Жанр: Научная фантастика
Воспитание Цифруши
...ческая, и
равнобежно ее границам тянется колоннада филармонии королевской. Говорили
еще, будто всяк там играет, король же внимает, в надежде, что музыки храм
дарует его народу Музыку Сфер! Пустился я с места в карьер галопом в те
края, а по дороге кормился платой за свое ремесло, бравурной дробью
разгоняя тревоги, воспламеняя старых и малых, и ловил каждый слух, желая
дознаться, много ли правды в этой молве. Однако же, странное дело, чем
дальше окрестность от Гафния, тем больше хвалят обычаи его музыкальные,
верят в Гармонию Сфер и в то, что стоит там жить, чтоб играть. Но чем
ближе, тем чаще отвечают без особой охоты, а то и вовсе молчат, тряся
головою либо даже постукивая по лбу. Пробовал я расспросами припирать
туземцев к стене, но те отбрехивались. На Оберузии сказал мне один старик:
играть там, знамо, играют, наяривают без устали, только музыки от такого
игранья что кот наплакал, немузыкальная эта музыка ихняя, больше в ней
другого чего. Как же так, дивуюсь, без музыки музыка? и что это такое
"другое", позвольте узнать? Но он лишь рукой махнул - мол, не стоит и
говорить. А прочие опять за свое, дескать, сам король Збаситель воздвиг
Державный Его Величества Консерваториум, а там виртуозов тьма, и не
какая-нибудь акробатика дутья да махания, да ушлость рук, да слепая
сноровка, но вдохновение, врата в златострунный рай, затем что есть у них
верный путь и ключ к Гармонии Сфер, той самой, что в Космосе беззвучно
звучит! Я от старца не отступаю и снова спрашиваю, а тот отвечает: не
говорю, что неправда, и не говорю, что правда. Что бы я тебе ни сказал,
сказал бы не то. Иди сам, коли хочешь, и сам убедишься. В талант свой я
верил твердо, несокрушимо, ведь стоит мне, роботы-други, взять в руки
палочки да припустить частой дробью по барабанной глади, так тут уж не
треск, не рокот, не перегуд, не обычное трах-тарарах и тамбуринада, но
такая влекущая и певучая песнь, что камень и тот бы не выдержал! Так что
пошел я дальше, но, смекая, что невозможно ввалиться с бухты-барахты на
филармонический двор с его этикетом придворным, выспрашивал всякого
встречного о возвышенных гафнийских обычаях, а в ответ всего ничего или
ничего вовсе, гримасы, да мины, да общее колыхание, чем у кого было -
головой или иным чем-нибудь; так я ничего и не выведал. Однако, шествуя
дальше средь звезд, встречаю ублюдище почернелое, и отводит оно меня в
сторону: слушай, приятель, в Гафний путь держишь, о, сколь же ты счастлив,
и счастлива эта минута, вот уж где вдосталь намузицируешься, Збаситель -
добрый государь и могущественный, муз обожатель, он тебя златом осыплет!
Что мне злато, отвечаю, как там с оркестром? А он усмехнулся, блажен,
говорит, кто в нем играет, за место в этом оркестре я жизнь бы отдал! Как
же так, говорю, что ж ты в обратную сторону поспешаешь? Ах, отвечает, я к
тетке, а впрочем, иду далече, дабы нести благую весть о Збасителе, пусть
же отовсюду спешат музыканты, ибо открыта столбовая дорога к Гармонии
Сфер! Да и к Гармонии Бытия, ведь это одно и то же! Как, говорю, и
Симфония Бытия им известна?! Тогда дело стоит стараний! Но точно ли так? А
он, тошняк (довольно-таки, правду сказать, сопрелый и вывалянный то ли в
коксе, то ли в смоле, поди, пригорел, бедолага, обворонился, или что там
еще), восклицает на это: Что ты! Да откудова ты столь темный, дремучий
взялся? Так ты не знаешь, что Гафний - не простая держава или монархия, но
Держава Нового Типа, или Держаба, а Збаситель не просто монарх, но
Гармонарх! Династический разработал он план, чтобы все играли и оным
игранном до блаженства бы доигрались; и не как попало, наобум да на ощупь,
но манером академическим, теоретическим и классическим, для чего учредил
он Консерваторственный Совет Министров и составил Гармонограмму Гармонии
Сфер, которую того и гляди откроют и исполнят, если уже не исполнили, так
что поторопись!
А что ж это за музыка гармонограммическо-гармоническая? - спрашиваю
снова и слышу в ответ: Персону она сопрягает с Природой и претворяет Грез
Рой в Рай Земной, так что беги, не мешкай, ведь пособить в таком деле -
галактическая заслуга!
Бегу, бегу - но, досточтимый тошняк, еще хотел бы я знать, каким это
образом держава, то бишь Держаба Гафния заполучила партитуру Сфер и
гармонию оных, откуда она у них завелась? Ба! - ответствует мне тошняга,
есть у них обычаи древние, указания верные, ведь играть-то они завсегда
играли, только не так, не на том и не тем манером, каким надлежит, но
теперь они в курсе, и от музыки ихней грудь спирает, дух замирает, очи
внутрь, а уши вширь, так спеши же, мой колотун, а тоне поспеешь на
репетицию!
Позволь, позволь, говорю, я тебе не колотун какой-то, а первой гильдии
маэстро из симфонического оркестра, но расскажи, ради Бога, еще хоть
малость о гафнийских обычаях, чтобы мне там в грязь лицом не ударить!
Ох, некогда мне, отвечает, ступай, да живее, и, право, будешь мне
благодарен по гроб!
Пустился я в путь, и вот, когда уже обозначились очертанья планета (ибо
Держаба - не какая-нибудь женская, простая планета, но мужской, хоть и
крохотный, сугубо мужской планет) и показалась Ограда Громадная Мраморная,
на которой горела золотом надпись: "КОРОННЫЙ КОНСЕРВАТОРИУМ", - неподалеку
заприметил я деревянную, маслом покрашенную повозку, а на ней - крайне
утомленного робота; он искался - страдая, по дряхлости лет, от опилок,
вгрызавшихся во все его шестеренки; я помог ему очистить суставы и
сочленения, а он между тем что-то тихонько мурлыкал. Я спросил - что, он
ответил: Масличную песнь! Не знал я такую. Стал я выспрашивать о Гафнии,
он же был глуховат и велел повторять каждое слово четырежды, а потом
говорит мне: Ударник! Ты молод, проворен, дюж и ногаст, ты выдержишь
многое! Не буду тебя отговаривать от посещения Гафния, но уговаривать тоже
не буду. Как решишь, так и сделаешь. - Верно ли, что там играют? - А как
же, с ночи до утра и с утра до ночи, однако во всякой стране особый
обычай, и вот тебе мой совет: молчи. Что бы ты ни узрел - ни слова. Что бы
тебе ни казалось - ни звука. Ни гугу! Воды в рот, язык на замок, немотою
запечатай уста, тогда, может статься, расскажешь когда-нибудь, что там
увидел, во что там играл! И сколь ни просил я его, сколь ни молил, сколь
ни увещевал, он уже ни слова не проронил.
Что ж, вот тут-то я загорелся, и лютое одолело меня любопытство, хотя
не скажу, чтобы в золотые ворота Гафния я стучал совершенно спокойный, ибо
чувствовал кожей: скрыта за ними бездонная некая тайна! Все-таки принялся
я колотить колотушкой из чистого золота, звон же ее был чуден и бодрил
дух, и стража весьма охотно меня впустила и приветливо молвила: Видишь
дверь? вали туда смело. А уже и сени тут были дивные - уже стоял я в
густоколонной громаде, сокровищами сверкающей; не сени, а храм, и кругом
золотые инструменты висят! Я в дверь; вхожу - и глаза зажмурил, такой
ослепил меня блеск - от алебастра, и оникса, и серебра; вокруг колонн
чащоба, я на дне амфитеатра стою, о Боже, да это пропасть, бездна, знать,
веками сверлили они свой планет и в середке устроили Филармонию! Нету
здесь мест для публики, только для оркестрантов, кому кресла, кому
табуреты, дамастом в серебряный горошек застеленные и рубином присыпанные,
и для нот стояки изящные, и плевательницы среброкованые для духанщиков,
как-то: трубодеров, трубодувов и фанфаронов, а потолочье брильянтит
пауками-подсвечниками, каждый радужно люстрится, и в холодном блеске огней
- ничего, ни зала, ни галереи, только в стене напротив оркестра во всю
ширину - ложа одна-одинешенька: красное дерево, с тисненьем материя, амуры
в раковины дуют, бордюры да кисти, а ложа закрыта портьерой парчовой, а
шитье на ней виольное да бемольное, и месяц новый, и гирьки свинцовые, и
пальмы в кадках величиной с дом, а за портьерою, верно, трон, только
задернута она, и ничего не видать. Но я-то мигом смекнул, что это и есть
королевская ложа! И еще вижу на дне амфитеатра дирижерский пюпитр, да не
простой, а под балдахином хрустальным, ну прямо алтарь, а над ним надпись
неоном: CAPELLOMAYSTERI UM BONISSIMUS ORBIS TOTIUS!
То есть, значит, лучший на свете капельмейстер, или бригадир оркестра.
Музыкантов тьма, но на меня никакого вниманья, одеты как-то чудно, с
пестротою ливрейной и либеральной; у одного икры обтянуты белыми чулками в
сплошных фа и соль, но заштопанными; у другого туфли с золотой пряжкой в
виде нижнего до, но каблук стесался; у третьего колпак с плюмажем, но
перья трачены молью; и не вижу ни одного, кто бы прямо держался, так их
тянут вперед ордена, сукном подложенные, верно, чтобы бряканье не портило
музыки! Обо всем позаботились тут! Знать, доброй души монарх, меломан
щедрый, и сыплются градом награды на господ музыкантов! Протискиваюсь
несмело в толкучке и вижу - перерыв в репетиции, все разом галдят, а
капельмейстер в пенсне золотом поучает из-под своего балдахина
алтарно-хрустального. И не палочка в перчатчатом его кулаке - скорее уж
палица; что ж, не мне махать, а ему, умахается - его забота. Зал громадный
и исключительно, должно полагать, акустичный! Играть разбирает охота... а
капельмейстер, застопорив на мне быстролетный взор, молвит приветно
издали: а, новичок? Хорошо! Что умеешь - арфач? Что, ударник? Тогда садись
вон там, как раз выбыл у нас ударник, посмотрим, справишься ли! - Садитесь
же, сударь! - Господин виолончелист, не толкайтесь! - И вижу:
беззастенчивая виолончель что-то дирижеру в лапу сует - какой-то пухлый
конверт - письмо концертное ему написал, или как? - Впрочем, ведь я ничего
не знаю еще... сажусь. А капельмейстер говорит сотне сразу: - Кларнет! Не
дыдурыду-выду-дыдудым, а дидуриду-виду-бидупиим! Это вам не завитушки
кремовые на торте, сударь, это виваче, но не МОЛЬТО виваче - или уши у вас
дубовые?! А дальше трилли-трулли-фрулли-фрам, и это не фиоритура, здесь
надобно вступать _мягше_, ради Бога, мягонечко, и веди ровно, но не
верхами, тут мягонько, а там как сталь! И трилли-рида-падабраббам! А вы,
медные, тихо, не заглушайте мне пикколо в шестнадцатых, ведь гробите
лейтмотив! не глушите, говорю; так что вижу я, что манеры здесь самые
обыкновенные и разговоры в точности те же, что во всех филармониях
Универсума.
Сижу я так посреди шума-гомона и осматриваюсь. Сперва глянул на
барабан: больно уж странен! Не простой, а капитально усиленный, бока
могучие, круглые, тугие, выпуклые, ну прямо бесстыдно-бабские, лазоревые,
со шнурами, обшитыми золотым дубовым листом, а уж пленка натянута без
изъяна, звончатая, перепончатая, ох, и гулким, поди, перегудом гудит!!
Смотрю, а тут и партитуру несут, не обычную, но сущий фолиант, книжищу,
в рысью шкуру оправленную, а на конце хвоста - кисть, а к кисти платочек
привязан, для отирания обильного пота после финала! Обо всем тут, видать,
подумали! И куда ни глянь, алебастры, гербы, грифоны, грудастые музы,
кариатиды, фавны, венеры, бомбоньеры, тритоны, бом-брам-стеньги, гроты,
прианы, стаксели, брамсели, бизань-мачты, бейдевинды, швартовы - плыви,
плыви, музыка! А над королевской ложею герб государства - держабный коготь
в венце червонного золота, и колыхнулась портьера ложи, словно сидит уже
там Гармонарх, да прячется. От нас?.. Но уже Капельмейстер в пенсне,
гибкий, юркий, спешный и вездесущий, внимание! кричит, по местам! И:
начинаем! за дело! Все помчались, бегут, бренчливо инструменты
настраивают, я - за палочки, а это не палочки, но сущие обухи-дроболомы!
Колья гремучие! Прилаживаю ноты, поплевываю в кулак и на партитуру смотрю,
как баран на новые ворота, капельмейстер "уно, дуо, тре" кричит, и
постукивает, и золотым пенсне посверкивает на нас, и вдруг вступают
скрибки... но что это? Хотя и дирижирует капельмейстер, ничего не слыхать,
кроме наждачного какого-то скреба... ох, и скребят же эти скрибки...
струны, что ли, запакостились? А вот и мой черед, и опускаю я руки, чтобы
бабахнуть, и ударяю вовсю, а слышу только "тсстук, тсстук", как будто бы в
дверь, смотрю, а барабан хоть бы дрогнул, поверхность какая-то жесткая,
гладкая, как пруд замерзший, как торт, ничего не пойму, и снова "стук!
стук!", немного будет от этого толку, думаю, а тут оркестр вступает,
дребезжит, верезжит, дудонит, долбахает, и вижу - вот те на! - тромбонист
тромбону помогает губами "бу-бу-бу", а скребачи губки бантиком и:
"титити", сами напевают, немым инструментам спешат на подмогу, ну и игра!
а капельмейстер вслушивается, и вдруг по пюпитру бац! и молвит: Нет. Ах,
не так! Плохо. Da capo [сначала (ит.)]. Ну, мы опять, а он из-за пюпитра
выходит, и вступает меж нас, и прохаживается, ухом ловит скрип и скреб, а
после подходит - улыбаясь, но криво - и валторниста за щеку, словно
клещами, ой, так скрутил-закрутил, что игрец дыханья лишился; идет и ухо
гобою обрывает походя, и тут же палкой бац! вторую скрибку по голове,
зашатался скребач, и платок у него из-под подбородка вылетел, и вызвонил
он зубами туш, а капельмейстер тромбонам и прочим шепчет из-под пенсне:
олухи! Что за бедлам! И это называется музыка?! Играть, играть у меня, не
то Гармонарх проснется, и тогда уж мы запоем! И говорит: как Капельмейстер
Дирижериссимус требую! Напоминаю и повторяю: сыграем Увертюрную Симфонию
Тишины! Продолжайте силентиссимо, аллегро виваче, кон брио, но и пьяно,
пьяниссимо, потому что chi va piano, va sano [тише едешь - дальше будешь
(ит.)]. А, понимаю, шутка! Шутит с нами, ибо Душою Добр! Говорит: Господа!
Валторнист, Арфач, Тромбон и ты, Кларнет Эдакой! И вы, Клавикорды-Милорды,
больше старания! Медные, плавно! Внимательней, Пикколо, а вы. Виола с
Виолончелью, нежнее! А ты, фортепьяно, то бишь Громкотих, следи за
сурдиной! Подходит к пюпитру и снова стучит: под Управлением Нашим, по
Команде Моей, к Гармонии Сфер, за мною - _играть_! Играем. Однако ж
по-прежнему ничего не слыхать кроме стука, скреба и хряпа, ничегохонько! И
отправляется дирижер в оркестр, улыбаясь, и мятные леденцы раздает, но
кому леденец, тому и палкой немедля по лбу. Головы гудом гудят! С лицом
озабоченным бьет и понять нам дает, и точно, мы понимаем, что не своею
волею лупит, но чтобы не было ущерба Величеству, бьет от Имени, дабы не
допустить какофонии до гармонаршего уха, а лупимый съеживается и
капельмейстеру отвечает улыбкой умильной и кроткой, тот же, с равносильной
улыбкой, угощает и бац! ибо не от себя дубасит, но дабы не допустить,
уберечь, а может, чтобы худшей трепки, Настоящего Кнута избежать... Знаю,
потому что в перерыве судачат игрецы меж собой, друг дружке пластыри
прилепляя подле моего барабана: он добрый, наш Капельмейстер, ведь
написано ясно: Bonissimus, но вынужден так, чтобы Гармонарх не
разгневался, и вправду, вижу я надпись "Capellenmaysterium bonissimum",
ей-ей, славный, говорят, дирижер, и сердце у него золотое, но должен
охаживать, чтобы нам. Кто другой не заехал по лбу! Кто, кто такой? -
любопытствую; не отвечает никто. Что до битья, это я понял, однако же с
музыкой не могу разобраться, кругом только лязг, и бряк, и дребезг
невыносимый, а мы играем себе. Пенсне блистает, бегает, бацает, и, хотя
трещат наши лбы, понимаем, что так и должно быть; но тут шевельнулась
Портьера Ложи и оттуда выглядывает Пятка Большая, Босая и некоторым
образом Голая, но не какая-нибудь уличная, рядовая, а Помазанная, в
Коронной Пижаме, из штанины Тронной торчащая, и поворачивается она, и
раздвигаются складки портьеры, а за нею храп, и не трон, но ложе в золоте
и розанчиках, с отливом дамассе пододеяльник, а на златой простыне
Гармонарх, симфонически утомленный, спит, в думку бархатную уткнувшись, -
спит, и более ничего, а мы под Пятою пьяно, пьяниссимо, чтобы не
разбудить. Понарошку?.. Ага, понимаю, понарошечная репетиция! Хорошо, но
битье-то не понарошечное? И отчего волоса нет на смычках, а барабан мой
вроде старой доски?
И еще замечаю: в самом темном углу зала - шкаф, величиною с целый
орган, черный, огромный, затворенный, а в нем окошечко зарешеченное, и,
если случается фальшь позаметнее, мелькает там глаз, мокрый и жгучий,
ужасно противный, и спрашиваю я тромбониста, кто там? А тот молчит. Я к
контрабасу - молчит. Виолончель - молчит. Треугольник - молчит. А
флейта-пикколо пнула меня в лодыжку. Вспомнил я о совете старца и молча
уже играю, то есть стучу. Вдруг скрип нестерпимый: отворяется Шкаф в Углу,
и вылазит оттуда Некто Пятиэтажный, Черный как ночь, с глазищами что
мельничные жернова, и между колоннами плюхается не примеряясь, будто в
лесу, и, сидя, разглядывает нас мокро и жгуче. О мраморный зад музы спиной
волосатой скребет, другая муза у него под локтем, ну и жуткий же этот
углан, как глянешь, так по спине мурашки! Вот тогда-то и стала совсем
пропадать у меня охота музицировать в Филармонии Гафния, потому что Углан
как начал свой зев разевать, так все раскрывал его и распахивал, а по
причине общей громадности и габаритов шло это дольше, чем мне того бы
хотелось, в середке же было мерзко до ужаса - и клыки были мерзкие, и язык
за ними еще мерзейший, вертляво-слюнявый, и всадил себе палец в морду
Углан Шкафач, и ну ковыряться там, без спешки, однако с усердием.
Оглядываюсь - близ меня контрабас и труба, и тоже рот разеваю, чтобы
спросить, кто, мол, сие чудовище, откуда и почему, а также зачем, и вообще
- с каким смыслом? Но тут припомнились увещания старца, в голове
зазвучало: "Что бы ты ни увидел ужасного - ни слова, ни звука, ни гугу", а
потому, одумавшись, дальше играю, а поджилки трясутся, слабеют коленки.
Различаю ноты, тараща глаза, но неотчетливо как-то, словно мухи наделали,
не понять, где квинта, где кварта, пятнышки, кляксы, все расплывается, как
сто чертей, - верно, черти и принесли эти ноты, думаю, и тишина воцаряется
тактов на восемь, а в ней ах до чего отвратительный звук: едкий,
сгущенный, муторный, зубодерный и глоточный сип раздается, Углан зевнул,
зубами щелкнул, потягивается, хребет щетинистый трет о задок музы,
выглянул из своего угла, принюхался, пыхом пыхнул, а потом и жрыкнул, да,
да, жрыкнулось ему, в сей храмовой тишине, филармонически сосредоточенной,
ужасно гадостный Жрык, но никто не видит ничего и не слышит! Сидят как ни
в чем не бывало! А пополудни празднественный концерт, и Государь Гармонарх
восседает в ложе, окруженный вельможами звездоносными, и что-то в перстах
оперстененных вертит, и сам себе в ухо изволит втыкать, напрягаю взор, а
там золотая тарелка, Гармонарх шарики из ваты сворачивает, в маслах
освященных смачивает и в уши сует! Совсем ничего не понимаю уже. А мы
между тем в фортиссимо так пиловато пилим и так яровито наяриваем, что в
окошке с решеткой блеснула как бы слеза, а Гармонарх велит портьеру
задернуть, ибо пора ему за дела держабные браться. Что же дальше? Господа
игрецы! - говорит капельмейстер пенсноватый и бледный, надобно нам
посовещаться, покритиковаться взаимно, поскольку это не то, а то не этак,
побойтесь Бога - где вы, а где Гармония Сфер? вы же Гармонарха в
ипохондрию приведете такой игрой! Совещание объявляю открытым! И в то
время как я, не разобрав, что и как, все на шкаф зыркаю на всякий случай,
они берут слово по очереди и встают, и начинаются длинные прения и дебаты,
искрятся от жаркого пыла глаза, критикуется исполнение, смычки,
инструменты, трубодеры не то и не так, пальцы неверно поставлены, выучки
маловато, недостаточно репетиций, гимнастики не хватает, не усердствуем,
коллеги, как надо бы, душу не вкладываем; каждый сам к себе крайне суров,
а уж к прочим не дай Боже, нитки сухой друг на друге не оставляют, - все,
окромя тромбониста, треугольника и валторны, уж не ведаю отчего. И спорят
над каждой нотой, как выжать из нее звучный сок; цель у них общая, я с
восхищением слушаю, теорию всякий знает здесь досконально, словно по нотам
идет совещание; я все слушаю и смотрю, но тень какая-то пала на нас, шкаф
внезапно раскрылся, а там ОНО, черномшистое вшивое брюхо почесывает, палец
запускает в пупок - не пупок, а Мальстрема воронка черная! И так вот,
сопя, икая, почесываясь, сидит, колупает в носу - с аппетитом,
расстановкой и сатисфакцией, озабоченно и сосредоточенно. И вдруг тишина
наступает страшная, затем что встает коротышка, приставленный к
колокольчикам, и заявляет по пункту повестки "разное": Господин
капельмейстер и вы, Коллеги! Инструменты НЕПРИГОДНЫ, следовательно, ничего
получиться не может! Не спорю, с виду красивые, золоченые, однако
беззвучные, для того что дефектные; гробы повапленные, да и только.
Поэтому вотирую вотум, чтоб дали нам Настоящие, а эти в музей или
куда-нибудь там в переплавку. И сел. - _Чта-а-а? Чта-а-а?! Чта-а-а!!!???_
- кричит наш добряк в пенсне, лучший на свете. - Инструменты ПЛОХИЕ?! Не
годятся? Не нравятся?.. На Объективные Трудности сваливаешь немощь и
недотепистость собственную? Ах ты балбес-лоботряс, общего Дела предатель!
Что за гнусное Диверсантство! Мерзавец такой-сякой, Подосланец-Поганец, и
откуда ты такой взялся?! Откуда, как? Кто подсунул тебе Преступную Мысль?
А может, у тебя заединщики есть? Кто еще мыслит так же? Тишина гробовая, а
тут подлетает ливрейный Лакей-лизоблюдок и записочку ему вручает, и читает
он, отодвинув листочек от глаз (поскольку в пенсне своем дальнозорок, дабы
всех нас держать на виду), и говорит: Значит, так. Объявляю Перерыв, ибо
вот мне Повестка ко Двору, на Министерский Совет. Как только вернусь,
устрою вам Подведенье Итогов! А покамест труби отбой! Сидим мы и ведем
разговоры, мол, скажите на милость, Ваша Смазливость... дело, вишь,
тонкое... я, мол, в сторонке... и тому подобные замечания всю ночь
напролет. Поутру являются трубачи-фанфаристы и зачитывают Гармонарший
Манифест и Указ об имеющем быть специальном Научном Симпозиуме, на коем
подвергнутся Комплексному изучению все препонствия на пути к Гармонии Сфер
(Га.Сф.). Тотчас нагрянула тьма меломанов, меловедов, мелодистов,
звуколюбов и звучителей с высшей полифонической выучкой, сплошные проф.
филар. конц., д-ра тих. муз., действительные академики звука и
члены-корреспонденты, и все они шлют куда надо корреспонденцию с
надлежащими записями. Сперва записали нашу игру на шестистах аппаратах,
рассовав по инструментам микромикрофончики, а мне в барабан даже целый
макрофон запихнули, опечатали ленты зеленым воском и красным сургучом,
взяли пробы вибрирующего воздуха, осмотрели сквозь лупу нас и каждый угол,
а после совещались семь дней и еще месяц. Точность анализов неописуемая!
Еще не случалось мне видеть такое нагроможденье науки в одном месте! Все
до деталей освещено и согласовано с надлежащих методологических позиций.
Его Величество всемилостивейше взяло на себя Высочайшее Шефство над
совещаниями, но лично в них не участвовало, а замещал его Вице-Министр
Обоих Ушей. В последний же день осьмнадцать Деканных Ректоров хором
зачитали Экспертолизу, составленную коллективно с полным исследовательским
единомыслием: Комиссия, пишут, выявила отдельные Недостатки.
Инструментарий не вполне Полноценен. Там-сям, того-сего недостает, а
кой-где еще - еще кой-чего не хватает; там заковырки, сям растопырки. Тут,
в виоле, струны отчасти гипсовые, а там, в контрабасе, полно отрубей. Не
так, безусловно, должно было быть, но так оно вроде бы есть. Тут тромбон
заткнут, затем что попали туда чьи-то штрипки из пятидесятипроцентного
хлопка с добавкой нейлона, второго сорта, а может, иные какие штряпки,
короче, рекомендуем прочистку тромбона, а равно почитаем необходимым иметь
возле тромбониста трубочистную щетку, дабы последний играл совершенно
чисто. Клавимбалы же нашли мы в Целом Пустыми: в середке нет ничего, за
вычетом Экс-Птичника для Гусей. Гусли: вместо гуслей обнаружены нами Гуси
низкояйцеудойные, подвергнутые Пирометрическому, или Перомерному, анализу,
поскольку Оперение затрудняет Гусям бряцание, в силу чего неспособны Гуси
чистого звука иметь. Ergo, следует ЛИБО осуществить деперьезацию таковых,
ЛИБО, учинив расход из королевской казны, гусельный инвентарь приобресть и
гусляром оный укомплектовать, в рассуждении того, что нынешний гусляр по
профессии индюкатор, или индюшник. Что же до Громкотихого Фортепьяно, то в
нем две меры мышей хвостиками к молоточкам привязаны, в силу чего оно
Очень Тихо Поет, особенно ежели взять в расчет, что кормовой фонд
Мышеводом растратно истрачен. Ежели не воспоследует Гармонаршего
Снисхождения, в кандалы его. Что же до Треугольника, то должно быть ему
Металлическим, а не Бубличным, хотя бы и на дрожжах. Теперь Контра-Басы.
Главный Контра-Бас кувыркается при Пассажах, имея заместо Шпоры Шипастой
Колечко, и, отъезжая на нем, увлекает, силой инерции, Контра-Басиста,
который при каждом Бассо Дольче Профондо вынужден лететь вверх тормашками.
И предлагает Комиссия: либо веревкой его, либо вырубить ямку, либо
ремешком, либо заклинить, либо, наконец, произвести раскольцов
...Закладка в соц.сетях
