Жанр: Научная фантастика
Собысчас
...на и сниматься не хотела. Сложил он детали
обратно в ящики и на полки, сорвал с досок чертежи, порвал
их на куски, уселся за стол, под философско-этическими
трудами прогнувшийся и глухо простонал:
- хорошенькая история! Ну и опозорил же меня этот
мерзавец, этот разбойник, мой так называемый приятель!
Вынул он из шкафа модель пермутатора - прибора, который
всякую информацию в аспекте взаимопомощи и всеобщей
благожелательности перерабатывал, положил его на наковальню
и разбил на куски, но не стало ему от этого легче.
Поразмыслил он, повздыхал и взялся за воплощение другого
замысла. На этот раз вышло из под его рук общество немалое - три
тысячи рослых парней, которые тут же выбрали себе
руководителей тайным и равным голосованием, а затем занялись
разнообразными делами - кто дома строил и изгороди ставил,
кто законы природы открывал, а кто играл и забавлялся. В
голове у каждого из новых созданий Трурля был гомеостазик, а
в том гомеостазике - два прочно приваренных ограничителя,
между которыми могла их свободная воля гулять, как это ей и
подобает, а снизу находилась пружина добра, которая на свою
сторону много сильнее тянула, чем другая, поменьше, колодкой
приторможенная, для разрушения и уничтожения
предназначенная. Имел каждый гражданин еще и датчик совести
огромной чувствительности, помещенный в зубастые клещи,
которые начинали его грызть, если сходил он с пути
праведного. Проверил Трурль на специальном лабораторном
экземпляре, что, когда до мук совести доходило, корчило от
них несчастного почище, чем от икоты или даже от пляски
святого витта. Только раскаянием, делами благородными,
альтруизмом потихоньку конденсатор заряжался и своим
импульсом зубы, угрызающие совесть, разводил и маслом датчик
умасливал. Нет слов, хитро было это придумано! Подумывал
Трурль над тем, чтобы угрызения совести дополнительной тягой
с зубной болью соединить, но потом решил этого не делать,
потому что боялся, что Клапауциус опять начнет о
принуждении, свободу воли исключающем, талдычить. Было бы
это, безусловно, неверно, потому что имели эти существа
статистические приставки, и никто, даже сам Трурль, не мог
сказать, что и как они делать будут. Целую ночь будили
Трурля радостные крики, и шум этот сильно эму досаждал. "Но
теперь уже," - сказал он себе, - "Клапауциусу ни к чему не
прицепиться. Счастливы они, но не не по программе и не по
обязанности, а только статистическим, эргодическим и
вероятностным образоми. Моя взяла!" С этой мыслью глубоко
уснул он и спал до самого утра.
Так как не застал он Клапауциуса дома, то проискал его до
самого обеда, а найдя, повел его к себе, прямо на
фелицитологический полигон. Осмотрел Клапауциус дома,
изгороди, будки, надписи, дворец правления и его залы,
делегатов, граждан, поговорил с теми и с другими, а в
переулке снова попробовал одному низенькому гражданину в лоб
дать, но взяли его тут же трое других за руки и за ноги, и
моментально выкинули из города через ворота, и хотя следили
они за тем, чтобы шею ему не сломать, однако морщился он, из
придорожной канавы выбираясь.
- Ну как? - Спросил Трурль, сделав вид, что вовсе не
заметил позора Клапауциуса. - Что скажешь?
- Я приду завтра утром, - ответил тот. Разумеется,
уходя, удовдетворенно улыбался Трурль. На следующий день,
около полудня, снова вошли оба конструктора в город, и
увидели большие перемены. Остановил их сразу же патруль, и
старший по званию сказал Трурлю
- почему у тебя такой кислый вид? Или пения птичек не
слышишь? Или цветов не видишь? Голову выше! Другой, пониже
рангом, добавил:
- держаться бодро, браво, весело!
А третий ничего не сказал, а только бронированным кулаком
треснул конструктора по спине, да так, что там что-то
хрустнуло. Затем все повернулись к Клапауциусу, но тот, не
ожидая дальнейшего, сам так лихо вытянулся, так убедительно
восторг продемонстрировал, что патруль оставил его в покоее,
дальше пошел. Сцена эта на творца нового общества произвела
большое впечатление. Уставился он, раскрыв рот, на площадь
перед дворцом счастья, где, выстроившись в шеренгу по
четыре, жители по команде издавали крики восторга.
- Бытию - ура! - Орал кто-то с эполетами и с бунчуком,
и стройный хор голосов отвечал ему:
- ура! Ура! Ура
не успел Трурль и слова сказать, как оказался вместе с
приятелем в шеренге, крепко схваченный, и до самого вечера
муштровали их, обучая как себе зло, а ближнему в шеренге
добро творить - все на три счета. Командиры же, которых
звали фелиционерами, то есть с-т-р-а-ж-а-м-и
в-с-е-о-б-щ-е-г-о с-ч-а-с-т-ь-я, а сокращенно - всесчасами,
следили за тем, чтобы каждый в отдельности и все разом
выражали полное удовлетворение и совершеннейшее блаженство,
что на практике оказалось крайне утомительным. Во время
краткого перерыва в фелицитологических маневрах удалось
Трурлю и Клапауциусу улизнуть из шеренги и спрятаться за
забором. Затем, прижимаясь к земле, как при артеллерийском
обстреле, добежали они до дома Трурля и для надежности
спрятались на чердаке. Это было сделано вовремя, ибо и по
дальним окрестностям сновали уже патрули, прочесывая район в
поисках несчастных, огорченных и грустных, которых быстро
обрабатывали прямо на месте. Трурль, ругаясь на чем свет
стоит, искал способ ликвидировать последствия эксперимента,
принявшего такой трагический оборот. Клапауциус же хихикал в
кулак. Не придумав ничего лучше, выслал Трурль в город,
скрепя сердце, отряд демонтажеров, причем для большей
надежности и в огромном секрете от Клапауциуса так их
запрограммировал, чтобы не могли они попасться на удочки
лозунгов, превозглашающих всеобщую благожелательность и
пвосеместную взаимопомощь. Когда столкнулся этот отряд со
всесчасами, то только искры посыпались. Сражалась фелиция за
дело всеобщего счастья геройски. Вынужден был Трурль послать
дополнительные отряды со сдвоенными тисками и клещами, и
тогда перешла стычка в нешуточный бой, настоящую войну,
потому что сражались обе стороны с огромным
самопожертвованием, разя друг друга уже картечью и
шрапнелью.
Когда же наконец вышли конструкторы во двор, то поле боя,
освещенное молодым месяцем, представляло собой печальное
зрелище. В покрытом дымом городе лежали тут и там не
разобранные в спешке до конца фелиционеры, продолжая и в
своей механической агонии выражать крайнюю и непоколебимую
приверженность идее всеобщего добра. Трурль даже не пытался
скрыть свое лицо, искаженное гневом и отчаянием. Не понимал
он совешенно, где же допущена ошибка, которая счастливцев в
держиморд превратила.
- Лозунг всеобщей благожелательности, мой дорогой, может
принести разные плоды, - снисходительно объяснил ему
Клапауциус. - Тот, кому хорошо, сразу же хочет, чтобы и
другим хорошо было, а строптивых начинает дубиной в рай
загонять.
- Значит, добро может родить зло! О как же коварна
природа вещей! - Крикнул Трурль. - Тогда объявляю я бой
самой природе! Прощай, Клапауциус! Сейчас ты видишь меня
побежденным, но проиграть сражение - не значит проиграть
войну!
Засел он сразу же, словно отшельник, за книги и рукописи - мрачный,
но от этого еще более настойчивый. Здравый смысл
подсказал ему, что не мешало бы перед следующим
экспериментом окружить свой двор стенами, а в амбразурах
поставить пушки, но недостаточно ему этого показалось для
того, чтобы начать творение всеобщей благожелательности.
Тогда решил он в будущем создавать только уменьшенные модели
в масштабе 1:100.000, в рамках микроминиатюрной
экспериментальной социологии. Начертал он на стенах
мастерской лозунги, дабы постоянно иметь их перед глазами:
1) сердечная добровольность,
2) ласковая кроткость,
3) деликатная благожелательность
4) чуткая забота
и взялся за претворение этих лозунгов в жизнь. Для начала
смонтировал он под микроскопом тысячу электрочеловечков,
снабдив их невеликим разумом и небольшой тягой к добру, так
как фанатизма теперь уже побаивался. Копошились они довольно
вяло в шкатулочке, предоставленной им для проживания и
похожей, из-за этого мерного и монотонного движения, на
часовой механизм. Тогда добавил он им немного мудрости,
подкрутив в мозгу винтики. Тогда зашевелились они порезвее,
и, сделав из опилок инструменты, начали долбить стенки и
дно. Потом увеличил потенциал добра. Сразу же образовались
благотворительные общества, каждый бегал в поисках тех, кому
помочь можно было, появился спрос на вдов и сирот, особенно
на слепых. Такими заботами их окружали, такое внимание
оказывали, что некоторые убогие прятались за медными петлями
шкатулки, и началось уже настоящее общественное бедствие.
Нехватка вдов и сирот вызвала кризис и, не находя на этом
свете, то есть в шкатулке, объектов, пригодных для
проявления крайне активной благожелательности, на
восемнадцатом поколении создали микрочеловечки веру в
а-б-с-о-л-ю-т-н-о-г-о с-и-р-о-т-у, которого до конца утешить
и осчастливить вообще невозможно. Через эту форточку избыток
альтруизма, перешедшего в нечто метафизическое, выпускался в
трансцендентальную бесконечность. Заселили они обильно
загробный мир - появились среди убогих д-е-в-а-в-д-о-в-а и
г-о-с-п-о-д-ь, также пригодные для горячего сочуствия. Таким
образом этот бренный мир был забыт, и церковные организации
поглотили светские. Не так все это Трурль себе представлял.
Добавил он рационализма, скептицизма и трезвости, и
успокоилось все, но ненадолго. Появился
э-л-е-к-т-р-о-в-о-л-ь-т-е-р, заявивший, что никакого
абсолютного сироты нет, а есть только к-о-с-м-о-с - куб,
силами природы сотворенный, а сиротинцы-абсолютисты его
прокляли. В это время понадобилось Трурлю сходить в магазин,
а когда через два часа он вернулся, то шкатулка так и
скакала по столу, потому что началась война за веру. Добавил
он альтруизма, но от этого только начало что-то
потрескивать, снова ввел несколько порций разума - стихло,
но вскоре движение возобновилось и из прежней неразберихи
стали возникать прямоугольники, марширующие продозрително
ровным шагом. В шкатулке прошел век, от абсолютистов и
вольтерьянцев и следа не осталось. Все рассуждали только о
в-с-е-о-б-щ-е-м д-о-б-р-е и писали о нем совершенно светские
трактаты. Но возник вскоре вопрос о происхождении всего
общества. Одни полагали, что возникло оно из праха от
латунных петель, другие же - что причиной послужило
космическое вторжение извне. Чтобы разрешить этот волнующий
вопрос, началось строительство б-о-л-ь-ш-о-г-о с-в-е-р-л-а,
которое должно было к-о-с-м-о-с, то есть шкатулку,
просверлить и исследовать, что же снаружи находится. А так
как могли там неведомые силы находиться, то взялись
одновременно и за литье пушек. Так это Трурля разочаровало и
обеспокоило, что разобрал он всех их как можно быстрее, и
сказал себе, чуть не плача:
- разум ведет к бездушию, а добро - к безумию! Как же
это так, откуда же такое инженерно-историческое
противоречие.
И решил он разобраться в этом особо. Вытащил из чулана
свою первую модель, старый созерцатель и, когда тот начал
постанывать от эстетического восторга перед старым хламом,
подключил к нему небольшую мыслящую приставку. Собысчас
моментально стонать перестал. Спросил Трурль, что ему еще
нравится, а тот ответил:
- нравиться то мне по-прежнему все нравится, но
сдерживаю я свое восхищение рассудком, ибо хочется мне
сначала понять, почему же мне все нравится, то есть откуда,
а также для чего, то есть с какой целью. И вообще, кто ты
такой, чтобы отвлекать меня от созерцаний и размышлений
вопросами? Какое тебе до меня дело, а? Чувствую я, что мог
бы и тобой восхититься, но разум говорит мне, что нужно
этому внутреннему порыву сопротивляться, ибо может это быть
ловушкой, на моем пути поставленной.
- Что касается того, какое мне до тебя дело, - неосторожно
сказал Трурль, - то я тебя сотворил, и чтобы
дух твой что-то от этого получил, сделал так, что между
тобой и миром полная гармония царит.
- Гармония? - Переспросил собысчас, внимательно нацелив
на Трурля свои объективы. - Гармония, уважаемый? - А
почему у меня три ноги? А голова - вверху? Почему на левом
боку у меня заклепки медные, а на правом - железные? Для
чего у меня пять глаз? Ответь же, уважаемый, если правда ты
меня из небытия извлек.
- Три ноги - потому что на двух ты не устоял бы, а
четыре - лишняя трата материала. - Объяснил Трурль. - Пять
глаз - потому что столько было линз под рукой, а что до
заклепок - то сталь у меня кончилась, когда корпус тебе
делал.
- Тоже мне, - насмешлимо фыркнул собысчас. - Ты хочешь
сказать что все это - простая игра случая, чистое стечение
обстоятельств, следствие обыкновенного безразличия? И в эту
ерунду я должен поверить?
- Я лучше знаю, как все было, раз я тебя создал! - Ответил
Трурь, слегка рассерженный такой самоуверенностью.
- Лично я вижу две возможности, - быстро ответил
собысчас. - Первая - что ты нахально врешь. Этот вариант
пока отложим как недоказанный. Другая - что, со своей точки
зрения, ты говоришь правду, из чего ничего еще не следует,
так как правда это - лишь для твоего малого знания, а на
самом деле - ложь.
- Как это понять?
- А так, что то, что тебе кажется простым стечением
обстоятельств, на самом деле таковым быть не может. Нехватку
стальных заклепок ты принял за случайность, но откуда тебе
известно, что это не проявление в-ы-с-ш-е-й
н-е-о-б-х-о-д-и-м-о-с-т-и? Наличие медных заклепок
показалось тебе только удобством, но и тут произошло
вмешательство п-р-е-д-о-п-р-е-д-е-л-е-н-н-о-й
г-а-р-м-о-н-и-и. Аналогично, по числу моих ног и глаз можно
понять т-а-й-н-у в-ы-с-ш-е-г-о п-о-р-я-д-к-а,
и-з-в-е-ч-н-о-е з-н-а-ч-е-н-и-е этих количеств, отношений и
пропорций. Ведь и три, и пять - простые числа, а, заметь, они
могли бы делиться друг на друга. Три раза по пять - это
пятнадцать, то есть единица и пятерка, складываем - получаем
шесть, а шесть, деленное на три, дает два, то есть
количество моих цветов, так как я с одной стороны медный, а
с другой - железный собысчас. Могло бы такое точное
соотношение возникнуть случайно? Смешно об этом и думать! Я - существо,
выходящее за пределы твоего, примитивный
слесарь, умственного горизонта! Если вообще есть хоть
немного истины в том, что ты меня сделал (во что, впрочем,
трудно поверить), то при этом ты был просто инструментом
в-ы-с-ш-и-х с-и-л, а я - их конечной целью! Ты - случайная
капля дождя, а я - пышный цветок, восхваляющий сущее, ты - трухлявая
заборная доска, просто отбрасываюшая тень, а я - солнечный
луч, повелевающий ей отделять мрак от света, ты - слепой
инструмент, движимый и-з-в-е-ч-н-о-й р-у-к-о-й,
которая пробудила меня к жизни! И напрасно стараешься ты
принизить мою сущность, заявляя, что моя пятиглазость,
троеногость и двуцветность есть следствие лишь экономических
и материальных причин. Я вижу в этих цифрах отражение высших
связей с-и-м-м-е-т-р-и-и с-у-щ-е-г-о, значения которой еще
как следует не понимаю, но обязательно пойму, поразмышляв
над этим хорошенько, а что до тебя, то на разговоры с тобой
не хочу и времени тратить.
Разгневанный этой речью, затащил Трурль брыкающегося
собысчаса снова в погреб, хоть и вопил тот громким голосом о
праве на самоопределениие независимость свободного
индивидуума и личную неприкосновенность, отключил ему
усилитель интеллекта и поскорее вернулся домой, поглядывая,
не подсматривал ли кто за его экспериментом. Однако
учиненное над собысчасом насилие наполнило его стыдом и,
садясь за раскрытые книги, чувствовал он себя преступником. - На
всем это лежит какое-то заклятие: хочешь сотворить
одно только д-о-б-р-о и в-с-е-о-б-щ-е-е с-ч-а-с-т-ь-е, а
потом, или даже сразу же, вынужден подлости делать и
угрызениями совести мучаться. Черт бы побрал собысчаса и его
п-р-е-д-о-п-р-е-д-е-л-е-н-н-у-ю г-а-р-м-о-н-и-ю! Нужно мне
взяться за дело иначе.
До этого делал он модели одну за другой, поэтому каждый
раз не хватало ему ни материалов, ни времени. Теперь он
решил проводить по тысяче экспериментов одновременно, в
масштабе 1:1.000.000. Под электронным микроскопом соединял
он поштучно атомы так, что возникали из них существа не
крупнее микробов, под названием ангстремцы. Четверть
миллиона таких особей составляли культуру, которая
помещалась кончиком капиллярной пипетки на предметное
стекло. Каждый такой микроцивилизационныц препарат
невооруженному взгляду казался темнокоричневым пятнышком, а
то, что в нем творилось, можно было разобрать лишь при
наисильнейшем увеличении.
Всех ангстремцев снабдил Трурль
альтруистично-героично-оптимистическими с
противоагрессивными предохранителями, категорическим, а
также электрическим императивом совершенно неслыханной
благотворительности и микрорационализатором с дросселями
ортодоксии и ереси, чтобы никакого фанатизма вообще быть не
могло. Культуры поместил он на стеклышки, стеклышки сложил в
пачки, пачки - в пакеты, а пакеты разложил на полках
цивилизатора-инкубатора и оставил там на двое с половиной
суток. Предварительно прикрыл он каждую цивилизацию
тщательно вымытым стеклышком голубого цветы, чтобы стало оно
небом тамошнего человечества, а пипеткой поместил туда пищу
и сырье для производства того, что цонсенсус омниум считал
самым необходимым. Не мог он, конечно, одновременно слелить
за всеми образцами, которые активно развивались, поэтому
наугад выбирал отдельные цивилизации, подышав на окуляр
микроскопа, вытирал его платком и, задержав дыхание,
наблюдал за их развитием - смотрел через трубу микроскопа
вниз как господь бог, взирающий из-за туч на дело рук своих.
Триста препаратов испортились сразу же. Признаки этого
были одни и те же. Сначало пятнышко культуры начинало
разрастаться, пускало в стороны тонкие отростки, потом
появлялся над ним легчайший дымок или, скорее, дымка, видны
были микроскопические вспышки, которые покрывали микрогорода
и микрополя фосфоресцирующей сыпью, после чего все с
легчайшим треском рассыпалось на мелкие кусочки. Поставив на
микроскоп восьмисоткратный окуляр, разглядел Трурль в одном
из таких препаратов только обугленные руины пожарищ, а
посреди них - закопченые остатки знамен с надписями,
которых, из-за их мелкости, он не смог прочитать. Все такие
стекла он сразу же выкидывал в корзину для мусора. Но не
всегда дело шло так плохо. Некоторые культуры стремительно
разрастались, так что, когда не хватало им места на стекле,
он часть культуры переносил на другое. За три недели
накопилось таких процветающих культур более 19.000.
Согласно мысли, которая показалась ему гениальной, Трурль
сам ничего не делал для всеобщего осчастливливания, а только
прививал ангстремцам гедотропизм, делая это самыми разными
способами. Либо помещал его в счастьепривод каждого
ангстремца, либо делил на части и давал каждому по одной, и
тогда путь к счастью предполагал всеобщее объединение в
рамках определенной организации.
Сотворенные первым методом питались собственным
гедотропизмом без меры, и поэтому в конце концов от его
избытка лопались. Второй способ оказался удачнее. Возникали
на стеклышках развитые цивилизации, создавшие себе
социальные структуры и разнообразнейшие культурные
институты. Препарат н1376 назвал он эмулятором, н2931 - каскадером,
а н95 - фракционной гедонистикой в рамках
ступенчатой метафизики. Эмулятористы состязались в
достижении вершин добродетелей, поделившись на в-и-г-о-в и
г-у-р-и-г-о-в. Последние полагали, что не может познать
добродетили тот, кто не познал пороков, ибо нужно уметь
отличать одно от другого, поэтому и познавали они пороки
согласно специальному списку, с благородным намерением
отказаться от них в д-е-н-ь п-р-а-в-е-д-н-о-с-т-и. Однако
гуризм, будучи по сути своей лишь подготовительной стадией,
превратил средства в цель - так, по крайней мере, утверждали
виги. Победив гуригов, превозгласили они вигоризм - культуру,
построенную на 64.000 крайне активных и
категорических запретов. Нельзя было, согласно этим
запретам, воровать и колдовать, ворчать и кричать, рвать
бумажки и играть в шашки, кутить и мутить, рубить и грубить,
и строгие эти запреты по очереди атаковались и низвергались
со все большим удовлетворением и к всеобшему удовольствию.
Когда через какое-то время вернулся Трурль к этому
препарату, то обеспокоила его всеобщая беготня: бегали все
сломя голову в поисках хотя бы какого-нибудь запрета, чтобы
его нарушить, в страхе, что ни одного уже не осталось. А
потому, хотя некоторые еще воровали, колдовали, кутили,
мутили, грубили каждому встречному, удовольствия от этого
было столько же, сколько от козла молока. Записал тогда
Трурль в лабораторный журнал, что там, где все можно - ничто
не радует.
В препарате н2931 жили каскадерцы - племя добродетельное,
поклоняющееся многочисленным идеалам, как то:
п-р-а-м-а-т-е-р-и к-а-с-к-а-д-е-р-ы, н-а-и-ч-и-с-т-е-й-ш-е-й
а-н-г-е-л-и-ц-ы, б-л-а-г-о-с-л-о-в-е-н-н-о-г-о
ф-е-н-е-с-т-р-о-н-а и других подобных совершенных существ,
которым почести воздавали, псалмы пели, и в прахе перед их
изображениями в священных местах лежали. А когда поразился
Трурль небывалому апофеозу восхваления, почитания и
самоуничижения, то каскадерцы, встав и отряхнув одежды от
праха, начали статуи с пьедесталов сбрасывать и об пол их
разбивать, по п-р-о-м-а-т-е-р-и скакать, над
а-н-г-е-л-и-ц-е-й глумиться, да так, что у Трурля,
смотрящего в микроскоп, волосы дыбом встали. Но именно
разрушая то, чему они раньше поклонялись, каскадерцы такое
наслаждение получали, что, по крайней мере на мгновение,
совершенно счастливыми себя чувствовали. Похоже было, что
грозит им участь эмулятористов, но были они
предусмотрительнее: имели каскадерцы и-н-с-т-и-т-у-т
п-р-о-е-к-т-и-р-о-в-а-н-и-я к-у-л-ь-т-а, выдававший
очередной проект, и скоро й новые модели начинали на
пьедесталы и алтари устанавливать - в чем и проявлялась
цикличность этой цивилизации. Отметил для себя Трурль, что
отказ от ранее чтимого известное удовольствие доставляет, а
чтобы лучше запомнить, назвал каскадерцев "низвергами".
Следующий препарат, 95-й, был гораздо хитрее. Цивилизация
тамошняя, ступенцев, настроена была метафизически, но так,
что метафизическую проблематику взяла в свои руки. Из
бренного мира душа ступенца попадала в ч-и-с-т-и-л-и-щ-е,
оттуда - в н-е-д-о-р-а-й, из него - в п-р-е-д-р-а-й, потом - в
п-о-д-р-а-й, оттуда - в п-р-и-р-а-й, и, наконец,
отворялись ворота собственно р-а-я, а вся хитрость
теотактики состояла в том, чтобы попадание в рай неустанно
отдалять и оттягивать. Существовала, правда, секта
н-е-т-е-р-п-е-л-и-с-т-о-в, что стремились прямо в рай сразу
попасть, а другая - ступенцев-бродяг, в рамках той же
квантованной и фракционной трансценденции желала соорудить
на каждом уровне раскрытые люки - кто в такой люк ступит, в
один момент свалится в самый низ, на этот свет, и должен
будет еще раз вверх карабкаться. Одним словом, хотели они
организовать з-а-м-к-н-у-т-ы-й ц-и-к-л с
с-т-о-х-а-с-т-и-ч-е-с-к-о-й п-у-л-ь-с-а-ц-и-е-й, или даже с
п-е-р-е-с-а-д-о-ч-н-о - п-е-р-е-в-о-п-л-о-щ-е-н-ч-е-с-к-о-й
миграцией, а ортодоксы называли эту секту ересью
э-к-л-а-м-п-с-и-ч-е-с-к-о-г-о о-б-а-л-д-е-н-и-я.
Потом открыл Трурль множество других типов фракционной
метафизики: на одних стеклышках уже тесно было от блаженных
и святых ангстремцев, на других действовали
р-е-к-т-и-ф-и-к-а-т-о-р-ы з-л-а, или распрямители жизненных
путей, но в процессе десакрализации множество подобных
учреждений погибло, а из ступеньчатой метафизики после
секуляризации возникала сплошь и рядом технология
строительства обыкновенных фуникулеров. Все культуры
пожирал, с железной предопределенностью, какой-то маразм.
Номер 6101 пробудил в Трурле большие надежды: превозглашен
там был идеальный технический рай. Поэтому уселся он
поудобнее и начал крутить микрометрический винт, чтобы на
резкость навести. Но тут физиономия его вытянулась. Одни
обитатели стеклянного материка гоняли на машинах в поисках
еще невозможного, другие садились в ванны, наполненные
сбитыми сливками с трюфелями, посыпали голову красной икрой
и так тонули, пуская носом пузыри теадиум житае. А третьи
возлежали на чудесных мягчайших ложах, сверху медом политые,
а снизу ванильным маслом смазанные, одним глазом заглядывали
в шкатулки, золота и благовоний полные, а другим смотрели,
не позавидует ли кто хоть на мгновение такой сладкой жизни,
однако не было завистников. Тогда, утомившись, слезали они с
ложа, кидали сокровища и топтали их, как мусор, а потом
нетвердым шагом шли к личностям еще более мрачным, говорящим
о необходимости изменений к лучшему, то есть к худшему.
Группа бывших преподавателей института эротической инженерии
основала орден абнегатов и обнародовала его устав, к
покорности, аскетизму и иным мукам призывающий, но не
постоянно, и лишь шесть дней в неделю. На седьмой же день
доставали отцы абнегаты из шкафов шкатулки с золотом, из
погребов - бочки с вином, явства, драгоценности, эротизаторы
и машинки для расстегивания ремня и начинали от самой
заутрени оргию, от которой стекла из окон летели. Однако в
понедельник с утра снова, вслед за приором, яростно плоть
свою умервщляли. Одна часть мододежи с отцами абнегатами от
понедельника до субботы пребывала, покидая на воскресение их
монастырь, в то время как другая лишь этот святой день у них
и проводила. Когда же первые принялись последних лупить за
грубость манер и распущенность, задрожал Трурль и глаза от
окуляров оторвал.
А случилось еще то, что в инкубаторе, содержащем тысячи
препаратов, в ходе всеобщего развития дошло до смелых
научных экспедиций, и началась тем самым эра межстекольных
путешествий. Оказалось, что эмуляторы завидуют каскадерцам,
каскадерцы - ступенцам, ступенцы - низвергам. А, кроме того,
ходили слухи о какой-то стране, в которой под властью
сексократов живется просто чудесно, хотя никто толком не
знал - как. Тамошние обитатели якобы добились таких успехов
в науке, что свои собственные тела перестроили и
подключились к счастьегонным аппаратам, производящим самый
настоящий экстракт счастья. Правда, некоторые скептики
вполголоса замечали, что в этом крае царит анархия.
Пресмотрел Трурль тысячи преп
...Закладка в соц.сетях
