и скалы без следа
растительности, какое-то нелепое серо-розовое небо. И заметный ветер: по
небу ползли лиловые кляксы - облака, что ли? - и еще пыль вдруг взлетала
столбиками и уносилась в сторону. Вверху воздух был прозрачен, а вдаль
видимость резко ухудшалась. Похоже на клюквенный кисель, разбавленный
водой из лужи. Он хотел взять пробу воздуха, но анализатор, естественно,
не работал.
"Надо выйти наружу. А если там какая-нибудь дрянь живая?" Ему тут же
показалось, что в киселе мелькают тени. "Да нет, не может быть, чудится
мне со страху. Нет тут никого!" В розоватой дымке ничего не было видно, он
снова подумал, что пора выходить, вздохнул и, спиной чувствуя близкую
опасность, пошел за скафандром.
Долго стоял в шлюзе, не решаясь открыть люк, и думал: "Эх, если бы бог
был! Я бы уж от души помолился: господи, сделай из этого киселя нормальную
атмосферу - чтоб дышать, чтобы было прохладно и свежо, и с запада тянуло
жасмином, а с юга, к примеру, ландышами... Эх!" Он тяжко вздохнул, сцепил
зубы и открыл люк.

Походил для порядка вокруг корабля, а потом сказал себе: "Кончай
тянуть. Надо пробовать воздух. Если годится - порядок, будем жить".
Это был воздух, настоящий, чистый, прохладный, как летним вечером,
немного сухой и пыльный. И он слегка попахивал киселем. Олег принюхался.
Точно, пахло клюквенным киселем. Анекдот! Снова налетел порыв ветра. Олег
вздохнул - и ему стало нехорошо. Ветер принес легкий запах жасмина.
"Черт побери, значит, все-таки бред! Или это частичный бред?
Самовнушение. Подумал о жасмине и внушил себе, что слышу запах. Ну, тогда
я гений самовнушения. Гений аутогипноза, И вообще гений. Я - Наполеон". Он
сложил руки на груди, выпятил живот и опустил голову, надменно глядя
исподлобья. Наполеоновская прядь волос непривычно щекотала лоб. Он
попытался убрать волосы и, естественно, наткнулся на шлем. Рука скользнула
по гладкой поверхности и сшибла наземь... треуголку.
Это был совершеннейший идиотизм. Наваждение. Он припомнил старинное
заклинание и шепотом произнес: "Сгинь, нечистая!" Треуголка не сгинула.
Тогда он, пятясь, вернулся к кораблю. Забрался в шлюз, прикрыл люк и,
прицелившись через щель, коротко нажал кнопку пистолета. Треуголка
вспыхнула неярким пламенем, слишком желтым на грязно-розовом фоне неба,
долго горела, потрескивая и распространяя запах паленого. Потом ветер унес
дым и пепел, на камне осталось только пятно копоти. Олег снова вылез
наружу, шепча: "Раз-два-три-четыре-пять. Вышел зайчик погулять. Зайка
беленький, зайка серенький. Заюшечка".
В этот момент раздался странный звук, что-то вроде легкого
всхрапывания. Не раздумывая, Олег отпрыгнул в сторону, укрылся в расщелине
и осторожно выглянул из-за камня. Там, где он только что стоял, возник
заяц. Нет, кролик. Он шевелил раздвоенной губой, принюхивался, приседал.
Бред зашел слишком далеко. Возможно, это было отравление какими-то
составляющими местной атмосферы. Или просто предсмертные видения. Только
неизбитые. Говорят, человек перед смертью видит родных и близких, а тут -
ахинея. Зайчики-кролики. Жасмин. Шипра только не хватает.
Тут же потянуло шипром. Тяжелый, с детства ненавистный запах заполнил
легкие. Олег кинулся в корабль...
Примерно через час он успокоился, встал и подошел к иллюминатору.
Снаружи стало светлее. Камни заливал ровный свет. Небо очистилось от клякс
и потеряло серый оттенок. Большое красное солнце заметно грело через
стекло. Прямо против иллюминатора сидел давешний кролик. "Голодный,
наверное, - подумал Олег, - морковочку бы тебе. Оранжевую, хрустящую, с
зеленым хвостиком".
Морковочка возникла. Довольно крупная каротель. С хвостиком. Повисела в
воздухе и упала перед кроликом. Тот, приподняв зад, переступил лапками,
подобрался поближе и начал сосредоточенно жевать. Хруста через стекло
слышно не было, но Олег представил его себе, и ему самому захотелось
моркови. Под язык набежала слюна. Он сердито отвернулся - и увидел
морковку. Она висела в воздухе посреди кабины и покачивалась. Удивляться
уже надоело. Олег поймал морковку за хвостик, обтер рукавом и съел.
Морковка была настоящая.
Он расхаживал по кабине, старательно поворачиваясь через левое плечо;
на ходу думалось легче.
"Страна чудес. А я - Алиса. Алиса Александрович Блинов. Планета
воплощенной мечты. Что хочу, то и воплощу. Интересно, как они это делают?
То есть кто "они"? Почему обязательно "они"? Ну она. Сама планета. Или я?
Будем считать, что это взаимодействие пси-поля с полями планеты. И вообще,
какая разница, как это получается?
Он сосредоточился и представил себе табуретку. Старинную, из музея.
Деревянную, квадратную, некрашеную. С дыркой для руки и с гвоздями.
Табуретка получилась. Деревянная с дыркой. Крайняя доска слегка
треснула. Гвозди наличествовали. Один даже здорово торчал. Олег поискал
глазами, чем его вбить, не нашел и ударил каблуком. Гвоздь спрятался.
Значит, не видение и не сгусток поля. Обыкновенная табуретка. Он сел.
День второй
Утром он собрал вертолет и отправился на разведку. Внизу проплывало
однообразное каменистое плато. На этой планете не было ничего, кроме
камней и пыли. После трех часов полета он повернул обратно. Что-то
беспокоило. Мерещились мезозойские чудища, обнюхивающие "Дельту" и
ворочающие ее уродливыми лапами. Он постарался отогнать эти мысли и
увеличил скорость.
Корабль был на месте. Он только перевалился набок и на нем появились
свежие царапины. И что-то изменилось вокруг - камни, что ли, не так
лежали, а между камней виднелся след. Отпечаток громадной куриной лапы.
Очень четкий оттиск. "Так... Страшновато здесь думать. Это я ведь его
создал, когда летел сюда, черт побери", - пробормотал Олег и вернулся к
вертолету.

Поднявшись метров на двести, Олег заметил в стороне движущееся пятно.
Он выключил двигатель, немного отдал ручку и бесшумно пошел вниз на
авторотации. Это был зверь - вроде кенгуру, только размером с автокран.
Двигался он плавными прыжками, грациозно отставив хвост. Какой-то хищный
динозавр, из крупных.
Олег ударил его лучом прямо между выпяченных глаз - желтых, свирепых, с
вертикальным зрачком. Потом полетел к кораблю. Тот лежал на боку, и люк
теперь был под ним. Аварийный люк заклинило еще при посадке. Внутрь
попасть было невозможно. Олег долго бессмысленно топтался возле аварийного
люка, дергая рычаг замка, потом решил выжечь замок лучом. Тугоплавкий
металл поддавался медленно. Оранжевые брызги разлетались в стороны, ветер
относил густой дым. А потом луч исчез - сели аккумуляторы. Олег отбросил
пистолет, опустился на камни и заплакал.
Потом встал, с трудом выпрямился и пошел, спотыкаясь о камни, не
выбирая дороги, не задумываясь, куда и зачем. Шел и думал: зачем идти?
Какая разница, когда это случится, - через два дня или через две минуты?
Все равно в конце концов будет лежать в красивом серебристом скафандре
белый скелет.
Он споткнулся и остановился. Он споткнулся о скафандр - когда-то
красивого серебристого цвета, а теперь желто-серый от пыли. Олег
наклонился и стер пыль со шлема. Внутри был череп - белый, с темными
провалами глазниц и носа, с отвалившейся нижней челюстью. Это был его
труп. Он понял это сразу, и ему стало так страшно, как никогда.
Он побежал, оступился на камне, упал, снова вскочил, заметался на одном
месте, бессознательно срывая с себя шлем, опять упал, ударился головой о
камень и потерял сознание.
Большой рыжий муравей прополз по тыльной стороне ладони, остановился,
деловито подергался в разные стороны, как будто принюхивался, потом
перебрался на травинку и исчез. Олег оперся руками и с трудом приподнялся.
Он находился в низинке, заросшей густой мягкой зеленой травой. Слева, на
холме, колыхались под ветром длинные висячие ветки двух березок. За
извилистой линией ивняка журчал ручей. По розовому небу плыли редкие
малиновые облака.
Лето, далекое деревенское детство. Он сорвал длинную травинку, жевал
сладковатый стебелек - уже на ходу. Шел, сунув руки в карманы, уверенно,
улыбаясь, и усталость теперь стала приятной, теплой и мягкой. Повеяло
свежестью надвигающегося вечера. Надо было думать о ночлеге. Наверное, он
бы не замерз просто в траве, но перед глазами на фоне заката вдруг выросла
до зенита надпись черными буквами с лохматыми потеками внизу: "НОЧЬ" - и
сразу стихло журчание ручья и шелест листьев, отдаленным громом пронесся
тяжелый рев, и едва заметно потянуло зоопарком.
Олег плотно застегнул ворот и сосредоточился. На склоне холма встала
кубическая бетонная громада. Высоко вздымались глухие серо-зеленые стены,
в передней чуть поблескивала в сумерках утопленная стальная дверь.
Олег подошел к двери и уперся в нее плечом. Дверь медленно, с едва
слышным рокотом повернулась и стала поперек проема, наполовину загородив
его своей метровой толщей. Олег вошел внутрь, с усилием повернул дверь
обратно и запер массивными поворотными засовами. Нащупал на стене
выключатель. Вспыхнул слепящий после сумерек свет. Постепенно глаза
привыкли, и стала видна легкая деревянная лесенка, круто поднимавшаяся на
второй этаж. Она упиралась в горизонтальную стальную плиту. Олег поднялся
и приложил к плите ладонь - щелкнуло реле, заурчал мотор, плита
повернулась. За ней открылся ярко освещенный коридор, выходящий в
просторный зал. Олег прошел коридор, задвинул за собой тяжелую стальную
дверь, с внутренней стороны обшитую дубовой панелью, и перевел дух.
День третий
Утром он отправился к кораблю. И создал кротов. Наверное, они мало
напоминали настоящих, но копать эти зверюги умели и копали в нужную
сторону. Они прорыли канаву под кораблем до самого люка, а там сразу
полезли вглубь; больше они нужны не были.
Первым делом Олег нашел запасные аккумуляторы, подобрал пистолет,
зарядил и повесил на бок. Потом взялся за регенераторы. Чинить было легко
- все, чего не хватало, создавалось на месте. Но работы было все равно
много...
День четырнадцатый
Корабль уже не лежал, а стоял, нацелившись в зенит, баки были полностью
залиты, все системы отлажены. Работы оставалось совсем немного;
собственно, он мог бы улететь через час. Но вычислителю требовалось время
для расчетов. Олег кончил работу рано и улетел в замок с твердым
намерением отоспаться.
Среди ночи его разбудило ощущение беспокойства. Он забыл закрыть
наружную дверь! Встал, зажег свет и пошел к выходу. Тяжелая плита,
перекрывавшая лестницу, начала плавно поворачиваться, и тут страшный удар
снизу сорвал ее с оси. Из отверстия полезла огромная, в рост человека
многорогая голова, пасть раскрылась, обдав Олега зловонным выдохом. Олег
закричал и рванулся обратно. Он успел закрыть дверь зала и прислонился к
ней, переводя дух, но тут же упал, отброшенный могучим ударом с той
стороны. Потом дверь рухнула вместе с куском стены, в проеме показалась
бессмысленно свирепая морда и метнулась к Олегу. Он схватил со стула пояс
с лазером и помчался к лифту. "Муха" рванулась в небо прямо из колодца.

Замок как будто стал вдвое длиннее. Рядом с ним высилась округлая
металлическая блестящая гора. Она вздрагивала и шевелилась, и замок тоже
шевелился, по нему пробегали черные трещины, крыша раскололась, оттуда
вырвалось пламя, и в нем поднялась почти до вертолета длинная шея, толстая
и блестящая, как ракета на старте; она все вытягивалась, выпрямлялась,
голова с раскрытой пастью тянулась к вертолету... Олег бросил машину в
сторону, и вслед ему из пасти вылетела длинная огненная струя, пронеслась
намного выше "Мухи" и, рассыпавшись, упала вниз, на траву. Трава
загорелась.
...Олег ворвался в кабину корабля и, левой рукой затягивая ремни,
правой включал системы. Теперь надо было ждать пять минут, пока корабль
приготовится к старту. Засветились экраны. На левом зеленая точка
двигалась к кораблю. Олег сразу включил прогрев, хотя еще было рано. Рука
лежала на рычаге тяги, но он ждал, сцепив зубы, потому что корабль не был
готов. Четыре минуты тридцать секунд. Дракон был уже совсем рядом. Олег
дал малую тягу. Из дюз ударило пламя, мгновенно испепелило траву и подняло
пыль. Дракон остановился и выплюнул струю, но она не долетела. Ну,
наконец! Он врубил полную тягу, и корабль рванулся кверху.
День пятнадцатый
В 10:30 бортового времени Олег стартовал к Земле. Он решил идти на
двойной перегрузке все полтора года. Будет плохо, но зато потом будет
Земля. Родина. Планета, где можно видеть сны. Можно не бояться. Может
быть, он встретит Лену. И сделает что-то такое, что докажет ей. Докажет,
что бездумная отвага - не главное. Конечно, жаль, что там, на Земле, он
уже не будет Алисой. Но у него достаточно хорошая голова, чтобы и без
чудес сделать кое-что. Например, вернуться на эту проклятую планету.
Конечно, не одному. Если разгадать тайну чудес, тайну этого хитрого поля и
научиться воспроизводить его... Кстати, этой будущей экспедиции придется
довольно весело. Сперва они встретят огнеплюйного дракона. А потом
придумают своих. Идея! Елки-палки, экран! Самый примитивный
экранчик-давилка. Сеточка на голове, через сеточку - слабый ток.
Какие-нибудь высокочастотные колебания - и проблема решена!
Он так обрадовался, что не сразу услышал сигнал тревоги. Но тут
выключились двигатели, сразу наступила невесомость, кресло спружинило, и
он крепко долбанулся головой в потолок. От потолка его отбросило обратно,
он ухватился за кресло и удержался. Что это? Быстрый взгляд на пульт -
горючее кончилось. И вычислитель отключился - ни одна лампочка не горит.
Да что же это делается? Он рванул дверь приборного отсека - и сразу все
стало ясно. Там было почти пусто. Исчезло все, что он устанавливал при
ремонте. Точнее, то, что он сам создавал, воплощал. Где-то шипел газ,
где-то капало, журчало. Очевидно, корабль уже вышел за пределы магического
поля, и потому все созданное исчезло. Разрушилось, испарилось... И снова,
как пятнадцать дней назад, вспухала на экране желтая планета, готовясь
поглотить разбитый корабль.
День двадцать шестой
Олег проснулся рано и, упершись локтем в подушку, долго глядел на
спящую Лену. Жена... Любимая... Вот она - рядом. Она? Да, она! Настоящая.
Почти... Но это все равно, теперь у него вся жизнь, такая - почти
настоящая.
Лена появилась однажды вечером, потому что он не включил генератор
глушителя. Он теперь, ложась спать, обязательно включал генератор, и ночи
проходили спокойно, без неприятных визитов. Вообще все шло проще. Тогда он
успел заполнить баки перед посадкой и сел нормально. Сразу построил дом,
вырастил лес и траву, провел ручей. Потом слетал к месту первой посадки,
собрал все настоящие детали. Понемногу ремонтировал "Дельту" - по инерции,
потому что полностью восстановить ее он все равно не мог, а на придуманных
деталях далеко не улетишь... В самый первый день сделал сеточку-экран и
генератор. Действовало очень здорово.
А потом появилась Лена. В ту ночь она приснилась ему. Не такая, как в
жизни, а такая, какой ему хотелось бы ее видеть.
Он заснул в кресле перед камином, и ему приснилось, что он спит в
кресле перед камином. Поздний вечер... Лена подходит к нему, гладит по
щеке, говорит: "Алик, вставай, пора спать ложиться!" - и смеется. Он, не
открывая глаз, протягивает руку, привлекает ее к себе. Она сопротивляется,
потом легко присаживается на подлокотник, склоняется к нему, щекочет
длинными ресницами. Сердце сжимается от нежности.
Олег проснулся и открыл глаза. Камин почти погас, и в зале было темно,
но он сразу узнал ее. Он вскочил и зажег свет. Она зажмурилась, закрыла
глаза рукой. Олег ощупал генератор - так и есть, отключен! Он закусил
губу. Пробормотал: "Подожди, Лен, я сейчас проснусь". Что же делать? Что
ей сказать, как объяснить? Ладно, фантазия вывезет...

Ее глаза уже привыкли к свету, она опустила руку и смотрела на него с
улыбкой, но тут ее взгляд изменился, она огляделась - и улыбка стала
растерянной и робкой, а потом совсем пропала.
- Олег... Ведь ты же Олег, да?
- Ну, конечно, Олег, а кто же еще? - почти естественно улыбнулся он.
- Подожди, я ничего не помню, ничего не понимаю... Где это мы? Это ведь
не "Гамма". А почему я в халате? Где все? Что случилось?
- Лена... Ты вот что... Ты сядь, да? А я все по порядку объясню.
Он усадил ее в кресло, сам устроился на ковре, боком, чтоб не все время
глядеть ей в лицо. Она зябко поежилась, подобрала под себя ноги и натянула
на них полу халата.
- Понимаешь, ты заболела на Регуле-4. Подхватила там какую-то дрянь,
вроде летаргии. Эжен ничего не мог сделать, связи с Землей не было, тебя
положили в гибернатор, и ты лежала два месяца, но пульс за это время
уменьшился, еще что-то там стало ухудшаться, и тогда Янсон решил отправить
тебя на Землю. И послал меня.
- А почему тебя?
- Ну... Не знаю, он так решил. И вот мы полетели на "Дельте" - ты
лежала в гибернаторе, а я шел на тройной перегрузке, чтоб поскорей
долететь. Сперва было плохо, а потом я заметил, что пульс у тебя стал
стабильный и вообще показатели улучшились. Наверное, ты в анабиозе
вылечилась. Но тут подвернулась эта планета. Понимаешь, я шел, конечно,
рискованно близко к звезде, но она быстровращающаяся, планет не должно
было быть. А вот - оказалась... От корабля воспоминание осталось... А
потом я обнаружил, что эта планета необычная. Поля, что ли, какие-то. В
общем, осуществляются желания. Вот подумаешь о чем-нибудь - и возникает.
Ну, я сделал дом, тебя туда перенес, настроил гибернатор на пробуждение,
но ты все спала. И вот сейчас проснулась.
- Странно... Я ничего не помню и совсем не чувствую, что болела... Все
очень нормально, только в памяти провал...
- Ну, я не знаю, и никто не знает, это ведь чужая болезнь. Но теперь
уже все хорошо, ты совсем здорова... И еще вот что...
Он встал, отвернулся и неожиданно охрипшим голосом сказал:
- Лена. Я тебя обманул. Я знаю, почему Янсон послал меня. Он знал, что
я... что я тебя люблю... вот и послал, - он повернулся и смотрел на нее в
напряженном ожидании. А она так и сидела, кутаясь в халат, опустив глаза к
полу, а потом подняла голову, и он увидел, что она улыбается.
- Ах, Олег, Олег... Это все знали, кроме меня. Ты ведь мне ничего не
говорил. Ну, может, теперь скажешь?
- ...Алик... Я тебя буду звать Алик, ладно?
- А я тебя как?
- А как ты хочешь?
- Не знаю. Я еще не придумал. По-моему, Лена - лучше всего.
- По-моему, тоже.
- Кстати, Лен, ты вот что... на тебе эту штуку, - он снял сеточку,
отстегнул генератор и передал ей, - нацепи на себя и пореже выключай. А то
напридумываешь чего-нибудь. Я вот, когда первый раз сел, еще до этого
экранчика не додумался, так я уж тут насоздавал...
Он замолчал, сосредоточился и сотворил второй комплект. Лена от
изумления широко раскрыла глаза.
- Слушай, а как ты это делаешь?
- Ну, как... в общем, очень просто. Сосредоточься, представь себе
почетче и поподробнее, захоти сильно - оно и возникнет.
Прохладный душ бил по коже. Олег наклонился и подставил спину.
Приятно... Потом завернулся в махровую простыню, сел на край ванны и
задумался. Итак, он счастлив... И от этой мысли ему стало тоскливо и
тяжело.
День четыреста семьдесят пятый
Сашка уже наелся и уснул. Все-таки он похож больше на Олега -
курносенький, бровки беленькие. Хороший мальчик, спокойный. Только первый
месяц спать не давал, а потом - как отрезало. И вес набирает хорошо. Вот
только он какой-то развитый не по возрасту - пятый месяц, а уже зуб лезет.
Сейчас сосал - так укусил... И вообще, мудрый, видно, парень будет - когда
не спит, все глазеет по сторонам, улыбается, а потом нахмурится, пальцы
считать начинает. Смотрит на каждый по очереди, шевелит, будто загибает...
Не пора ли ему под капор сеточку надевать? Кто их знает, детенышей, когда
они соображать начинают. Надо с Аликом посоветоваться.
Тут Лена услышала тихий звон и рокот лифта. Хлопнула дверь. Теперь,
наверное, он задвигает эту кошмарную плиту - ну да, вот дошел через пол
мягкий толчок. Шагов не слышно - ковер заглушает. Лена считает:
двенадцать, тринадцать, сейчас откроется дверь...
Открылась дверь, и вошел Олег. Наклонился над кроваткой, нежно коснулся
губами румяной щечки. Потом сел рядом с женой, обнял за плечи, прижался
лбом... устало откинулся на подушку.

- Горыныч слониху сожрал. Машу. И саванну зажег. Выгорело до самого
озера. Вот черт никелированный!
- Слушай, ну убей ты его. Никакой ведь пользы от него, кроме вреда.
- Уже. Жалко было сперва - все-таки уникальный зверь. А потом решил:
надо будет - нового сделаю. А до чего живучий оказался - четыре ракеты я в
него всадил, а он еще дрыгался! А серые - тоже еще твари! Пяти минут не
прошло, а они - тут как тут.
- Алик, а может и их?
- Нет, их нельзя. А то твои олешки сразу расплодятся, всю флору съедят,
болеть начнут. Пусть поддерживают биологическое равновесие.
- Какой ты у меня умный, знающий и предусмотрительный!
Пошла на кухню. Олег пошел следом, стал в дверях в любимой позе -
привалившись плечом к косяку, руки в карманах. Смотрел, как она накрывает
на стол. Она осталась такой же стройной и изящной, как и до Сашки, а лицо
стало еще красивей. И она никогда не вспоминала того, что было раньше, до
ее появления здесь. Только иногда они говорили о Земле. Но редко - они
старались не говорить о Земле.
- Да, Лен, а Земля-то нас никогда не услышит - волны не проходят.
- Откуда ты знаешь?
- А я утром запустил "Дельту" на длинную орбиту. Локатор фиксировал ее
до трех тысяч, а потом - как отрезало. Через два часа, когда расстояние
уменьшилось, - пожалуйста, все в порядке. А с корабля, с настоящего
передатчика, сигнал проходил все время.
- Она и сейчас на орбите?
- Да. Я оставил передатчик включенным. Конечно, до Земли он не
достанет, но, может, кто-нибудь будет пролетать. Услышит SOS, сядет и
заберет нас на Землю.
Олег заснул в кресле перед камином. Книжка упала на пол, рука,
свесившаяся через подлокотник, налилась кровью, потемнела, резко
проступили набухшие жилы. "Как он устает!" - подумала Лена. Она выключила
верхний свет и подошла поднять книжку. Олег что-то невнятно пробормотал во
сне, зашевелился и перевернулся на правый бок. Сетка у него на голове
немного сдвинулась, и Лена увидела красные отпечатки там, где проволочки
вдавливались в кожу. "Еще сетка эта ужасная, как он ее терпит?" Она
осторожно сняла сеточку с головы мужа и сунула в карман куртки.
День четыреста семьдесят шестой
Первое, что увидел Олег, выйдя утром на поверхность, был корабль. Его
верхушка сверкала за рощей в лучах поднявшегося солнца. Сначала он не
поверил, но, когда пробежал через рощу и остановился на опушке, корабль
открылся весь - покрытый окалиной, высокий, на трех могучих опорах,
врезавшихся в опаленные камни. Люк был открыт, внизу стояли двое в
скафандрах.
Его заметили. Ждали, повернувшись лицом; один положил правую руку на
пояс. В люке появилась третья фигура.
Метров за двадцать Олег перешел на шаг. Приблизившись, остановился и
тихо сказал:
- Ну, здравствуйте, земляки.
...Капитана Олег узнал. Это был Стил Т.Дэвидсон, командир трех
звездных. Герой Земли. Олег представился:
- Олег Блинов, планетолог. "Регул-Гамма".
- Стил Дэвидсон, командир. "Сириус-Бета".
- Мистер Дэвидсон, я хотел бы побеседовать с вами наедине.
Капитан удивленно приподнял бровь:
- Пожалуйста. Садитесь, прошу.
- Скажите, вы идете на Землю?
- Да.
- Мне нужно на Землю. Мой корабль поврежден.
- Мы видели его на орбите, вашу записку прочли.
- Да... Вы сможете взять меня с собой?
- Конечно, Олег.
- Но, видите ли, Стил, я здесь не один. Со мной жена и ребенок.
- Мы можем взять и их.
- Нет, Стил, они должны остаться. Я не могу сказать вам всего, но...
они не могут улететь отсюда.
- Вы не боитесь оставить их на планете?
- Нет, здесь безопасно, они хорошо устроены. Вы сами увидите. Но взять
я их не могу. И объяснить вам подробнее тоже не могу...
- Вы не находите, Олег, что это звучит странно?
- Конечно, Стил, но я больше ничего не могу вам сказать.
- Ну хорошо. А что вы скажете им?
- Я скажу, что вы идете на Сириус, что вы дадите о нас знать на Землю,
что за нами пришлют корабль. Я улечу с вами, но они не будут знать об
этом. А потом я вернусь за ними.

- Так... А что я скажу команде?
- То же самое. Или что сочтете нужным. А теперь, - Олег встал, - прошу
вас и весь экипаж посетить мой дом. Да, здесь можно ходить без скафандров.
Планета абсолютно безопасна - в смысле атмосферы и микроорганизмов.
Бластеры на всякий случай возьмите.
Обед прошел очень хорошо. Американцы хвалили все - и дом, и стол, и
хозяев, особенно хозяйку. С удовольствием возились с Сашкой - таскали его
на руках, пели непонятные песенки, а он весело гукал и таращил глаза.
- А теперь, - Дэвидсон встал, - нам пора. Завтра, в восемнадцать часов
бортового времени, мы стартуем.
- Мы придем, - сказал Олег. - А сейчас я провожу вас до корабля.
Олег чувствовал себя негодяем. Необходимость расстаться с Леной и
Сашкой угнетала его. В нем боролись два желания: вернуться на Землю, жить,
как все люди, и навсегда забыть о страхе или остаться здесь, с любимыми
людьми, на планете, где он научился быть властелином, но все равно
оставался рабом - рабом своего страха. Вернуться - и стать человеком. И
быть одиноким. Или остаться с любимыми людьми. Но разве они люди? Они
ненастоящие. Он сам их создал. А Сашка? Он настоящий или нет? Или
наполовину? Улететь - и предать. Пусть ненастоящих, но любимых. И любящих.
Или остаться честным перед ними и собой - и остаться здесь навсегда, и всю
жизнь тосковать по голубому небу и настоящим людям. И ненавидеть этих...
День четыреста семьдесят седьмой
Они уже попрощались с американцами и отошли подальше, к опушке рощи.
Лена держала на руках спящего Сашку, Олег взглянул на них и вдруг понял,
что ничего ему не хочется так сильно, как остаться здесь, с ними. Но он
тут же подавил в себе эту мысль и сказал:
- Лен, подожди немного, я забыл одну штуку. Сейчас смотаюсь на корабль
и вернусь, это всего десять-пятнадцать минут.
Он даже не поцеловал их на прощание.
В шлюзе "Сириуса" он остановился, упершись рукой в стену, зажмурился,
прикрыл глаза ладонью. Сосредоточился. Постоял так несколько секунд.
Открыл глаза. Рядом с ним стоял, упираясь рукой в стену, человек в
потертом комбинезоне. Вот он поднял голову, посмотрел направо, потом
налево - и повернулся, стал, глядя на него.
- Олег, - тихо сказал Олег, - это ты... или я? Черт, как обращаться к
самому себе?
- Да, Олег, это я. В смысле ты.
- Ты ведь все знаешь, все понимаешь?..
- Да, я все знаю, все понимаю.
- Ты сделаешь все как надо. И еще: я создал тебя не совсем таким, как я
сам. Ты лучше. Честней, смелей... Ведь ты же любишь их, верно? И для тебя
не будет проблемы - уйти или остаться.
- Все верно, Олег. Не бойся. Счастливо!
- И тебе... Ну - давай!
Они крепко обняли друг друга и поцеловались. Потом двойник повернулся и
быстро выпрыгнул через люк. Дверца захлопнулась.
Олег, тяжело дыша после бега, стоял рядом с Леной и смотрел на корабль.
На обратном пути он сам нес Сашку, в который раз поражаясь, какой он
теплый.
Олег попросил Дэвидсона найти "Дельту". Он хотел забрать свой скафандр
и кое-что из мелочей. Они стартовали к Земле в три часа, а в 3:25 Олег
вылетел из койки и увидел, как тают в черноте космоса стены каюты. Он
успел захлопнуть щиток гермошлема и какое-то время летел, сдерживая
дыхание, а звездное небо кувыркалось вокруг него.
"Все - мираж! Все! Теперь уже все! И пусть, пусть, так мне и надо,
пусть!" - шептал он в отчаянии. "Ну что ж, наверное, пора умирать", -
сказал он себе и потянулся рукой к замку шлема. Но тут навалился страх
смерти - безобразный, огромный и бесконечный, как космос. Вращая руками,
он сориентировал тело и включил ранцевый двигатель.
День четыреста семьдесят восьмой
Олег встал рано утром, когда на небе только начали светиться самые
высокие облака. Роща была затянута дымкой, и роса блестела на сизой траве.
Олег с удовольствием осматривал новый дом. Полуметровые бревна сруба
заросли мхом, нависала над сверкающими окнами мохнатая тростниковая крыша.
В гнезде на высокой печной трубе возились аисты...
И тут ему показалось, что над трубой мелькнул светлый дымок. Откуда?
Никто не топил... Но, присмотревшись, он понял свою ошибку. Это был не
дымок. Где-то далеко медленно опускался парашют. "Кому-то не повезло", -
подумал он и бросился к вертолету.
Когда Олег подлетел, человек уже успел погасить парашют и возился с
лямками. Он был в скафандре и шлеме и стоял спиной, поэтому Олег узнал его
не сразу. Он выскочил из кабины и остановился в растерянности:
- Это ты? Откуда? Ты же улетел... Или ты третий?

- Улетел! Кой черт!.. Все мираж... Ничего, ничего здесь нет настоящего,
кроме меня, идиота. Поверил, кретин... Миражи, ублюдки, создания, такие,
как ты и она!
Олег стоял, опустив руки, не находя слов, а тот, снова отвернувшись и
склонившись над парашютом, замолчал. Потом замер, как будто ему пришла в
голову неожиданная мысль, и глухим, каким-то чужим голосом сказал:
- Ты уж извини меня, но я не третий. Я первый. И единственный!
Он резко повернулся, взметнул руку с пистолетом, и Олегу прямо в глаза
ударила ослепительно алая звезда.
Ветер унес пепел, но обгорелые кости остались. Их пришлось закопать.
Когда он посадил вертолет во дворе, Лена еще спала. Он потихоньку
прошел в ванную и долго отмывал руки горячей водой. Ему все казалось, что
на ладонях песок и зола, и он продолжал тереть руки щеткой и мылом и думал
о том, что проживет еще много лет и каждый день будет пытаться смыть с рук
песок к золу...
Эрнест Маринин.
Искатели удовольствий

---

Сборник "НФ-30".
OCR & spellcheck by HarryFan, 23 August 2000

---

Я подсек. Уклейка вылетела из воды, промелькнула серебряной искрой и
шлепнулась в траву. Я поймал ее, вытащил крючок из верхней губы, пустил
добычу ведерко и накрыл сверху листом лопуха - чтобы она не выпрыгнула и
чтобы не так быстро грелась вода.
И тут за спиной у меня раздался вопрос:
- Вы ее будете есть?
"Что он имеет в виду? Что несолидно такую мелочь ловить? А кому какое
дело? Ловлю для отдыха, для удовольствия. Нервы успокаиваю. Или он
считает, что нехорошо ловить ради удовольствия? А кто вы, простите, такой,
чтобы задавать вопросы?"
Я поднял голову и посмотрел на него. Было на что.
С первого взгляда - человек как человек: небольшого росточка,
худощавый, но крепкий, джинсы затерты до нужной степени, короткая курточка
с металлическими пуговицами, с верхней пуговки цацка свисает, вроде
вишенки, кепочка какая-то непривычная - а кого сейчас удивишь непривычной
кепочкой? Загорелый до оранжевости, выбрит чисто, - но вот глаза...
Глаза у него были большие, круглые, сплошь ровного янтарного цвета, без
белка, и с длинными горизонтальными щелями-зрачками. А уши громадные,
почти прозрачные, распяленные на тонких косточках, как спинной плавник у
ерша. Эти плавники были аккуратно развернуты в мою сторону.
Вид его меня поразил: не был этот тип ни страшным, ни противным, ни
смешным, а был он просто вылитый инопланетянин.
Я машинально поправил очки и, наконец, закрыл рот. Очевидно, выражение
моего лица было красноречивым, потому что он сказал:
- Очень прошу вас не пугаться и не удивляться моему внешнему виду.
Понимаю, что выгляжу непривычно, но именно таков облик жителей нашей
планеты, входящей в звездную систему, истинное название которой вам ничего
не скажет, а принятое здесь обозначение мне, к сожалению, неизвестно.
Говорил он, приоткрывая рот и старательно артикулируя коричневыми
губами. Акцент диковинный, в ударении ошибки, но тем не менее речь вполне
внятная и грамотная.
- Еще раз извините, что отвлек вас от вашего занятия, но я любопытен и
хочу понять его смысл. Насколько можно догадаться, вы с помощью этого
приспособления добываете себе на пропитание представителей местной фауны.
Ответьте, так ли это? И не лишит ли вас беседа со мной плодов этого
процесса?
Я откашлялся и объяснил, что сущность моего занятия он понял верно, но
вообще оно давно утратило первоначальный смысл и сохраняется лишь как
старый обычай, дающий не столько пропитание, сколько удовольствие и
развлечение. Его это очень обрадовало.
- Меня окрыляет ваш ответ. Он приводит к заключению, что местные
разумные существа уже достигли высот истинного интеллекта и действуют не
столько для удовлетворения примитивных биологических потребностей, сколько
ради потребностей-излишеств: любопытства, развлечения, удовольствий.
Например, наша разумная раса давно исключила добывание пищи из числа
насущных проблем, главное наше занятие - поиски именно развлечения и
удовольствий.
- А кто же вас кормит?
- Мы перестроили свои организмы и непосредственно из окружающего
пространства усваиваем энергию - световую, тепловую, электромагнитную в
широком диапазоне частот, а также лучи, которых вы, очевидно, еще не
знаете. Впрочем, я не разбираюсь в природе излучений, в различаю их просто
на вкус.

Я попробовал представить себе вкус ультрафиолета, радиоволн и тех
неизвестных лучей - и вздохнул.
- Так вы не будете ее есть? А кто будет ее есть?
- Костя, - улыбнулся я.
- Он вождь или старейшина? Или кто?
- Он - кот. Это такое животное. Немного позже вы его увидите. Он всегда
приходит сюда, когда я ловлю рыбу.
- Он - священное животное? Он символ бога?
- Нет, - серьезно объяснил я. - Он рыжее животное, наглое и
бессовестное, но очень теплое на ощупь, особенно зимними вечерами.
- Когда он съест много таких животных, - щелеглазый показал на ведерко,
- вы его убьете и съедите?
- Нет, я не буду его убивать и есть.
- Ах да, вы ведь сказали, что он нужен, чтобы согревать тело зимними
вечерами. Очевидно, зимние вечера - это такое время, когда холодно и тело
нуждается в согревании?
- Ну, в общем, так, - согласился я.
Наверное, это выглядело дико: вот сижу я на берегу речушки, солнце,
зеркальная вода, с писком носятся ласточки, листья шелестят, а я
рассказываю нелепому ершеухому инопланетянину про кошек. Ершеухому и
щелеглазому, с такими нестандартными представлениями о критериях
разумности.
- Послушайте, - спросил я, - а какова цель вашего визита на нашу
планету? Вы исследователь, дипломат, турист?
Он вежливо заметил, что охотно ответит на все вопросы, но ему неловко
отрывать меня от моего занятия, и если ловля речных животных может быть
совмещена с беседой, то он будет очень рад. Кроме того, он бы хотел
дождаться упомянутого кота Кости и насладиться зрелищем поедания вот этой
рыбы, а также других рыб, если я их поймаю. Я взглянул на часы и
согласился, потому что Костя, конечно, не удовлетворится одной уклейкой,
времени же у меня оставалось всего часа полтора, а там пора будет
предстать пред Журавликины очи и поглядеть, как он управился с заданием.
- Ладно, - сказал я. - Садитесь вот тут на травке, смотрите на поплавок
и будем разговаривать, только потихоньку, а то рыба боится, когда шумят.
Я закинул удочку, присел рядом с новым знакомым и спросил, как его
зовут. Ершеухого звали Кмых. Я сказал, что меня зовут Павлом, и продолжил:
- Так вот, уважаемый Кмых, я хотел бы знать цель вашей миссии. Если она
не вызовет у меня протеста, я смогу помочь вам куда больше, чем сообщая
отрывочную информацию об ужении рыбы, вкусе котов и прочих мелочах.
- Да-да, конечно, Павел, вы вправе спросить о моих целях, ведь
любопытство - лучшая черта истинного разума. С удовольствием отвечу: я
турист. Единственная цель моего прибытия на вашу симпатичную планету -
удовлетворение любопытства. Я уже видел закаты и облака, они весьма
красивы и превосходят явления такого рода, наблюдаемые на иных планетах.
Кроме того, я видел водопады, ручьи, реки, океаны, пороги, пруды,
бассейны, отстойники - все это чрезвычайно впечатляющее зрелище, так как
обилие воды очень большая редкость во Вселенной.
- Простите, Кмых, - сказал я, перебросив удочку: течение втащило
поплавок в ряску, и он слишком долго стоял там неподвижно. - Ну посмотрите
вы тут все, вернетесь домой и расскажете, что где-то есть симпатичная
планета Земля и на ней можно увидеть закаты и океаны - верно я понимаю
ваши намерения?
- Нет, - удивленно ответил он. - Зачем мне возвращаться домой? Я там
уже видел все красивое и интересное. Зачем же мне возвращаться, когда во
Вселенной еще столько планет, спутников, астероидов, все они симпатичны
по-своему, везде можно увидеть что-нибудь новое, чего нет ни в одном
другом месте.
- А-а, - догадался я, - понятно, вы поддерживаете связь со своей
планетой и передаете сведения, не затрачивая времени на перелеты туда и
обратно, так?
- Да нет, - возразил он. - Во-первых, если бы я захотел вернуться, на
это не нужно времени, потому что вот здесь у меня, - он коснулся
цацки-вишенки, висевшей на пуговице, - имеется выклю... выключатор
пространства и времени, с его помощью я могу мгновенно оказаться на своей
планете, вот так...
Он чуть повернул вишенку - и исчез. А секунд через пять возник на
прежнем месте и вручил мне прозрачный зеленый камешек.
- Возьмите, это камень с моей планеты. Я принес его для вас, Павел.
Турист должен дарить сувениры. Это - сувенир.
- Спасибо, - сказал я, улыбнулся, сорвал ромашку и протянул ему. - А
это - вам, Кмых. Это ненадолго, но красиво.
- Во-вторых, - сказал он, и я сразу не понял, в каких вторых, но потом
вспомнил, что он отвечает на мой вопрос о связи с родной планетой, - я
ведь сказал, что я не исследователь, в турист, я не собираю сведения для
какого-либо сведениехранилища, я собираю впечатления для себя. Потому мне
нет нужды устанавливать связь.

- Ну хорошо, - согласился я. - Но вот в конце концов вы возвращаетесь
из путешествия, отдохнувший, обогащенный впечатлениями, и снова
занимаетесь своим делом, верно? Не могли бы вы рассказать мне о своей
профессии, месте в обществе?..
- Не мог бы, - ответил он так же спокойно и дружелюбно. - У меня нет
дела, профессии или, как вы выразились, места в обществе, и я даже с
трудом догадываюсь, что вы имеете а виду.
- Простите, - растерянно сказал я. - Но что же вы делаете, если вы
ничего не делаете?
- Я же объяснил вам, - принялся втолковывать он, - я турист. Я
перемещаюсь по Вселенной и любуюсь разными местами. Удовлетворяю свое
любопытство, получаю удовольствие, развлекаюсь.
Удочка выпала у меня из рук, я оторопело смотрел на него, ничего не
понимая, а он смотрел на меня и, кажется, не мог понять моего недоумения.
Но потом он что-то сообразил.
- Ах, ну да, ваше слово "делать" имеет разные значения, его старое,
давно забытое у нас содержание - что-то изготовлять, так? Но нам не надо
ничего изготовлять, мы потребляем чистую энергию, наш организм имеет
замкнутый цикл, а те его частицы, которые со временем разрушаются из-за
радиоактивного распада или под воздействием космических лучей, очень легко
пополнять за счет корпускул, испускаемых звездами, космической пыли, это
так просто...
- Верно, - протянул я, - и вправду вам ничего не надо изготовлять. Но
можно создавать что-то новое, придумывать, изобретать. Вот хотя бы этот,
как вы выражаетесь, выключатор... - его ведь раньше не было, кто-то его
придумал, сделал, дал вам...
- Не дал, - возразил он. - Я его сорвал. Они растут у нас, как здесь -
вот это, - он показал на куст волчьей ягоды. - Я думал, это тоже какое-то
полезное устройство...
- Нет, - вздохнул я, - не полезное. Оно ни вредное, ни полезное, растет
- и все... Ну ладно, ваши выключаторы растут на кустиках. И что, всегда
росли? Вряд ли. Если это дикое растение, то оно должно пройти свой
жизненный цикл, сработать, выключить пространство-время и выбросить семена
где-то в другом мире. Тогда и у нас на Земле росли бы эти... выключаторы.
Нет, наверняка кто-то их когда-то придумал и вывел в виде растений.
- Возможно, - согласился он, - но я об этом ничего не знаю.
- А раз возможно, вы и сами могли бы придумать что-нибудь симпатичное,
вроде этого выключатора.
- Зачем? - не помял он. - Ведь он уже есть, выключатор. Зачем его снова
придумывать?
- Ну не его, что-нибудь другое, чего еще нет, понимаете?
- Не понимаю, - честно признался он. - Как можно придумать то, чего
нет?
- Вот, - я попробовал на ходу найти пример, - скажем, эта одежда. Что,
вы в такой одежде ходите у себя на планете?
- Нет, это я позаимствовал здесь, чтобы меньше выделяться среди местных
жителей.
Я не стал выяснять подробности действия, которое он обозначал словом
"позаимствовать", и продолжал развивать свою мысль.
- Так вот, одежда. У вас ее раньше не было, вы здесь увидели и...
позаимствовали. А там, дома, разве вам не нужна одежда?
- Зачем? - с недоумением спросил он.
- Чтобы согреться, если холодно. Скажем, зимними вечерами.
- О, но ведь это можно сделать гораздо проще - напитаться энергией из
окружающей среды, например лучами солнца.
- Какое же солнце зимним вечером? - ехидно спросил я.
- А выключатор? Вы переноситесь туда, где есть солнце, напитываетесь и
возвращаетесь, если хотите. Хотя зачем возвращаться туда, где холодно,
если можно быть там, где тепло?!
Ничем его не пронять. Я замолчал и закинул удочку. Почти сразу поставок
решительно полез в глубину, я сердито рванул удилище и вышвырнул на берег
крупную плотву, Она едва поместилась в ведерке. Я поторопился снова
забросить, а Кмых присел возле ведра и, приподняв лопух, рассматривал
рыбу. Я немного успокоился и придумал новый вопрос.
- Скажите, Кмых, но ведь к семье вы иногда возвращаетесь?
- К семье? А что это такое - семья?
- Ну, ваши родители, братья, сестры, жена, дети.
- Простите, я давно зафиксировал в памяти все эти слова, но смысла их
не знаю.
- Это надо же! Слушайте, а как вы появились на свет?
- Как все - вырос.
- Что, на кустике?
- На кустике? Как, разве разумные существа могут вырастать на кустике?
Никогда такого не видел!
- Я тоже не видел, - вздохнув я. - И, по-моему, такого не бывает. Но
раз у вас на кустиках растут выключаторы, то, может, вы и сами так...

- Не-ет, - протянул он, - ну кто же вырастает на кустике? Все вырастают
в вырас... выращаторе.
- А что такое выращатор? Это растение или устройство?
- Это большое дерево, но оно еще и устройство, чтобы выращивать
разумных.
- Ага, на кустиках, значит, нельзя, а на дереве можно. Чудесно. А как
же вырастают разумные? В виде ягод, орехов, листьев?
- Нет, разумные вырастают в виде разумных, только меньшего размера. Они
вылупляются из яйца совсем маленькими, попадают в питательный мешок
выращатора и там растут, пока не начнут сами усваивать энергию, а потом
выходят из питательного мешка и живут уже самостоятельно.
- Значит, вы вылупляетесь из яиц! А кто их откладывает?
- Ну конечно самки.
- А почему же вы говорите, что не знаете смысла слова "жена"?
- Потому что я действительно его не знаю.
- Ну хорошо: мы называем женами тех, которых мы любим, с кем вместе
живем и которые рожают нам детей.
- Как интересно! А зачем вы это делаете? Зачем вам дети?
Я открыл рот и снова закрыл. Перевел дух и попробовал объяснить. Он
слушал, навострив свои ершистые локаторы, и покачивал головой, будто не
верил ни единому моему слову. Под конец я выдохся и смог только спросить:
- Неужели же у вас все настолько отличается?
- А как же! - радостно вскричал он. - У нас нет никаких таких хлопот.
Мы, самцы, к этому вообще непричастны, а самки несут яйца время от
времени, когда неумеренно потребляют ультрафиолет. Излишки излучения
накапливаются в яйце, а потом самка откладывает его в выращатор. Это очень
простой естественный процесс, он идет сам собой, без наших пожеланий или
возражений.
- Положим. Но вот существо вышло из питательного мешка - его ведь надо
воспитать? Научить ходить, разговаривать, вести себя среди людей. Потом
уже - остальному. Как я понял из разговора, вы мыслите, имеете какие-то
идеалы, по крайней мере понятия о красоте и об истинном величии разума...
- Но мы все это узнаем в выращаторе, нам ничего не надо изучать, мы все
и так знаем и умеем.
- Подождите, - пробормотал я. - Мне надо подумать...
- Конечно, думайте, - разрешил он, - но лучше б вы ловили рыб, чтобы
потом их съел кот Костя. А почему его так долго нет?
- Что? - рассеянно спросил я. - Ах, Костя... Я думаю, он уже пришел, но
стесняется вас и потому сидит где-нибудь в кустах. Костя! Костя, не бойся,
иди сюда!
В траве зашуршало, потом из-под ближайшего куста раздалось
вопросительное "Мыр-р-р?"
- Иди сюда, рыжук, иди, животное, хищник ты этакий...
Кот вылез из травы, брезгливо отряхнул лапу и устремился к ведру. Был
он, на мой взгляд, очень красив: тонкий, рыжий, с длинной шеей и маленькой
головкой. Громадные треугольные уши просвечивали ничуть не хуже, чем у
моего неземного приятеля. Костя остановился у ведерка, потянул носом и
требовательно заявил: "Ма-а-аву!"
Я кинул ему уклейку. Кот покосился на постороннего Кмыха, потом
решительно уселся перед рыбешкой, умостил ее поудобнее и с хрустом вгрызся
в добычу. Бока его возбужденно раздувались, он урчал, как компрессор.
Инопланетянин Кмых присел перед котом, рот у него приоткрылся,
горизонтальные щелочки зрачков расширились. Он глубоко вздыхал и шевелил
ушами.
- Ах, как мне нравится, когда кто-нибудь что-нибудь ест! Или
кого-нибудь! Это такое редкое зрелище! Это такое неописуемое удовольствие!
- Кажется, вам не хватает доброго старого обычая - поесть с аппетитом,
- осторожно заметил я. - Конечно, энергия - штука калорийная, но брюхо ею
не набьешь. Так всегда в жизни: что-то приобретаешь, но одновременно
что-то теряешь.
- Как вы сказали? - Кмых с интересом поднял голову. - Какая свежая
мысль! Как прекрасно сформулировано! Знаете, так редко приходится слышать
свежие мысли...
- Не удивительно, - пожал я плечами. - Ведь все мысли вложены а вас
заранее, пока вы зреете в выращаторе. Откуда же свежим взяться? Тем более
что вы и не общаетесь ни с кем из своих...
- А что толку общаться со своими? У всех такие же мысли, - все ведь
тоже из выращатора, так зачем общаться?
- Действительно... Слушайте, а зачем вы вообще живете?
- Чтобы получать удовольствие, - серьезно объяснил Кмых.
- Ну, ладно, - сказал я вслух. - Вот вы живете, получаете удовольствия,
а что потом? Ведь не вечно вы живете? Или...
- Не вечно, - охотно отозвался Кмых. - Мы умираем. Живем, потребляем
энергию, расходуем ее, но к старости расход уменьшается, энергия
накапливается в организме, от этого острота удовольствий возрастает, и
когда она достигает наивысшего уровня, мы взрываемся, полностью переходим
в энергию, в лучи...

Кот доел уклейку, потянулся и начал тереться боком о мою ногу, ходить
вокруг нее, обметать меня хвостом - намекал, мол, дай еще рыбку. Я почесал
его за ухом, он блаженно заурчал и зажмурился, но тут же заныл квелым
голосом попрошайки. Пришлось дать ему и плотву. Кот просто ошалел от
счастья, схватил рыбу и утащил под куст. Кмых на четвереньках последовал
за ним, чтобы не упустить ни крохи великолепного зрелища. Кот жрал плотву
и урчал от удовольствия. Кмых пожирал его глазами, не урчал, правда, но
его уши от удовольствия светились... Все хорошее быстролетно - плотва
кончилась, кот сунулся ко мне за добавкой, я показал ему пустое ведро, он
взглянул с презрением, разочарованно муркнул и исчез в кустах.
Кмых встал на ноги, вздохнул и сказал, что ему тоже пора: рыбу я,
видно, ловить уже не буду, а если и буду, то есть не стену, а кот, который
мог бы есть, уже ушел, так что делать ему, Кмыху, здесь нечего.
Но мне не хотелось отпускать его.
- Послушайте, я у вас так много спрашивал, вы мне все подробно
объяснили, я полностью представил себе вашу жизнь, даже уяснил смысл
вашего существования. А теперь хочу ответить вам тем же. Вы позволите?
- Да-да, - моментально согласился он, - конечно! В беседе с вами я
обнаружил, что слушать - это тоже любопытно, тоже удовольствие, особенно
когда вы произносите свежие мысли.
- Ну, спасибо, - сказал я и присел рядом. - Я учитель. Мы растем
медленно, выращаторов у нас нет, поэтому приходится учиться у других
людей. Вот мои школьники учатся у меня и у других учителей. Я учу их
математике - это искусство описывать мир с помощью чисел. Другие учат
языку, то есть умению общаться с себе подобными, а также астрономии,
физике, биологии - это науки о мире, в котором мы живем. Очень важная
наука история: рассказ о том, как мы жили раньше, какие совершали ошибки,
какие одерживали победы над своим несовершенством. Но главное - мы учим их
быть людьми к стараемся, чтобы они стали лучше, чем мы сами. И когда
удается их чему-то научить, мы получаем очень большое удовольствие...
Кмых слушал очень внимательно. Когда я замолчал, он спросил:
- А они получают от всего этого удовольствие?
Кривить душой не хотелось, и я ответил честно:
- Кто как. - Но потом подумал немного и вполне искренне добавил: - Но в
конечном счете - да.
Кмых думал. Видно, это было непривычное напряжение, он морщился,
гримасничал, наконец что-то сформулировал для себя и спросил - с большим
недоверием:
- Значит, вы им причиняете удовольствие и от этого получаете
удовольствие сами?
- Да! - с глубокой убежденностью отозвался я.
- И это - большое удовольствие?
- Очень!
- И все большие люди учат маленьких людей и получают от этого
удовольствие?
- Учат не все. У большинства другие занятия, но и они получают
удовольствие, особенно когда сделают для других что-то такое, чего раньше
не было или чего раньше никто не мог сделать, отчего всем окружающим
станет лучше.
- Значит, - сделал заключение Кмых, - и у вас смысл жизни - получать
удовольствие?
Я задумался и честно ответил:
- Не знаю. Мы еще, наверное, не поняли, в чем смысл нашего
существования. Но когда-нибудь поймем, потому что учимся и понемногу
становимся умнее. Пока что мы научились понимать смысл жизни конкретного
человека. Вот смысл моей жизни - делать других лучше, чем они были раньше.
- Делаете ли вы кого-нибудь лучшим сейчас?
- Сейчас? - я усмехнулся. - Похоже, я пытаюсь сделать лучшим вас,
уважаемый Кмых.
- Но разве мне надо стать лучше? Разве я нехорош?
- Ну, я слишком мало знаю вас, чтобы ответить на этот вопрос. Но
скажите: вот вы узнали, что можно получать удовольствие, доставляя его
другим. Разве не расширился круг ваших представлений об удовольствиях?
Разве вы не стали богаче от этого?
Кмых добросовестно подумал и ответил:
- Я еще не знаю, как получить удовольствие, доставляя его другим. Но
если научусь, то смогу значительно разнообразить удовольствия. Тогда я
стену лучше?
- Не всегда человек становится лучше, научившись расширять круг своих
удовольствий. Но если он делает это, радуя других, то, пожалуй, все-таки
станет лучше.
- Я попробую. Это доставит вам удовольствие?
- Да! - с чувством отозвался я.
- Тогда я обязательно попробую. А пока вернусь к своему вопросу. Кого
же вы делаете лучшим сейчас? Я не в счет, я здесь проездом...

- Понятно, - кивнул я. - Вообще-то сейчас дети не учатся, я могу
отдыхать. Но есть на свете такой человек Толя Журавлик - неплохой человек,
но ему очень надо стать лучше. Понимаете, он не умеет решать задачи о
бассейнах с двумя трубами. Наверное, вы этого тоже не умеете, и потому вам
непонятно, о чем речь, но для вас это не обязательно, да и не в трубах
дело. А дело в том, что Толя Журавлик очень застенчивый и нерешительный,
он не верит в свои силы и боится что-то сделать неправильно, а потому не
делает никак. Мне очень важно, чтобы он догадался сам, как решать задачи
про бассейн, тогда появится уверенность в себе, он не будет бояться
пробовать - и сможет научиться многому, и многое сделает в жизни. Поэтому
сегодня Топя Журавлик - цель и смысл моей жизни. И если я его научу, то
это будет очень большое удовольствие...
- Вам хорошо, - совсем уж завистливо вздохнул Кмых. - У вас есть
Журавлик. А мне такого где взять?
- А вы поищите. Отправляйтесь сейчас на родную планету, сядьте возле
выращатора, подождите, пока оттуда выйдет маленький человек, и попробуйте
рассказать ему про этот мир, про то, сколько в нем удовольствий, какие они
все разные, и что самое большое удовольствие - то, которое доставляешь
другому. Если постараетесь, то обязательно найдете своего Журавлика - там,
у себя в небе...
Он был доверчив и впечатлителен, как ребенок, этот ершеухий Кмых,
искатель удовольствий. Он с готовностью вскочил на ноги и торопливо
проговорил:
- Простите, что покидаю вас, но спешу воспользоваться вашим советом.
Мне очень хочется поскорее найти своего Журавлика!
Повернул вишенку-выключатор и исчез.
И мне пора было собираться. Толя, наверное, уже решил задачку про
бассейн. Сегодня он обязательно должен разобраться. Небось, сидит сейчас
во дворе, играет с лохматым дворян-терьером Митрохой, а когда я приду,
заметит меня не сразу, наконец посмотрит снисходительно и бросит между
прочим, что задачка была ерундовая, может показать, если интересно...
И тут меня ошарашило. Господи, раз в жизни повезло - Контакт! - а я
скатился в рутину своих педагогических штучек и сходу принялся воспитывать
Пришельца, даже не расспросив толком... Ну что я людям скажу? Ученым?
Я швырнул удочку наземь и в отчаянии завопил:
- Кмых! Погодите! Вернитесь! Я забыл...
И Кмых вывалился из воздуха - радостный, с надеждой в очах - и начал
допытываться:
- Вы меня звали, Павел, да? Вы хотели что-то сказать? Вы придумали для
меня еще какое-нибудь удовольствие?
- Нет, Кмых, я только хотел узнать, далеко ли ваша планета...
Взор его погас, лицо вытянулось, но он вежливо ответил:
- Нет, рядом. Полторы секунды выключатором против часовой стрелки и
снизу вверх.
- Вы хоть на небе можете показать?
Он пожал плечами. Я задал другой вопрос:
- А как устроен выключатор?
- Не знаю. Он это... на кустике растет.
- Ну хорошо... А как вы усваиваете энергию?
- Очень хорошо! Когда чувствую потребность - это такое внутреннее
ощущение, - поворачиваю приемники, - он показал на уши, - к солнцу и
начинаю потреблять.
- Но что происходит при этом в организме?
- Становится хорошо: легко, тепло...
- А какие процессы идут при этом? Химические, физические...
- Я не знаю... - Он был явно огорчен, и я понял, что больше не надо его
мучить, он ведь даже не троечник, из которого можно выдавить какие-то
воспоминания...
- Спасибо, Кмых, - сказал я. - Извините, что отвлек.
- Пожалуйста, - по-прежнему вежливо сказал он, крутанул выключатор и -
растаял.
Я вздохнул и закурил внеочередную сигарету. Да, немного я ученым
расскажу. Печально. Но не особенно. Почему-то я не очень огорчался. Не
потому ли, что изучать - это не моя профессия? Моя профессия - учить...
Я поднял удочки и по теплой пыльной тропинке зашагал к себе домой, где
ждал меня Толя Журавлик, сидя во дворе в обнимку с собакой...
Эрнест Маринин.
Свой жанр

---

"Знание - сила", 1983, N 5.
OCR & spellcheck by HarryFan, 31 July 2000

---

Свет начал меркнуть, униформисты скрылись за бархатным занавесом, стало
почти темно. Голос шпрехшталмейстера объявил:
- Юрий Дедичев.
Просто имя и фамилия - без титулов, без жанра, без затяжного вздоха и
положенной истеричности - без продажи, как говорят в цирке. "Странно, -
подумал Саврасов. - Даже фамилия не парадная. Или это прием? Ладно,
поглядим..."
Узкий луч прожектора-пистолета протянулся к форгангу, занавес
раздвинулся, и в круге света возник артист. На нем обычный костюм мима -
гладкое черное трико без украшений. Только белый воротничок подчеркивал
смуглость лица - спокойного, сосредоточенного лица, какое бывает у
занятого делом человека.
Артист занят делом - он несет воздушный шарик. Большой, голубой, с
намалеванной наивной рожицей, очень круглый, завязанный толстой желтой
ниткой. Конец нитки, хорошо заметный на фоне черного трико, свисал
свободно. Дедичев нес шарик двумя руками, бережно поддерживая его с боков
и чуть снизу растопыренными пальцами, лицо было серьезно, глаза устремлены
на ношу.
В центре арены он остановился - и шарик начал плавно поворачиваться у
него в руках. Пальцы артиста не двигались, неподвижно было лицо с
проступившими желваками, губы крепко сжаты. Он даже не дышал - застыла,
поднявшись, грудь, замерли рельефные мышцы живота под облегающим трико, Он
весь напряжен, как атлет, оторвавший на мгновение от земли платформу с
двумя быками, - а шарик вращался, постепенно разгоняясь. Замелькали глаза,
уши, нос... Скорость росла. Дедичев перевел дух и улыбнулся простой
радостной улыбкой, не для публики, а для себя - было так тяжело раскрутить
эту ушастую-глазастую башку, а теперь вышло - здорово!
Только тут вступил оркестр, негромко и мягко.
Все это довольно легко сыграть, подумал Саврасов, я тоже мог бы... и
сразу одернул себя. Ну зачем так? Парень работает, еще не ясно, что он
покажет. Пока все неплохо. Это я просто сердит на него, а так нельзя...
Дедичев, уже свободный и раскованный, выпрямился, плавно поднял шарик
над головой, поворачивая вслед светящееся легкой улыбкой лицо... Он весь
вытянулся, сблизил руки, ладони выгнулись, обтекая скользящую сферу. Вот
он стал переступать, как танцовщик, на кончиках пальцев, поворачиваясь за
шариком. И тут зал увидел, что шарик не касается рук!
Музыка в этот момент почти смолкла, по рядам пронесся вздох - и
взорвались аплодисменты. Вспыхнул свет, радостно загремел оркестр. Дедичев
чуть вывернул левую ладонь, так что она одна держала теперь его невесомую
ношу, а правой рукой помахал зрителям. Он все еще улыбался, видно было,
что он доволен собой и радуется вместе с залом.
Левая рука сделала толкающее движение, шарик всплыл чуть выше, а правая
ладонь свободно прошла под ним - смотрите, все без обмана, никаких
невидимых палочек-ниточек!
Снова грохнули аплодисменты. Артист кивнул, остановил рукой шум -
погодите, мол, дальше глядите! - и начал издали как бы поглаживать шарик
снизу вверх, и тот завертелся вокруг второй оси, теперь глаза и уши
выписывали запутанные восьмерки, желтый хвостик мотался из стороны в
сторону, норовя достать расшалившегося артиста, но Дедичев ловко
увертывался от нитки. Желтый хвостик разгневался не на шутку, он уже не
мотался, а хлестал, артисту пришлось туго, он приседал, делал глубокие
нырки из стороны в сторону, вот откинулся назад. И нитка раз за разом на
него! Мостик, обороты телом вокруг упершейся в ковер макушки, перекат,
снова на ногах - ах, гибкий какой, течет! - а левая рука все время
вертикальна, она держит шарик! Держит над собой, в воздухе...
Конечно, для зала это - чудо. Зал будет глядеть, затаив дыхание, будет
кричать и хлопать, ждать в конце разгадки - и не дождется. Нету ее пока,
разгадки... А парень хорош. На удивление сильный парень. Интересно, он
руки натирает?..
Наконец Дедичев сжалился, опустил левую руку, и, держа шарик перед
собой, правой рукой погладил его, все так же не касаясь. Ну спокойно,
малыш, спокойно, не буду больше дразниться, не сердись... Ласково
двигалась ладонь, и шарик постепенно успокаивался, пока совсем не замер,
тихо и уютно умостился над ладонью, чуть склонив к человеку макушку с
нарисованным хохолком.
И человек глубоко вздохнул, задумался о чем-то своем. Лицо стало
грустным, устремились вдаль глаза, он откинулся на невидимую ограду,
положив на нее правую руку, а левой небрежно и рассеянно подбрасывал
шарик. Тот взмывал и опускался, как детская игрушка йо-йо - увесистый
мячик на тонкой резинке. Все глубже погружался в мысли артист, все выше
взлетал шарик и вдруг замер на высоте. Какая-то мысль поразила Дедичева,
он резко оттолкнулся от невидимой ограды, нахмурился, постоял, сложив руки
за спиной, и побрел куда-то через арену. Шарик повернулся в воздухе, чтоб
лучше видеть его, и нерешительно поплыл следом.

Саврасов так и подпрыгнул. Вот это да! Такого и он не мог. Поддерживать
снизу, толкать, подбрасывать - пожалуйста. Но тянуть!.. Поразительный
парень! Похоже, прав Левин, и Юрий стал Дедичевым не случайно...
Артист не спеша брел по арене, мягко переступая ногами, и почти не
двигался с места. Тоже стандартный элемент пантомимы, а смотрится. У
способного человека все смотрится... Вот он остановился, поморщился,
недоуменно развел руками, плечами пожал. Дернул головой - нет, не так,
мол! Он спорил с внутренним собеседником. Движения рук были красноречивы и
естественны, спор шел напряженный... А забытый шарик пытался привлечь к
себе внимание. Он подплывал то слева, то справа, менял высоту,
отворачивался и замирал обиженно - и тут же бросался следом... И все это,
казалось, никак не связано с движениями рук, которые заняты своим. Работа
была виртуозная. Саврасов забыл, что он здесь по делу, и любовался
мастером - ему-то лучше других было видно, какое это мастерство...
Наконец шарик не выдержал. Он разогнался и крепко боднул артиста пониже
спины. Дедичев кубарем покатился по арене, уселся, растопырив руки-ноги, и
растерянно помотал головой. А шарик отвернулся от него и медленно
опускался на ковер где-то далеко-далеко, у самого барьера. Артисту стало
стыдно. Он нерешительно поднялся, постоял понурившись, ковыряя носком
арену, с заложенными за спину руками, а потом робко двинулся к шарику -
зигзагами, с остановками, озираясь по сторонам. Присел на барьер чуть в
сторонке, отвернул лицо с выпяченной губой и начал потихоньку придвигаться
к шарику, пока не оказался совсем рядом. Смущенно протянул руку - и
отдернул. Еще раз. А шарик - ноль внимания, только качнулся брезгливо.
Артист сцепил пальцы, зажал руки между колен, лицо стало совсем
несчастным. И вот решился, присел на одно колено возле шарика и начал
извиняться. Надоело шарику демонстрировать обиду, повернулся и всплыл в
воздух.
Дедичев суетливо подставил ему ладонь, заулыбался, радостно и
вопросительно захлопал ресницами. Шарик чуть вывернул мордаху и показал
подбородком вверх. Артист ткнул пальцем туда же - мол, повыше хочешь, да?
Шарик энергично кивнул. Дедичев вздохнул и согласился.
Он вышел в центр арены, сосредоточился и начал подбрасывать шарик -
двумя руками, размашисто, с резким толчком в конце. Шарик взлетал все выше
и выше, замирал в верхней точке - и опускался обратно. Артист страдал.
Уголки рта скорбно опустились. Он вытягивался на цыпочки, подбрасывая
шарик, он сам прыгал следом, но шарик каждый раз падал к нему. Дедичев не
выдержал, схватил шарик обеими руками - первый раз за все время
действительно коснулся тонкой резины, прижал к себе и обвел глазами зал.
"Помогите же!" - просило его лицо. Оставил шарик висеть в воздухе, отбежал
в сторону и показал зрителям: помогайте! захотите! напрягитесь! - сжатые
добела кулаки прижались к груди. Я сосчитаю до трех, показал он левой
рукой, - и вы, все вместе... понимаете?..
"Что делает, а! Что делает! - Саврасов восхитился. - Ведь смогут! Они
уже его, все сделают, что он захочет!" - И сам ощутил волнение и
готовность.
А Дедичев уже вернулся к шарику, снова держал его не касаясь - и
обводил глазами зал. Готовы? Ну... Р-раз... Он сделал головой движение
вверх и вниз. Два... Три!
Он весь выбросился вверх, взлетев вслед за руками, на неуловимый миг
завис в воздухе - и упруго опустился на ковер.
Саврасов, захваченный общим порывом, включился по-настоящему. Отдача
была, как на операции, и все же он успел заметить тот миг, когда артист
застыл в верхней точке прыжка. Чуть дольше, чем должно...
А шарик, рванувшийся вверх, быстро потерял скорость, но все же
продолжал всплывать. Дедичев напряженно застыл посреди арены, устремив к
нему руки, зал не дышал, луч прожектора вел шарик все выше и выше,
осветились тросы, растяжки, блоки - хозяйство воздушных гимнастов, потом
"ребра плит перекрытия и круглое отверстие в центре купола. Голубой шарик
влетел туда и исчез в вечерней темноте...
Саврасов толкнул деверь с лестничной площадки и оказался посреди
длинного коридора, уходящего по дуге вправо и влево. Узкий коридор
загромождали старые фанерные афиши, гуашь на них оплыла от дождей...
Саврасов прислушался к себе - да, здесь, и повернул вправо. Навстречу
прошла девушка, девчонка пожалуй. Лег так шестнадцати, в телесном трико,
мягких тапочках и голубой пачке с блестками. Прошла, а потом окликнула:
- А вы зачем? Сюда посторонним нельзя!..
Саврасов остановился, обернулся. Как мы все любим что-нибудь запрещать!
Даже в таком возрасте... Или просто тебе, сороке, любопытно? А что за
любопытство к немолодому и неинтересному?

- Я к Дедичеву.
- Ой... А к нему не ходят... Он ни с кем не хочет разговаривать... А вы
из газеты?
- Нет. Дело у меня.
Вот так: информации ноль, а вроде бы что-то объяснил.
- А-а... Ну идите. Это туда, дальше. Там написано.
- Я найду. Спасибо, девочка, - подчеркнул обращение Саврасов и поджал
губу.
Девчонка сердито фыркнула и удалилась, жестко держа спину и стуча
пятками по полу.
Саврасов усмехнулся и пошел дальше. Возле нужной двери он остановился.
Точно, здесь. Собственно, вот же афиша приколота: "Юрий Дедичев".
Непохожий красавец, высоко над ним - голубой шар. И тоже без жанра...
Мистер Икс Дедичев. Кумир всех девушек и дам. "К нему не ходят, он ни с
кем не разговаривает". А дверь?.. Э-э, мистер Икс, дверь-то запирать
нужно! Вот я вхожу - придется разговаривать...
За фанерной дверцей плескалась вода. Пахло вазелином, пропотевшей
одеждой, табачным дымом. Саврасов, не снимая плаща, уселся в кресло,
вытянул ноги и закурил.
Наконец брякнул крючок, дверь душевой отворилась, и в клубах пара
возник красный и лохматый Дедичев, завернутый в махровую простыню. Замер,
глядя на незваного гостя, потом спросил:
- Пришли, да?
Дерзкая интонация странно противоречила голосу - мягкому, чуть
картавому.
- А вы что, ждали? - в тоне Саврасова тоже прозвучала резкость.
- Ждал, - вдруг как-то равнодушно отозвался Дедичев и стал вытираться.
- Отвернитесь, что ли, мне одеться надо...
- Простите, - Саврасов встал и отвернулся. Почему-то в гримуборных
редко бывают окна, а торчать, уставившись в угол, противно. Он сдержался и
спросил спокойно:
- Что, почувствовали меня?
- Сразу, только на арену вышел. Второй сектор, пятый ряд...
Саврасов слышал шелест одежды, скрип половиц - и спиной ощущал чужую
волну. Так ощущаешь поток тепла от печки. Только это было иначе - тяжело,
давяще и воспринималось не кожей, а где-то глубже. Он приблизил руки одну
к другой и принялся мысленно бинтовать себя от головы к ногам слоями
плотной непроницаемой пленки. Стало легче.
- Окуклились? - насмешливо спросил Дедичев. - Что, неприятно, когда
тебя не любят? Поворачивайтесь, я уже оделся... А мне каково было
работать? Вы ж на меня сердились раньше, чем увидели.
- Верно. Сердился. Потому и пришел в цирк.
- Да вы вообще-то кто?
- Доктор Саврасов, Анатолий Максимович.
- Чего доктор?
- Я медик. Врач-психокинетик.
- Вот оно что... Ну-ну. И что нужно от меня медицине?
- Вас, Дементьев. Вы нужны медицине.
Лицо артиста стало неподвижным.
- Моя фамилия - Дедичев. Показать паспорт?
- Не надо. Я знаю, что вы - Дементьев. Вас узнал доктор Левин. Он бывал
у покойного Митрофана Сергеевича, видел вас и запомнил, Юра. Простите,
Юрий Петрович.
Дедичев пристроился на высокой табуретке, склонил голову набок и
посмотрел на Саврасова как-то сбоку и снизу.
- Ладно, допустим, Дементьев. И что? Что нужно вам от Дементьева?
Дементьевскую мазь?
- Мазь? - Саврасов задумался. - Мазь, конечно, хорошо бы. Дементьевская
мазь - это вещь.
- Мазь, значит... - Дедичев перевел дух и зло усмехнулся. - Не будет
вам мази!.. До чего же дед в людях понимал! Говорил: первым делом мазь
будут выдуривать. Не дам! Семейный секрет. Вот так.
Саврасов прищурился, глубоко затянулся и положил сигарету на край
пепельницы. Охватил сцепленными пальцами колено, тоже вздохнул и ответил
очень спокойно:
- Собственно, о мази заговорили вы, а не я. Мазь - дело десятое. Дадите
- спасибо, не дадите - бог с ней...
И сделал паузу.
- А если не мазь, так что вам нужно?
- Да вы ведь поняли уже... - Саврасов вдруг ощутил тяжкую усталость. С
самого начала знал - не получится. Не хотел унизительного и бесплодного
спора. И Левину сразу сказал: не пойду. Тамара вмешалась. Ортодоксальная
добросовестная Тамара. Права, конечно, - дело важнее гордости...
Он пожевал губами и сказал наконец:
- Юрий Петрович. Я пришел предложить вам работу. У нас в клинике.

Хватит цирка. Нужно людей лечить.
Дедичев посмотрел на него с сожалением и покачал головой.
- Не спешите, Юра. Выслушайте. Вы - психокинетик прирожденный.
Наследственный. И редкостно сильный. Очевидно, Митрофан Сергеевич учил
вас?..
- Учил, - Дедичев коротко вздохнул.
- А отец ваш, мне говорили, не имел дара...
- Да, - сухо отозвался Дедичев.
- Видимо, психокинетические способности определяет какой-то редкостный
рецессивный ген... Вы не женаты еще? Вам надо будет очень тщательно
подбирать себе жену...
- С ума сошли! Я что - бугай племенной?
- Нет. Вы - носитель редчайшей наследственности... Но это все так, к
слову. Почему вы не занялись целительством?
Дедичев снова вздохнул. Вскочил с табуретки, нервно заходил по комнате.
Потом резко остановился.
- Слушайте, доктор... Почему я должен перед вами отчитываться?
- Не передо мной. Перед больными. Значит, перед совестью.
- Перед совестью? - он криво улыбнулся. - Потому и не лечу! Эх, да что
вы знаете о целительстве?!
- Кое-что знаю. Мало, конечно. Но людей лечу. Клиника у меня на сорок
мест. Плюс амбулаторные больные...
- А я знаю о целительстве все! Я сигналы больных органов выучил раньше,
чем буквы! И сейчас на арену выхожу, а руки сами ловят: сердце, сосуды,
циррозы, носоглотки бесконечные... склерозы, язвы... опухоли... Но это -
одна сторона. А другая...
Он резко сжал зубы и замолчал. Саврасов ощутил: что-то произошло.
Что-то изменилось, и запальчивая речь Дедичева - это не контратака, а,
похоже, крик о помощи. Он почуял это раньше, чем понял, и мгновенно
отреагировал.
- Говорите, Юра, - сказал он мягко. - Кажется, я невольно задел вас за
живое. Даже если не примете мое предложение, хоть выговоритесь. Об этом
ведь не с каждым поговоришь?
- Да уж! - усмехнулся Юрий. - Так вот, о другой стороне. Скажем, у вас
слева вверху золотая пломба. В шестом, пожалуй, зубе - так?
- Прощупали?
- Прощупал. Сигнал золота я тоже знаю с детства.
Он снова сел на табуретку, сцепил пальцы, как раньше Саврасов (только у
него сверху оказался большой палец левой руки), и заговорил ровным тоном.
- Целительство - это нередко еще и деньги, бешеные. Не знаю уж, как дед
там оборачивался. Не интересовался. Жили в достатке, урожай, нет ли, а в
доме всего вдоволь. Не роскошествовали, цену деньгам знали, все работали,
и дед тоже - в саду, в огороде там... А только святее слова, чем "золото",
не было. Дома одно - а в школе другое. И в книжках другое. Кино, телевизор
- там по-разному. Артист говорит, что положено, а по лицу видно: неправда.
Не чувствует он так, не думает. А в книжке нет человека лживого, там -
мысль и чувство чистые. В хороших, конечно, книжках. И я им верил больше,
чем деду, вот как... Потому и ушел...
Саврасов медленно кивнул.
- А вы меня зовете лечить людей. Бросьте... Знаю, что скажете: в
больнице, мол, честно, мы - не знахари, у нас бесплатно... Ведь хотели это
сказать?
Саврасов неловко пожал плечами, а потом кивнул.
- И хорошо, что не сказали. Брехни не люблю. Береге ведь, все берете...
Саврасов вскочил и заорал:
- Слушай, ты, сопляк!
Дедичев приподнял голову и с интересом поглядел на него.
- Что ж вы горячитесь, доктор? Конечно, вы - честный человек, букет
цветов или коньяку бутылка - это не взятка... Вам бы посмеяться надо мной,
глупым и обозленным, а вы сердитесь, а?.. Эх, доктор! Берут, сволочи, за
спиной у вас, честных. Вы лечите, а они мошну набивают.
Саврасов сдержался. Снова опустился в кресло, вытащил сигареты. Нервно
закурил. Как грязно все, о чем он говорит... Кто возьмет? Подьячий Коля?
Левин? Рябухин? Иван Яковлевич? Викторов? И осекся. Викторов... Викторов
мог бы...
- А нянечек у вас хватает? Сестер? Нет, конечно. Значит, приплачивают
им больные, чтоб все успели, чтоб поработали сверхурочно... А кто к вам на
осмотр направляет? Кто в очередь записывает? Карточки ведет? - безжалостно
продолжал Дедичев.
Карточки. Лидия Михайловна. Очаровательная. Моложавая. В белоснежном
халате. С золотой коронкой. С безукоризненным ажуром в бумагах. С теплыми,
обаятельными _бегающими_ глазами...
Саврасов поморщился. При чем тут это все? Он врач. Его дело - лечить...
Э, стоп, Анатоль Максимыч! Если тебе, честному, нет дела, кому ж тогда оно
есть?..

- Что же, - сказал Саврасов хрипло к откашлялся. - Больно бьете. И,
похоже, со знанием дела. Откуда, кстати?
- Откуда? Из личного опыта, - усмехнулся Дедичев. - Я ведь начинал
оберманом, верхним значит, у акробатов Савицких. Ну, перелом неудачный,
месяц в больнице. Заживлял, конечно, последнюю неделю уже со здоровой
ногой в гипсе лежал... Ну и насмотрелся...
Саврасов раздавил в пепельнице сигарету. Помолчал - считал до десяти.
Наконец сказал:
- А все-таки мы лечим. Безнадежные уходят от нас здоровыми. Может быть,
вся мерзость, о которой вы говорили, - правда. Но мы лечим.
- Что ж, - пожал плечами Дедичев, - не всем ведь лечить...
- А вы - не все! Вы - Дементьев! Кому ж лечить, как не вам? Эх... -
Саврасов горестно махнул рукой. - А знаете вы, что у нас в клинике нет ни
одного прирожденного психокинетика? Все _выученные_!.. Это же как
третьеразрядник против гроссмейстера! Знаете вы, что я могу оперировать не
чаще двух раз в неделю, - я ведь тоже выученный, мне сутками приходится
энергию копить! Что меня выключает циклон с Атлантики и пятна на Солнце! А
больные ждут...
- У вас - своя работа, у меня - своя. Мир - не одни больные. Это, в
первую очередь, здоровые, обычные люди. Которым не хватает радости и
восторга. Я даю им чудо - и они уходят с радостью и восторгом. Вы копите
энергию трое суток и потом вылечиваете за день пятерых или там десяток
больных...
Саврасов хмыкнул. Десяток? Хорошо, если двоих...
- ...а я, - продолжал Дедичев, - за одно представление даю чудо трем
тысячам. Как вы считаете, нужна людям сенситивность? Не как редкостный дар
у одиночек, а чтоб у всех? Чтоб каждый умел? Целительство - только одно из
возможных применений... Но чтоб каждый умел ощутить другого, как себя!
Тютчев недаром говорил: "Мысль изреченная есть ложь"! Мы ведь понимаем
других только частично, один скелет мысли, да и то перевираем. А тонкости,
второй, третий слой - все пропадает, остается невыраженным... Я пунктиром
говорю, но вам ясно, да? Вы-то ведь волну принимаете! Все эмоции доходят,
я вижу!
Саврасов кивнул. Он уже давно все понял и видел правоту артиста. А тот
продолжал, отбросив сигарету:
- Конечно, я их не учу, но даю хоть раз ощутить. Вы были на
представлении, видели. Ведь люди слились! Были как один! На репетиции у
меня шар выше пяти метров не идет, а сегодня, а?! И вы думаете, зал не
ощущает? Я слежу за ними, когда расходятся, - глаза горят! Взрослые за
руку друг друга держат! Не знают ничего, а все равно понимают: они, все
вместе, сделали чудо!..
Дедичев вскочил.
- Побывали бы вы на моем месте! Когда зал удачный, я все могу! Сегодня
чуть сам за шариком не улетел... Слушайте, а это ведь из-за вас! Вы ведь
под конец помогали мне, верно, доктор? Идите ко мне в партнеры! Мы такое
сделаем!
Саврасов поднялся, взял со столика шляпу и перчатки. Вздохнул.
- Простите меня. Юрий Петрович. Собственно, я знал, что не выйдет, но
попытаться должен был. Вы убедили меня в своей правоте. Да, вы делаете
прекрасное дело. Оно свято и необходимо, как любое искусство. И нельзя,
конечно, заставить художника вместо картин рисовать таблицы для проверки
зрения, а скульптора - лепить гипсовые повязки... Жаль лишь, что мне не
удалось доказать вам свою правоту...
Он повернулся и пошел к двери. Остановился на пороге.
- Вот сейчас у меня лежит больной Фомин. Осколок в сердечной сумке. С
войны... Осколок неприятный, начал поворачиваться, давит... Сейчас апрель.
Раньше июля я за него не возьмусь - не наберу форму. Разомкну ткани,
осколок выведу. Но хватит ли сил сомкнуть? И хватит ли у него сил до
июля?.. Вчера положили больную... ну, фамилия не важна... по поводу рака
матки. Уже четвертый раз - я не умею обнаруживать и ликвидировать
метастазы. Ей тридцать семь лет. Мечтает родить... Вы правы: мир - для
здоровых. Им нужно давать восторг и радость. А я, когда вижу больного, об
этом забываю. Может ли быть в мире восторг и радость, когда человек
страдает? Наверное, может, но не для меня. Если я могу лечить людей, как
же мне делать что-то другое? - Он вздохнул и добавил скороговоркой: -
Извините, что побеспокоил. Я искренне сожалею об этом, Юрий Петрович.
Прощайте. Кстати, номер у вас чудный...
- Постойте, - тихо отозвался Дедичев. - Подумать дайте...
Он стоял, опершись рукой на стол, опустив голову. Саврасов физически
ощущал напряжение - как перед грозой. Наконец Дедичев выговорил:
- Знаете что, дам я вам мазь. Штука хорошая, считайте, вдвое сильней
импульс будет. Конечно, к ней привыкнуть надо. Потренируйтесь, на
собачках, что ли... не жалейте, я еще пришлю и рецепт дам... - он вытащил
из чемодана баночку. - Держите!
- Спасибо, Юрии Петрович. Поклон вам земной. Я понимаю, как много вы
даете, - сказал Саврасов стесненным голосом и проглотил комок.

- Да погодите! Скажите лучше: завтра к полудню успеете этих двоих
приготовить? Только я давно без практики, да и пациенты неизвестные...
- Успею. Я заеду за вами без четверти. Но скажите: вы хорошо обдумали
свое решение?
- Какое решение? Ни черта я не решил! - буркнул Дедичев. - Просто
завтра утренника нет, что ж не помочь...
Саврасов молча глядел на него. Да. Можно отказаться от своего дара
лечить. Можно. Но это - пока разговор вообще. Пока не появились конкретный
Фомин и конкретная Петракова... И, видно, нелегко было этому мальчику
оставаться один на один со своей волшебной силой. Вот потому он и не
закрыл дверь, бедный мистер Икс...
А Дедичев охватил пальцами лицо, похлопал глазами и вдруг спросил:
- Слушайте! А скажите-ка, доктор... неужели им в тридцать семь еще
рожать хочется?
Саврасов вздохнул.
- Вам сколько лет, Юрий Петрович?
- Двадцать три.
Саврасов снова вздохнул.
- Хочется, Юра. Очень хочется. Вы себе не представляете, до какой
степени...
Эрнест Маринин.
Тете плохо, выезжай!

---

Сборник "Операция на совести".
OCR & spellcheck by HarryFan, 23 August 2000

---

Саврасову досталось неудобное кресло - спинка не откидывалась. И лицом
против хода. Это действовало на нервы, и без того напряженные. За окном
неслась мокрая ночь, чиркая дождем наискосок по стеклу. Время от времени
поезд сбавлял ход, проплывали мимо высокие пригородные платформы с рябыми
от ветра лужами под сиреневыми ртутными лампами на столбах. Потом
платформы стали низкими - сюда уже не добегали от Москвы электрички. В
Стогове поезд остановился на минуту. Захлопали двери, потянулись по
проходу в поисках свободных мест лохматые парни в блестящих куртках под
кожу, мужики постарше в синих тяжелых плащах, бабы в мокрых болоньях, с
затянутыми мешковиной и выцветшим ситчиком плетеными корзинами... Лязгнули
буфера, вагон качнуло, плеснулась скопившаяся в выщербленной оконной раме
вода, сбежала прерывистой струйкой по темному линкрусту...
Снова заскользила в окне сырая тьма. Саврасов подумал, что все равно не
уснет, и вытащил из портфеля книгу. Но после Паромного свет погасили.
Вагон засыпал, стало тише. Только из угла доносился бубнящий басок,
прерываемый иногда тихим кокетливым смехом - там сверхсрочник-музыкант
обхаживал щекастую девочку с мокрыми, распущенными по моде русыми
волосами. Они сошли на станции со старинным названием Никонова Пустынь. В
соседнем кресле неровно посапывал простуженный старик в мокром польском
плаще с погончиками. На остановках он просыпался, шмыгал носом,
настороженно поглядывал в окно и снова засыпал...
Беспокойство не отпускало Саврасова, и от этого ему становилось еще
тревожнее - нужно было расслабиться и заснуть, чтобы завтра быть свежим, в
форме, иначе вся поездка теряла смысл. Он закрыл глаза и сосредоточился. В
темноте вспыхивали неяркие круги желтого света. Они постепенно меркли по
краям, стягивались в тусклую точку и исчезали, чтобы через некоторое время
появиться снова. Их ритмичное мерцание замедлялось, потом оно совсем
угасло. Стук колес стал глухим и неслышным, вагон перестало качать, и тут
Саврасов увидел перед собой загороженную газетой настольную лампу, желтый
свет которой падал на волосы и лицо Ольги. Ольга в старом синем платье и
косынке спала, сидя на стуле, откинувшись на высокую спинку. Ее усталые
руки расслабленно лежали ладонями кверху на коленях. В сознании вдруг
возникло: "Чай, Олюшка опять калитку на завертку закрыла, как же Анатолий
войдет-то, не по годам уж ему через забор лазать, да и грузен,
поостережется...". А потом с облегчением подумалось: "Небось озаботился,
ножик свой припас, отвернет через щелочку завертку...".
Саврасов заснул улыбаясь.
Утро было прохладное и чистое. Солнце еще не взошло, сиреневый рассвет
растекался по небу, высоко над головой висел щербатый блеклый месяц.
Поезд, выгнувшись влево, огибал поросший сосняком холм. Проплыл большой
бурый валун на склоне, холм сполз в затянутый туманом старый торфяник, над
дальним лесом заклубился мазутный густой дым - дымила старинная Чаевская
мануфактура.
Саврасов вышел в тамбур. Чуть позже, когда поезд уже начал прыгать по
стрелкам, появилась зевающая проводница.

- Чаево, - сообщила она, раскатив круглое и большое, как бочка, "О".
- Чай, оно, - в тон отозвался Саврасов. Короткий сон освежил его, он
ощущал легкость и уверенность.
Тетка мила недалеко. Пять минут по короткой Вокзальной со стандартными
пятиэтажками, потом налево на старую Шестаковскую - пятнадцать минут
ровным шагом.
Давно уже он здесь не был - четыре года. В тот раз тетю Глашу крепко
прихватило сердце. Что ж удивительного - пятьдесят семь лет. Не старость
еще, но и не мало. Два года тому, как стукнуло ей пятьдесят пять, вышла
тетка на пенсию, бросила прядильню, где оттрубила тридцать годочков ровно,
и укатила в Ташкент, к дочери своей Татьяне. Прожила там год с лишним - в
новой хорошей квартире, в Чиланзаре. Нянчилась с внучатами - Вовка-то уже
в садик пошел, а Милочке только-только шесть месяцев сравнялось. Все б
ничего, да не шибко ладила она с Николаем, зятем. И то поначалу хорошо
шло, да потом мать Николаева вмешиваться стала. А чего бы ей,
спрашивается, живет себе отдельно, в гости ходит; погостевала, чаю попила,
про цены на урюк потолковала ну и здорова будь, матушка. Дак не по вкусу
ей, что Глафира не молчит, на Николая покрикивает, зачем, дескать,
выпивает. А Глафире как же молчать, чай, не чужая, Татьяна ей дочь родная
да и внучата... В дом много всего надо. А Николай - что говорить,
зарабатывает он прилично, шофер на автобусе, зарплата ему хорошая идет да
и сверх того... Но выпивать же зачем? Тем более Татьяну лупить. Она,
конечно, баба норовистая выросла, но не гуляет ведь - за что ж лупить?
Словом, не заладилось у Глафиры в Ташкенте, собралась она, у дочки из
хозяйственных денег одолжила на самолет - и домой. Хорошо Ольгу не
послушала. Та толковала, дескать, продай избу, зачем она тебе, старость не
за горами, так с Таней и дотянешь, внучат растить будешь, а в старости и
они - дочь да внуки - тебе опорой станут. Однако Глафира избу не продала -
вот и пригодилась в трудный момент жизни. Вернулась в Чаево, снова
работать пошла - не в прядильню уж, где в ее годы меж веретен мотаться, -
в контору, вахтершей при телефоне. Сильно, однако, переживала, вот они,
переживания, и дали себя знать - прикрутило сердце, совсем помирать
собралась. Слава Богу, вовремя Анатолий подоспел, выходил...
Саврасов поймал себя на том, что думает теткиными понятиями и образами.
Усмехнулся. У актеров это называется входить в образ. Что ж, ему это
нужнее, чем актеру. Тот в крайнем случае может всю жизнь себя самого
играть. Если человек не пустой, даже интересно будет в определенной мере.
А у него работа начинается только после того, как войдет в образ. Иначе не
может. Другие обходятся, говорят, Саврасов мудрствует, главное - вовремя
вторгнуться в психопластику организма, решительно пресечь болезненные
процессы, наладить генерацию здоровых ритмов. Верно, но все это потом, это
уже вторая стадия, чистая техника. А раньше надо найти эти здоровые ритмы,
поймать собственные частоты организма, чтобы навязанные извне, врачом,
вынужденные колебания попали в резонанс. А иначе получалось, как если бы,
скажем, человеку с сороковым размером ноги пересадили вместо отрезанной
трамваем ногу сорок второго размера. Даже если в остальном попал хирург в
точку - не пришил вторую левую ногу и длину правильно выбрал, все равно
человек нормально ходить не сможет. У правой и левой ног будут разные
моменты инерции, а потому разные собственные частоты колебаний. Человек
будет все время уставать. Вот так и с внутренними органами, только
несравненно сложнее... Конечно, ему самому не раз приходилось работать
наспех - несчастный случай, больной в шоке, до смерти минуты, тут не до
чистоты, главное - запустить организм, включить его, заставить работать.
Зато потом - месяцы "вживания в образ", подбора оптимальных частот,
многократные психокинетические воздействия... В технике это называют
селективной сборкой - для каждого узла подбирают самую подходящую деталь,
из десятков почти одинаковых. А ведь там детали изготовляют по одному
чертежу, со строгими допусками - и то о полной взаимозаменяемости говорить
не приходится. А здесь - человек...
Хватит. Надо успокоиться. Вот уже видна осина у теткиных ворот. Через
пять минут придется работать. Долой все посторонние мысли. Сейчас они -
помеха.
Саврасов остановился у калитки. Тронул рычажок щеколды, калитка,
скрипнув, отворилась. Молодец, Ольга, не повернула завертку. Улыбнулся.
Тетя Глаша, душа беспокойная... Ладно. Хватит. Я спокоен, уверен, бодр. Я
готов к работе.
Он прошел от калитки к крыльцу по выложенной из толстых сосновых плах
дорожке, мельком оглядел дворик. Пустые грядки сбегали к забору, ежился в
утренней прохладе малинник с облетевшей листвой. Кадка слева от крыльца,
старая, зеленая внутри, полна до краев. И здесь вчера шел дождь...

Дверь в сени была не заперта. Она открылась без скрипа - одна на весь
дом такая. Был, правда, и у нее свой голос. Даже не голос, а так, шепот
тихий, задушевный...
Он снял волглый после вчерашнего дождя плащ, повесил на деревянный
колышек, вбитый в щель между бревнами. Заметил, что передняя стенка сеней
вот-вот завалится - уже засветилось в углу. И отогнал эту мысль. Потом,
все потом. После. Вот если б Ольга догадалась и внутреннюю дверь не
закрывать на крючок. Впрочем, догадалась - не то слово. Если б закрыла,
можно бы сказать "догадалась". Баба она безалаберная, бесхитростная, всю
жизнь все у ней нараспашку: и изба, и душа. Оттого и векует напару с
Марьяшкой своей толстомясой, такой же дурехой, как маманя...
Саврасов улыбнулся. Это что же, тетка не спит? Или, может, стены тут ее
духом да мыслями пропитались? Или просто рефлекс собственной памяти?..
Так, с улыбкой, и вошел в избу.
Все было, как в давешнем сне. Горела настольная лампа под зеленым
стеклянным абажуром, заслоненная газетой "Путь Октября", под лампой на
вязаной крючком салфетке - алюминиевый патрончик с валидолом, пузырек
валерьянки, стакан граненый с водой... Возле стола - стул с высокой
деревянной спинкой, только Ольга перебралась со стула на диванчик. Сопела,
уткнувшись носом в обтянутый тканью валик, натянув на ухо серый теплый
платок, подвернув по-детски коленки. Снилось Ольге, что стоит она,
молодая, стройная, на высоком чистом крыльце своей избы, стоит,
завернувшись в шаль, локоны подвитые на щеку спадают, ветерок их шевелит,
и уж такая она румяная да красивая, улыбка у ней на лице спокойная,
уверенная, знает, Иван сегодня с получки выпил, Альбина-ведьма его в дом
не пустит, некуда ему деваться, придет, обязательно придет он нынче к
Ольге...
Саврасов поморщился. Мешает... Склонился к Ольге, рукой по голове
погладил, вторую на лоб положил. Повернулась Ольга поудобнее, задышала
ровно, бесшумно, в черный теплый сон ушла... Саврасов заблокировал ее и
повернулся к тетке.
Глафира Алексеевна спала беспокойно. Дыхание прерывалось иногда
стонущим всхлипом, судорожно подергивались руки. Господи, что с нею стало!
Кожа рук совсем старческая, сухая, чешуйчатая, ввалилась между резко
выступившими жилами - синими и фиолетовыми, покрылась бурыми пятнами. В
слабом свете затененной лампы пролегли по исхудалым предплечьям темные
ложбины между костями и дряблыми мышцами. Черными ямами ввалились глаза и
рот. Залегли под глазами желто-синие мешки...
Саврасов стиснул зубы и сглотнул слюну. Долой эмоции! Они сейчас -
враги. Он - прибор, железо, медь, транзисторы. Он не смотрит -
регистрирует. Хорошо, что пациент отлично знаком, что не нужна томительная
начальная стадия, расспросы, выяснения, перекрестные вопросы для контроля
искренности и безошибочности воспоминаний. Голова и руки помнят все
предыдущие состояния, стадии перестройки организма, эту подысторию
человека, которая так разительно отличается от фактов биографии и так
тесно сплетена с ними... Он задержал дыхание и легко опустил ладони на
влажный от испарины лоб больной. Закрыл глаза и усилием воли вызвал
знакомое напряжение в лобной части своего мозга. Прежде всего закрепить
сон и выровнять дыхание. Снять боль - ее фон забивает ритмы органов. Это
заняло минут десять. Пальцы как будто отделились, стали чужими, вернее,
самостоятельными, не подчиняются контролю. Хорошо, пусть сами, мозг сейчас
только сбивает. Вот возникло в подушечках ощущение миллионов крошечных игл
как в ноге, когда отсидишь... Он врастал в чужое тело, с каждой минутой
асе полнее воспринимал его.
Обследование заняло около часа. Саврасов не мог бы полностью, в
деталях, описать свои ощущения, но главное отфильтровалось - множественные
мелкие изменения во всех органах, не страшные сами по себе, но ясно
говорящие о болезни. Следующий этап - локализация. Пальцы его заскользили
по рукам, вдоль тела, приостановились в подреберье... желудок, печень...
нет, здесь нет, снова к голове. Шире раздвинуть пальцы, нужна
стереоскопичность. Вот оно! В левом полушарии прощупывалась уплотненная
ткань. Опухоль... пока небольшая, с вишневую косточку, еще четко
ограниченная, неразмытая... успел, на этот раз успел... но что это? Кто
мешает?.. Ольга просыпается? Да, тебе пора на смену, беги, быстро, лотом
проснешься, во дворе, ну!.. Ушла...
Он расслабился и перевел дух. Пять минут паузы. Полностью
отключиться... Мир взвихрился и исчез в черном провале. Податливая
блестящая чернота... Тьма.
Через пять минут проснулось сознание и пробудило тело. Стоп. Все - не
нужно. Главное - руки. Включить все нервы. Давление - двести. Вывести все
контуры на резонансные частоты. Кожный потенциал - на максимум. Начали!

Первый импульс - в четверть силы, пристрелочный. Попадание. Теперь
можно сильнее. Еще, еще! Он не знал, что это - ультразвуки, сверхвысокие
частоты, волны гравитации, но разве важно, что это? Оно работает - плавно
нарастает частота импульсов, пальцы ищут резонанс, еще чуть выше - нет,
много, назад, вот он! А теперь - всю мощность, слева и справа со сдвигом
по фазе на полупериод... Поверхность уплотнения начала оплывать, пора
подключать кровь. Плотней блок сознания пациента, взять управление сердцем
на себя, наращивать амплитуду... Ничего, хорошее сердце, для него это не
перегрузка, мощней толчки, удары, так, так, так... В опухоли резонансные
колебания, размахи закритичные, разрываются клеточные оболочки,
турбулентные вихри в плазме рвут ядра, лейкоциты подхватывают обломки,
уносят дальше, дальше, к фильтрам. Теперь выводить на предельные режимы
все - спинной мозг, костный мозг, селезенку, печень, почки... Опухоль
уменьшается, меняется ее собственная частота, быстро варьировать импульсы,
не упускать резонансы... Усилить дыхание - телу нужен повышенный приток
энергии... Хватит, там уже месиво, беспорядочная толчея, это лишь мешает
лейкоцитам... Плавно выводить амплитуду до нуля... Сердцу тяжело - помочь,
бегущую волну - на сосуды. Тормозят известковые отложения - ничего, сейчас
они затрещат, чуть больше размахи, вот так, начисто можно потом, завтра, а
сейчас только самые крупные бляшки, расколоть их, изломать, пусть
работают, как абразив, наложить ультразвук... Хорошо, можно понемногу
отключаться, только поддерживать поток крови, это уже ерунда, это можно и
во сне, только не сбивать ритм, просто поддерживать, а самому спать,
спать, пусть работает сторож в мозгу, пальцы на запястье, вполне
достаточно, а я посплю, утомительное это все-таки дело - знахарство...
Так он и заснул, улыбаясь слегка тому, что он молодец, хотя и простой
малограмотный знахарь со степенью...
В пятом часу прибежала Ольга прямо с мануфактуры, не заходя домой.
Саврасов отложил топор и распрямился.
- Здорово, сестрица! - сказал он, старательно напирая на "о".
- Здравствуй, Толик! - засмущалась Ольга. Отвыкла все-таки. Столько лет
вместе, выросли в одной семье, тетю Глашу маманей звали (хоть ни ему, ни
ей даже и не родня она - в войну взяла сирот), да и потом, когда взрослыми
стали, связь не теряли, а все же смущается. Смешная. Как будто
профессорское звание и вправду занесло названного брата, в заоблачные
выси. Господи, когда же отучится наш народ от слепого чинопочитания!.. А
может, права она? Может, и я в самом деле так отдалился? Да нет, ерунда.
Вот и тетка заметила, смеется.
- Что это ты, Олюшка? Глянь, зарделась как - чисто невеста!
- Да ну вас! - в сердцах крикнула Ольга, рукой махнула и сама
рассмеялась. - Ну, отвыкла малость, вот и смущаюсь. Да и не смущаюсь
вовсе, просто рада! Ой, маманюшка, а ты что ж это вскочила? Докторша
лежать велела, покой тебе нужен!
- Да что мне докторша-то? Вишь, придворный лекарь мой прибыл, он лучше
знает, что мне нужно - покой ли, беспокойство или еще что. Да и за ним
приглядеть надо, чтоб ногу себе не оттяпал, по сучкам тюкаючи. Чай, как
профессором заделался, так вовсе дрова колоть разучился, ему, небось,
доценты да ассистенты колют. А как сам ради гимнастики порубить дровишек
удумает, так ему топор медсестрица-блондиночка подает, в намордничке
белом, верно, Анатоль Максимыч?..
Ольга - вся удивление: рот распахнула что твои ворота, глазищи и того
шире, руками разводит, плечами пожимает.
- Ну Толик, ну чудодей! Мигом излечил! Да ведь она уж и ехидничать
начала, маманюшка наша! Примета верная, теперь десять лет здоровая будет!
Слушай, ты б и надо мной пошептал, а то больно часто сердце заходиться
стало...
- Олюшка, - запела Глафира Алексеевна, - да оно у тебя с пятнадцати
годков заходится, ну каждый просто раз заходится, как мужика ближе ста
метров завидишь!
Но Ольга на шутку не отозвалась. Саврасов взглянул на нее внимательно,
нахмурился.
- Да, Оленька, вижу. Послушаю тебя вечерком. Часам к восьми приходи. И
Марьяшу захвати. Давно я ее не видел, надо бы поглядеть уж.
Ольга, подхватив авоську с батонами, пакетами и банкой салаки в томате,
убежала за калитку. Саврасов поднял топор, выбрал из груды чурбачок
посимпатичней, начал умащивать стоймя на колоде. Тетка привстала.
- Как ставишь, профессор?! Погляди, другой же стороной нужно...
Со звоном летели в стороны поленья, снова и снова поднимался топор и,
ускоряясь, падал, росла горка дров...
Его отвлек посторонний звук. Он выпрямился, утирая пот со лба, и
посмотрел в сторону улицы. В распахнутой калитке стояла, замерев на
мгновение, незнакомая женщина - среднего роста, худощавая, волосы черные,
гладкие. Светлый плащ, кофейная сумка. Поглядела на него с недоумением,
сдвинула брови, решительно пошла к крыльцу. Простучала твердыми каблучками
по дорожке, по ступенькам крыльца, потянулась к ручке двери.

- А вы к кому? - спросил Саврасов.
- К больной. Я - районный врач.
- А больной там нет.
- То есть как нет? Что, неужели "скорая"?.. - На ее лице появилась
искренняя тревога. - Надо же было мне сразу сообщить, она ведь
нетранспортабельна!
- Да вы успокойтесь, - Саврасов улыбнулся. Ему как-то вдруг понравилась
эта женщина - тревога сразу изменила ее лицо, на мгновение сквозь
профессиональную строгость и деловитость проглянуло совсем детское
волнение. - Не волнуйтесь, она где-то здесь, у дома.
- Да как же вы... Кто разрешил? Она тяжелая, ей нужен покой!
- Это я разрешил, коллега...
- Коллега? Вы что, тоже врач? А почему я вас не знаю?
Саврасов понял, что пора представиться по-настоящему. Перечислил свои
титулы, объяснил, что больная ему приходится; близкой родственницей, что
он пользует ее достаточно давно, а потому счел возможным отменить
постельный режим, тем более что в состоянии больной произошли изменения к
лучшему благодаря своевременным мерам лечения. Однако докторшу его титулы
не успокоили, более того, почему-то настроили враждебно.
- Простите, - протянула она, - уж не тот ли вы доктор Саврасов, о
котором была статья в "Медицинской газете"? С год тому назад.
- Вы имеете в виду статью "Знахарство в степени"? Тот самый, Знахарь и
шарлатан. Только, осмелюсь сообщить, высокочтимый автор статьи своих
безнадежных больных выписывает из клиники, чтоб не портили благополучную
статистику, а ваш покорный слуга и иже с ним их принимают и лечат! И
спасаем многих! Кого не успел угробить высокочтимый... - Он помрачнел и
вздохнул: - Впрочем, что я на вас напустился. И посерьезнее спецы на
всякий случай опасаются, коллега...
Она совсем не была убеждена его горячностью, но тут появилась тетка.
- Тамарочка! Докторша моя уважаемая! Да что ты такая сердитая, что
надулась, ровно мышь на крупу? Это же Толик, Анатоль Максимыч, сынок мой
разлюбезный! Да ты на него только глянь, это же золото чистое, такой из
себя видный, весь холостой!
Видно, тетку совсем отпустило, и она резвилась вовсю. Самое это было у
нее любимое занятие - сватать кого-нибудь. Шутя-шутя, а сама зорко этак
глазом хитрым поглядывает - может, и всерьез получится?.. Саврасов строго
нахмурился.
- Глафира Алексеевна, матушка, ну-ка, хватит прыгать. Отправляйся
немедля в постель, пора очередной сеанс проводить. - Он повернулся к
докторше. - Можете присутствовать, Тамара...
- Васильевна, - автоматически отозвалась та.
- Тамара Васильевна. Только не вмешиваться и не отвлекать вопросами. По
ходу буду комментировать. В пределах возможного.
Глафира Алексеевна прошла в избу, а он, пропуская Тамару вперед,
объяснил вполголоса:
- У больной имелось новообразование в подкорковой части левого
полушария. К счастью, на ранней стадии, без метастазов. Разрушено
психокинетическим воздействием, в основном за счет наложенных
интерферирующих колебаний. Сейчас будет проведен третий сеанс - удаление
остаточных продуктов разрушения из систем организма. Собственно, без этого
можно обойтись, но я хорошо знаю пациентку, ей это не повредит, а
выздоровление ускорит. На последующих стадиях лечения показаны
общеукрепляющие средства, свежий воздух, возрастающая подвижность, со
среды - гимнастика, через десять дней - на работу. Вот именно, матушка, -
это он сказал уже прямо тетке, которая укладывалась на своей кровати,
скрипя панцирной сеткой, - на работу, нечего бездельничать, голову всякими
глупостями забивать. Лучше подумай, не сменить ли тебе работу. Хватит уж
телефонной барышней сидеть. Иди лучше нянечкой в больницу. Или в детский
садик. И людям польза, и тебе работа нужная, будешь о других заботиться,
себя жалеть некогда станет, а это сейчас наиважнейшее. Давай на живот
перевернись.
Ему было бы удобнее работать со стороны груди, но он понимал, что при
посторонней тетке будет больше стесняться его.
- Произвожу инспекцию зоны воздействия... - Он закрыл глаза,
сосредоточился. Докторша мешала. - Коллега, прошу отвернуться чуть в
сторону, смотреть только искоса, лучше боковым зрением, ни в коем случае
не на меня... Накладываю кисти. Расслабляю мышцы, сосредоточиваюсь.
Делайте, как я. Пальцы не давить, держать свободно. Ловить колебания
обследуемого органа. Ощущая характерный ритм регенерации нервной ткани.
Норма. Вопросы?
- Вы сказали - регенерация нервной ткани?
- Вот именно! Это у высокочтимых нервы не регенерируют, они могут
только выматывать людям нервы... ну, это так, образ, а в общем, при
правильном воздействии регенерация идет. К сожалению, пока только на
поврежденных участках, как обычное заживление без рубцов, такое ведь вы
уже видели? Ничего, еще доберемся и до нормально состарившихся нервов,
попробуем заставить и их восстанавливаться... Так, пошли дальше. Сейчас
сводим до минимума адреналин. Это просто, обычное мысленное внушение
полного спокойствия, безопасности, снятие возбуждения. Сосуды мозга хорошо
раскрыты... А теперь сложнее - резко повысить частоту и интенсивность
сокращений сердца. И без адреналина, чисто механическими резонансами.

Левую руку - на грудную клетку. Подключаю свое сердце в режиме водителя,
ищу собственную частоту пациента, подстраиваюсь, повышаю амплитуду... - В
его голосе появилась напряженность, участилось дыхание, он говорил меньше,
резко и отрывисто. - Промывка. Большим напором. Импульсами. Но осторожно.
Ловить меру. Ткань свежая. Не допускать прорыва сосудов. Отключить часть
внимания на фильтры. Руки на поясницу. Печень, почки. Перистальтику
принудительно усилить... Можно снижать интенсивность промывки. Постепенно.
Плавно. Резко опасно. Для индуктора тоже... Теперь минут двадцать держать
стабильный режим фильтров. Это уже просто, я чуть передохну, а потом можно
спрашивать... Ну что же вы не спрашиваете?
Он покосился на Тамару. Та исправно отводила взгляд, напряженные руки
держала почти правильно, но губы ее были скептически поджаты. Саврасов
отвернулся и потихоньку вздохнул. До конца режима он просидел молча, потом
плавно отключил внушение, снял руки. Встал, отошел к дивану. Хотелось
присесть, расслабиться. Но раздражало недоверчивое лицо докторши. И чем-то
беспокоило.
- Тамара Васильевна, вы не могли бы подойти к окну? Мне нужен свет.
Что-то мне ваше лицо не нравится...
- А это вовсе не обязательно!
- Не валяйте дурака. Я врач. Глаза выше. Теперь влево. Вниз. Вправо.
Закройте. Так...
Он отвернулся к окну. Потер лоб руками, снимая напряженность.
- Послушайте, коллега. У вас начальная стадия нефрита. Возможно, вы еще
ничего не чувствуете и потому мне не верите. Месяца через два появятся
боли в области поясницы. Около года вам понадобится, чтобы понять, что это
не радикулит. Потом вас начнут лечить. Когда диета наскучит, приезжайте ко
мне. Надеюсь, еще смогу помочь. Вот мои координаты, - он протянул визитную
карточку.
- Уже, - ответила Тамара, не беря карточки. - Уже есть боли, есть
правильный диагноз, есть лечение. Без шаманских штучек.
Саврасов поднял взгляд, внимательно всмотрелся в ее лицо.
- Да, действительно, это ведь просто загар... Верно, гораздо более
поздняя стадия. Но даже сейчас правильный диагноз сделает честь любому
врачу...
- Диагноз ставила машина.
- Да ну? В Чаеве?
- В Глебове, там терминал. Но это пока. Скоро будет и у нас.
- Будет. Когда вам выделят канал связи.
- Это только вопрос времени.
- Ну ладно, не в том дело. От того, что есть рентген, мы не перестали
по старинке выслушивать пациента. И выстукивать. Так что и при самой
совершенной технике нам, знахарям, работы хватит, и не только в
диагностике. Что бы вы делали классическими методами с моей теткой?
Вскрыли черепную коробку.
Но Тамара не сдавалась.
- И все же ваши методы абсолютно ненаучны! Это голая эмпирика. Вы
знаете, что делать, но не знаете, как и почему это помогает. Фактически вы
просто экспериментируете на людях.
- Тамара Васильевна, коллега, не надо повторять чужих глупостей.
Разница между умным человеком и дураком в том, что дурак повторяет чужие
глупости, а умный придумывает свои. Шутка. А всерьез - да, многого мы не
знаем. Может быть, самого важного - как. Но отлично знаем, что и почему.
Вы, кстати, тоже частенько так поступаете. Знаете, что сделать, чтоб
скатиться на санках с горы, знаете, почему это получается - потому, что
Земля притягивает. А вот как она это делает? Такие примеры можно приводить
бесконечно... Да, я действительно не знаю, как ловлю колебания органов,
вызываю наведенные - кстати, именно к этому сводится вся активная
психокинетика. Я лечу, понимаете, лечу людей! Да я на голову стану, если
это поможет больному!.. - Саврасов разгорячился, у него сошлись брови,
скулы горели.
- Что это ты, Анатоль Максимыч, разбушевался? Это Тамара, что ли, твои
методы хает да утесняет? Ты на них, на утеснителей гневайся, а на
Тамарочку нашу нечего, она у нас золото... - вмешалась в разговор тетка.
Саврасов с удивлением повернулся к ней.
- Эт-то еще что?! Ты почему не спишь? Ну как дитя малое, глаз да глаз
за тобой нужен! Ну-ка, - он властно протянул руки, опустил их на лоб
больной. - Спать!
Тетка пыталась сопротивляться - совсем ей не хотелось сейчас спать,
чувствовала она себя бодро и прекрасно, а тут тем более состоялось
интересное знакомство. Но долго она не выдержала - веки опустились, руки
расслабились, легли свободно, голова чуть откинулась на подушке влево. Она
спала.
Саврасов вернулся на диван. Хорошо бы сейчас самому лечь, нужна
релаксация. Но здесь эта докторша... Молодец, в общем-то, медицина должна
быть консервативной, все-таки имеешь дело с людьми. Наверное, всему виной
недостаток современной, объективной, строго научной информации... Ну
спокойней, спокойней, Саврасов. Пятнадцать секунд полного расслабления.

Тихо. Отключить мысли. Не думать...
А если он прав? Ведь было уже со многими вещами так - кричат "бред",
"реникса", "идеализм", а потом оказывается, что это настоящее. Так
хочется, чтобы он был прав. Чтобы можно было действительно вылечиться,
чтоб исчезла постоянная ноющая боль в пояснице, чтобы почувствовать себя
человеком не хуже других, обыкновенной здоровой женщиной...
Саврасов вздрогнул и открыл глаза. Тамара сидела, отвернувшись к окну.
Лицо ее, с прорезавшимися носогубными складками и сжатыми губами, было
постаревшим и печальным.
"Я ее услышал, - подумал Саврасов. - Великолепно услышал. Усталый. Не
собранный. Без настройки. Она работает точно на моей волне. И кажется, она
меня тоже слышала, только но поняла. Ведь это я вспомнил и рениксу, и
идеализм... Проверим...".
Она сидела по-прежнему неподвижно, но вот лицо ее разгладилось, в нем
появилась надежда, по губам скользнула улыбка. ("Все они Моны Лизы", -
усмехнулся про себя Саврасов.)
- Ну что ж, я мало знаю об этом. И действительно глупо обличать и
цеплять ярлыки, не разобравшись в сути. И ведь так хочется, чтобы все это
была правда! Чтобы можно было пройти несколько сеансов у специалистов - и
ты снова человек. Без диеты, режима, без болей. Без хирурга на
горизонте...
- Все правда. Все можно.
- Ну, что ж, когда я себя совсем уговорю, ждите в гости. Вернее, в
пациенты. Вдруг заявлюсь, как снег на голову, в какую-нибудь пятницу прямо
в клинику, в Марьину рощу. А пока прощайте. И знаете, я очень рада за
Глафиру Алексеевну. Просто от сердца отлегло - я ведь видела, куда идет, а
сделать ничего не могла...
Она улыбнулась и пошла к выходу. Саврасов проводил ее до калитки.
Однажды поймав сигнал, он уже чувствовал его постоянно, "то его волновало,
он ощущал растущий интерес к этой женщине - в остальном, кстати, вполне
ординарной. Ему не хотелось, чтобы она уходила, и ничего не стоило
задержать ее, но он не стал прибегать к внушению. Никогда этого не делал
после того единственного раза, когда утром на него взглянули такие чужие,
такие холодные, брезгливые глаза...
Но она вернулась сама. Остановилась в трех шагах и сказала:
- Знаете, я вдруг подумала вот что. Любое новое лечебное явление
порождает, как правило, новые знания о человеке и новую профилактику.
Конечно, я простой участковый врач, мое дело уметь писать КВПД, ОРЗ и
двадцать шесть рецептов неразборчивой латынью, да вот хочется быть не
только участковым, но и просто врачом. А врач, чтобы вы знали, - это
прежде всего профилактик! Так скажите мне, практику, что дает ваше
шаманство нового в области профилактики?
- Хм... Вопрос сложнее, чем может показаться с первого взгляда, всерьез
говорить на эту тему - пяти минут мало...
- Я тороплюсь сейчас... Может, вы бы проводили меня? Если, конечно...
простите... - Она вдруг покраснела.
- С превеликим удовольствием, - очень серьезно ответил Саврасов. -
Только надену пиджак.
Они шли по дорожке вдоль берега. Красный шар солнца, медленно
сваливаясь к закату, подцветил небо, и оно всей своей нежной перламутровой
красой отразилось в реке. Саврасов замедлил шаг. Ему захотелось постоять
немного над водой, гладкой и блестящей, будто внутренняя поверхность
раковины. Но он вспомнил, что Тамара торопится, и ускорил шаг.
- Понимаете, - продолжил он прерванный разговор, - когда сложилось
достаточно полное представление об организме как комплексе колебательных
систем, невольно возникло сравнение с радиоаппаратом. И как-то меня
поразила одна мысль... И сейчас еще не дает покоя. Попов. Понимаете, вот
он первый раз включил свой приемник. Сначала - ничего. Это ведь не паровая
машина, ничего не крутится, не качается. Но вот наконец звонок. Где-то
прошла гроза. Для него это была победа. А теперь поставим на его место
современного радиста. Он выходит в эфир, нетерпеливо гонит стрелку вдоль
шкалы - и ничего, кроме тресков и шорохов, полное одиночество, понимаете?
- Нет. При чем тут ваша психокинетика? И профилактика?
- Человек - тоже в определенном смысле радиостанция. Очень сложная,
сотни, если не тысячи, взаимодействующих колебательных контуров. Сплошной
поток сигналов, шумов, наводок извне. И такой же непрерывный поток
сигналов от него во внешний мир. Теперь - кто корреспонденты, собеседники?
Конечно, Солнце, Земля, грозы, трамваи и троллейбусы с искрящими
токосъемниками, но главное - люди. Чем больше людей, тем оживленнее
работает станция. Больше контактов, интенсивнее обмен информацией,
энергией. И конечно, наибольшая активность - на своей волне, на волне,
общей с близкими людьми - родственниками, друзьями, женой, детьми.
Допустим, человек заболевает. Нарушаются нормальные ритмы работы каких-то
органов, сбивается настройка, возникают биения. Но от близких людей
продолжают поступать сигналы на своей волне, они накладывают извне
правильные ритмы, помогают удержать или восстановить настройку. Чем больше
вокруг нас по-настоящему близких людей, тем успешнее идет подрегулировка,
восстановление нормы. А когда человек одинок, ему намного труднее
сохранить стабильность ритмов. Он подвержен частым сбоям настроения,
ухудшается информационный и энергетический обмен, а за ним летит к черту и
обмен веществ. Создаются условия для прогрессирующих заболеваний... Отсюда
вытекает смысл профилактики. Постоянное активное общение с подлинно
близкими людьми. Здоровая семья, настоящие друзья, благожелательные
отношения на работе - вот профилактика...

- И все? Так просто? - разочарованно протянула Тамара.
- Даже банально. А что поделаешь? Ведь банальные истины житейского
плана выковывались веками чисто эмпирически, без обоснования и
осмысливания. Это правильно, потому что много раз давало положительный
результат, - вот стандартный путь возникновения банальной истины. Человек
не должен быть одиноким. Нельзя расставаться с близкими. Мы нужны им, они
- нам. Есть какой-то печальный парадокс в том, что, став взрослыми, мы
покидаем своих родителей. Биологически тут все на месте: когда дети
выросли, родители уже не нужны. Сами по себе они ценности не представляют,
продление рода обеспечено, пусть себе помирают. Постоянное омоложение
популяции, быстрая смена поколений - все способствует ускорению эволюции,
повышает приспособляемость вида... Но мы уже не просто биологические
объекты, мы люди! Разум и социальный характер популяции гомо сапиенс резко
меняют шкалу ценностей. Мы теперь сохраняем свой вид не за счет
биологической эволюции, а за счет социального и научно-технического
прогресса. В этих условиях большое число здоровых людей со значительным
жизненным опытом становится выгодным для популяции независимо от того,
произвели они потомство или еще нет.
- Послушайте, Анатолий Максимович, но ведь это все - самая обыкновенная
мораль, только загороженная учеными словами.
- А вы чего хотели? Мораль - это эмпирические правила оптимального
поведения человека в обществе. А под ними - всегда железный фундамент
биологической, социальной, экономической необходимости. И если научные
выводы начинают противоречить морали, не спешите пересматривать мораль,
лучше проверить выкладки...
- Какой у нас странный разговор. Потому что необычный. Разговор о самом
важном, общем. Очень нужный. Как генеральная уборка - помогает все
расставить по своим местам... Вы понимаете? А то я так смутно, нечетко
говорю...
- Я вас очень хорошо понимаю. Мне легко вас понимать, мы работаем на
одной волне.
- Это значит, мы могли бы стать близкими друзьями?
- Да.
- Но вы уезжаете.
- Вы приедете ко мне лечиться. В Марьину рощу, в клинику, в пятницу с
десяти утра.
- Вы уже говорили...
- Не говорил - передавал. Вы приняли. Кстати, подумайте о
переквалификации. Не знаю, сможете ли вы активно лечить, но чутье у вас
есть. Карьера шамана-диагноста вам обеспечена.
- Я приеду. И подумаю.
- До встречи. И простите, что внес в вашу душу смятение.
- Прощаю. И благодарна за это.
- И еще... - Он вдруг поймал себя на том, что затягивает прощание. -
Нет, ничего. Все.
Замолк, улыбнулся, резко махнул рукой и сбежал.
На следующий вечер Саврасов уехал в Москву. Больше оставаться в Чаеве
он не мог. Завтра наступит новая рабочая неделя - клиника, обходы,
дежурства, амбулаторный прием по пятницам. Ночные вызовы из неотложки.
Заполненная, насыщенная жизнь умелого и известного врача. Особо модного,
потому как недавно опального. И все же, несмотря на прекращенную опалу и
непрестанные интриги, нужного людям... Такая жизнь облегчает одиночество,
не оставляет на него времени.
Мысль его снова обратилась к Чаеву. В общем, все здесь осталось в
порядке. Тетка через месяц будет практически здорова и надолго, года на
три. Особенно если пойдет в нянечки. Да и Ольге он строго-настрого
приказал забегать каждый день, заботиться, помогать. Завтра вечером надо
позвонить Татьяне в Ташкент, отругать, чтоб чаще писала. Конечно, письма -
это не то, но риторический настрой они передают... А сам? Сам когда писал
последний раз? Когда приезжал просто так, не по вызову? Вон как красиво
проповедовал о пользе морали, распинался, что нельзя расставаться с
близкими, оставлять их в одиночестве, а что же сам? Почему должна о мамане
заботиться безалаберная Ольга? Ей самой нужна забота, вон сердце уже
уходила, как баба старая. Конечно, он ее малость подлатал, на первое время
полегчает, но это халтура, ей нужен настоящий курс лечения. И девчонку
запустила, балда... Может быть, хватит уже? Хватит Москвы, напряженности,
интриг, дрязг, дискуссий. Уехать в Чаево, поселиться у тетки, работать в
больнице - есть и здесь больные. Учить молодых. Тамару вот. Славная она...
Впрочем, Тамара - не проблема. Ее-то и в Москву выписать можно, если что
заладится, а вот тетка... Уехать... И бросить дело. Не довести. Угробят.
Опала кончилась, но так недавно, что ее и возродить можно. Нет, ни за что
нельзя уезжать...
Плохо было на душе у Саврасова. Он попросил у соседа сигарету и спички,
вышел в тамбур, закурил и прижался лбом к холодному стеклу. Снаружи
неслась зябкая сырая ночь, иссеченная косым осенним дождем. В выщербленной
раме подрагивала вода. На стрелках она выплескивалась и неровной струйкой
сбегала по грязной двери...

Эрнест Маринин.
Ожидание тепла

---

Журнал "Изобретатель и рационализатор", 1987, N 12.
OCR & spellcheck by HarryFan

---

Повезло ли мне? Не знаю. По крайней мере, я не должен круглый день
ползать под снегом, чтобы отыскать пищу. Мне ее приносят - жалкие крохи,
но их приносят, чтобы я не тратил времени, чтобы обучал детей. Утро и день
я учу их, зато вечер мой, и даже часть ночи - все же моя работа не так
выматывает, как бесконечное рытье туннелей, я могу сократить ночной отдых
- и размышлять.
Утро и день я учу детей считать и иногда, если выкрою время, учу
думать. А надо бы наоборот... Впрочем, и думать-то они будут нечасто,
жизнь их пройдет в непрестанных поисках пищи, но если они научатся думать,
то, может быть, исхитрятся чуть быстрее находить мох, прозябающий под
толщами снега, чуть быстрее сообразят, как, найдя один гриб, проследить
нити грибницы и добраться до следующего, чуть раньше отличат старый ход
снежного червя от свежего... И тогда, затратив чуть меньше времени на
поиски дневной порции пищи, они, может быть, хоть на минуту задумаются о
чем-то, не связанном с едой...
Самым старшим я рассказываю о нашем мире. Но, по-моему, они не верят.
Да и как поверить? Что они видели за свою недолгую жизнь, кроме снега да
промороженной пещерки, куда собирается на ночь вся семья, - заплетут вход
шелковинками, собьются в ком, чтоб теплее было, и засыпают, тесно
прижавшись друг к другу и вздрагивая во сне все в тех же нескончаемых
поисках пищи... Конечно, видели они и вощеные ячейки, куда забираются
старшие из них, кому пришло время заплестись в кокон и окуклиться. Видели,
как, прорвав кокон, выбирается из него Перевоплощенный, великолепный в
новом стройном теле, окруженном радугой крыльев. Как спешит он по узким
ходам вверх, туда, где кончается толща снега и где должно быть солнце,
тепло и свет... И уж хотя бы раз каждый из них прополз следом, чтоб самому
увидеть, что его ждет в будущем, какое оно, это воспетое в сказаниях Небо,
это небывалое и неимоверное Солнце, что это за Свет, Тепло, а главное -
Полет! А там - ни неба, ни солнца, лишь низкие промерзшие облака да
белесый сумрак над головой, который они по неведению принимают за истинный
свет. И Полет оказывался обманом - да. Перевоплощенные отрывались от
земли, крылья в частых взмахах сливались в радужное сияние, это было
великолепно... Но тут налетал порыв ветра, мгновенно стекленели неокрепшие
крылья, новый порыв раздирал их в клочья, и Перевоплощенный валился
вниз... Конечно, некоторым везло, они не разбивались ни на острых ребрах
ледяных глыб, ни на твердой коре наста, им - о счастье! - удавалось упасть
в рыхлый снег и спастись. Потом они ползали вместе с личинками, пока не
встречали себе пару - такую же чудом уцелевшую Перевоплощенную... И тогда
вместо брачного полета они совершали брачное пресмыкание, выкапывали
пещерку и заводили семью... Вот это мои ученики видели, это они знают, в
это верят, а я пытаюсь убедить их, что все же мир не кончается
промороженными тучами, что есть за ними небо и солнце, свет и тепло... Что
ж, они дети, им так хочется чуда, они слушают и порой даже верят, на
мгновение, как в волшебную сказку. И я рассказываю - пусть не верят, но
знать должны: раньше или позже придет весна - или хотя бы оттепель...
Я рассказываю, а совесть мучит меня, потому что в нашем мире никто не
знает, когда будет весна. А почему так, я рассказываю лишь тем немногим,
кто станет учителем, как и я, - этим приходится узнать многое и поверить
без доказательств, и потому отбираю я их с осторожностью и тщанием.
Нелегко найти способных к абстракциям и игре ума, готовых усвоить, поверив
на слово, понятия "звезда", "планета", если сам в жизни не видел ни солнц,
ни светлых точек в ночном небе. Мне остается убеждать их собственной
верой. Счастье, что хоть иногда это удается. Как все же тяжко! Нет, мне
никто не мешает впрямую, меня не преследуют, не пытаются диктовать, но я
один на всю округу говорю "солнце, свет, тепло, небо"... А что они слышат
дома? В лучшем случае: "Не высовывайся! Нет там ни тепла, ни света, лишь
холод и леденящий ветер, а главного, пищи, - нет, нету ее там! Не
высовывайся, нечего..." И это - в лучшем случае! А не в лучшем? "Нас
много, а пищи мало, на всех не хватит. Урви, где сможешь, за соседом
следи: чуешь, он гриб нашел - не зевай! Он обжирается, а ты иди кругами,
лови грибницу, заползи вперед, пока он один дожует, ты три утащишь!" И это
полбеды. А есть ведь и такие: "Мир жесток, жизнь не прощает, выживает
сильнейший. Мы должны продлить свой род - и это право сильных, слабым
нечего плодиться, породу портить! Встретишь слабого с пищей - отбери! Не
отдаст - убей! И съешь его, не будь слюнтяем, слабый - лучшая пища для
сильного. И всегда убей и съешь иного: смотри, как хороша твоя зеленая
окраска, как горят на ней красные пятна, а иной? Он сизый! Пятна на нем
желтые, как подгнивший гриб, усики вялые и короткие... Встретишь такого -
убей и съешь. Это - враг, он совершит полет и уведет твою пару, оставит
такое же мерзкое потомство, а что станет с родом?"
Дети, пока они малые и слабые, такого не приемлют: ведь это у них
отнимают крохи, и не всегда удается сплотиться слабым против сильного, что
ж, такова жизнь, каждый ищет для себя... Поэтому дети против, они мечтают
о справедливости, чтобы сильный не мог отнять, чтоб было законом право, а
не сила. Но дети растут, набираются сил - теперь уже и они могут у кого-то
отнять. Тут и меняются представления о справедливости: пока закон мешает
отнять у меня - он благо, но если он не позволяет отнимать мне? Подавай
другую справедливость: что для меня, то и благо.

Тяжело с детьми. Они вырастают быстрее, чем я успеваю их учить и
воспитывать. Жить вообще тяжело, но видеть, понимать и не мочь - тяжко
вдвойне. Это - удел учителя. Но зато у нас есть отдушина - время думать и
искать. Думаешь, ищешь - и забываешь... А когда найдешь - о, это счастье!
Я счастлив. Я провел опыт. Мы с детьми взяли пустой чехол
червя-трубочника, круглый, твердый и гладкий, насадили его на ось и стоймя
закрепили на полозе. А потом вытащили его на поверхность. Был ветер, как
всегда, был отполированный ветром наст, ветер шуршал по торчащему вверх
чехлу, полоз скользил по насту, нам становилось все холоднее, озноб
охватывал и от ветра, и от непривычного ощущения - ведь мы ехали! И тогда
я скомандовал, и дети начали крутить ворот. Заскрипела веревка, восьмеркой
охватывающая ворот и трубу, труба завертелась, начал меняться тон ветра.
Дети крутили все быстрее, и полоз все заметнее отклонялся от прежнего
направления. Нас сносило! Мы завертели трубу, и появилась сила, толкающая
нас поперек ветра... Так я обрел надежду.
Я живу странно и необычно. Я работаю допоздна, засыпая лишь к утру,
думаю и считаю, сравниваю результаты расчета с тем, что показал опыт, и
надежда разгорается все сильнее. Это безумие, так много нужно, чтобы
надежда сбылась, но она есть, потому что открылся путь.
Наша планета блуждает в системе девяти солнц, маленьких и холодных,
среди плотных облаков межзвездной пыли, по извилистой, как червь, орбите.
Дни и ночи сменяются сложно и прихотливо, планета вращается то быстрее, то
медленнее, часто содрогается под нами, но мы привыкли: снег смягчает
толчки, и гибнут немногие. Хуже, когда падают небесные камни. Они
пронизывают снег и взрываются, столкнувшись с твердью. Взрыв уничтожает и
нас, и пищу по всей округе.
Когда падает особо большой камень, планета сбивается со своего пути и
раньше или позже приближается к какому-то из солнц. Наступает оттепель,
тают снега, бурно вскипает жизнь, зелень лезет из всех щелей, талая вода
разливается, сколько видит глаз, мы спешим вытащить коконы повыше, куда не
достанет половодье, и с нетерпением ждем вылета Перевоплощенных. Вода
постепенно впитывается в Землю, все больше зелени вокруг, все теплее, в
одну ночь все затапливает аромат цветов - и вот разрываются коконы,
взмывают в небо радужные крылья, гремит их радостная музыка, льются песни
счастливцев, совершающих Полет... Но недолго длится радость - это лишь
оттепель, короткое потепление среди бесконечной зимы, мы все дальше уходим
от звезды, на миг обогревшей нас скупым и слабым своим теплом, вновь
планета ввергается в облако космической пыли - и сковывает ее мороз... И
так редко это бывает! Я прожил дольше многих, но помню лишь одну оттепель,
а хватило этого на всю жизнь. Мне не надо верить в свет и тепло, я просто
знаю, что они бывают, и, надеюсь, это помогает мне убеждать детей...
Часто по ночам, когда мороз проникает особенно глубоко под снег, я зову
друга, моего старого учителя, и мы беззвучно переговариваемся; мысли наши
летят сквозь снега, мы далеко, но слышим друг друга. Нас могут услышать
все, все слышат - но не воспринимают: ведь это разговор не о пище...
Я делюсь с ним успехами и надеждами, он осторожен и скептичен, он
замечает ошибки, но не останавливает меня, даже не напоминает, как много
требуется для осуществления моей мечты, как много зависит не от меня...
Это безумно трудно, но это возможно.
Нам нужно одно - стабильная орбита, достаточно близкая к солнцу, чтоб
хватило тепла и света. Наши предшественники давно вычислили такие орбиты
для каждого солнца, и, судя по преданиям, мы не раз были близки к ним. Но
что толку, если неизвестно, как удержать планету на орбите...
Теперь это известно.
Если тело вращается в потоке текучей среды, возникает поперечная сила,
которая искажает его траекторию. Наша планета несется сквозь скопления
межзвездной пыли - это и есть поток текучей среды. Планета вращается, и
пыль воздействует на нее, отклоняя орбиту. Это отклонение можно
регулировать, меняя скорость вращения планеты - или хотя бы скорость
вращения атмосферы. Правда, даже и это нам не под силу. Пока...
А если нас будут миллиарды и триллионы? Если в один прекрасный день все
мы по команде поднимемся в воздух и полетим в одну сторону? Мы поднимем
ветер. Могучий воздушный поток, который взметет всю атмосферу. И тогда
изменится сила, смещающая орбиту. Можно рассчитать, можно выбрать время
полета - и изменить путь планеты! Конечно, это будет невероятно трудно, а
может, и страшно. Кто предскажет последствия всепланетного урагана? Нас
расшвыряет по свету, но крылатый всегда найдет путь домой! Хуже всего
придется тем, кто не посмеет подняться в воздух, - их заметут смерчи,
засыплют обвалы. Кто-то спасется в подземных пещерах и будет прозябать там
всю жизнь. В безопасности - но во тьме и холоде.

Непрост и нелегок путь, но другого нет. Вчера мы не видели и его,
мечтали, но знали - невозможно. А теперь путь открылся.
Это осуществимо - если нас будут триллионы. Если мы перевоплотимся.
Если мы обретем крылья. Если все поверят. Если будут знать, что, когда и
зачем делать. Главное - если поверят.
А для этого нужно долгое тепло. Чтобы сошли снега, распустилась зелень,
чтобы пищи стало вдоволь. Чтобы успели вызреть и перевоплотиться многие
поколения. Чтобы мы не растрачивали жизни в бесконечных поисках
пропитания, чтоб не губили свои души в борьбе за пищу, чтобы никому не
приходило в голову отнять, убить, съесть. Чтоб навсегда забыть об этом...
О вечные солнца! Как нужно долгое тепло! Настоящая весна. Подлинное
лето. А пока мы видели лишь оттепели.
Оттепель прекрасна, но после нее вновь приходят ветра и морозы, и
сердца, чуть отогретые надеждой, еще сильнее сковываются холодом,
становятся ледяными и хрупкими. Так, может быть, не надо и оттепели? Нет!
Пусть будет, чтобы воскресить память о тепле, чтобы укрепить надежды и
оживить мечты...
Из ночи в ночь эти мысли терзают меня. Мечты разрывают душу, переходя в
отчаяние, и сон не приносит облегчения.
Но вот однажды меня разбудил друг.
- Проснись! Важная весть! Я кончил расчеты. Помнишь ли вспышку на
Четвертой звезде, протуберанцы и выбросы? Резко возросла плотность пыли
впереди нас, скоро мы войдем в это новое облако - и нас начнет сносит к
Шестой. Мы пройдем очень близко, может быть, даже совершим несколько
оборотов вокруг нее. Ты слышишь?
Я услышал - и забыл сон. Каждый день я поднимаюсь на поверхность, я
вижу, как появляются голубые просветы в тучах, как углубляются проталины
под деревьями и на южных склонах. Тепло, идет тепло! Слышите! Идет тепло,
мы согреем души, мы осмелеем и поднимемся в воздух! И тогда, может быть,
мы научимся взмахивать крыльями в лад - и поверим... Мы сможем все. Мы
понесем наш мир на своих крыльях и отогреем его навсегда. Но сначала нам
нужно отогреть крылья души. И сейчас это возможно.
Спешите! Рвите коконы, расправляйте крылья! Спешите.
Потому что если мы не сделаем это сегодня, то завтра будет поздно -
законы природы неумолимы. Только постоянными усилиями можно поддерживать
орбиту; стоит сложить крылья - и вновь небесные камни и пыль отклонят наш
путь. Может быть, когда-то мы очистим космос и навсегда избавимся от
угрозы. Сегодня мы не знаем, как сделать это - завтра кто-то придумает.
Если будет тепло вокруг, чтоб не заледенела мысль... Придумает один - но
осуществлять придется всем. Один не может ни сдвинуть мир, ни удержать на
своих плечах, ни, тем более, изменить его. Только все вместе...
Наступает оттепель. Пока - оттепель, и превратить ее в настоящее лето
можем лишь мы сами. Надо спешить.

Закладка в соц.сетях