Жанр: Научная фантастика
Кибериада
...го, оглашала всю
улицу злобными воплями; все заработанное она у него отнимала, да еще
вминала спину его и бока боем немилосердным.
Дрожа, предстал перед великим программистом Фротон, а тот говорит
ему:
— Слушай, любезный, можешь меня уменьшить? Что-то я вроде бы
великоват... а впрочем, не в этом дело! Ты должен уменьшить меня, но
чтобы моя красота не потерпела никакого ущерба! Сделаешь хорошо --
получишь щедрую плату, только немедленно об этом забудь. Ни гугу --
иначе я велю тебя заклепать!
Фротон удивился, но виду не подал — чего только не взбредет в
голову этим вельможам! Пригляделся он зорко к Диоптрику, в середку ему
заглянул, обстукал его, обтюкал и говорит:
— Ваша светлость, можно бы среднюю часть хвоста отвинтить...
— Нет, не желаю! — живо возразил Диоптрик. — Жаль мне хвоста!
Уж больно красив!
— Так, может, отвинтить ноги? — спросил Фротон. — Ведь, право,
совсем лишние.
И точно, аргонавтики ногами не пользуются, это пережиток прежних
времен, когда их предки еще обитали на суше. Но Диоптрик разгневался
пуще прежнего:
— Ах ты, олух железный! Да разве тебе неизвестно, что только
нам, высокорожденным, позволено иметь ноги?! Как ты смеешь лишать меня
этих регалий дворянства?!
— Покорнейше прошу прощения, ваша светлость... Но что тогда я
могу отвинтить?
Понял Диоптрик, что с такой несговорчивостью немногого добьется,
и пробурчал:
— Делай, как знаешь...
Измерил его Фротон, постукал, потюкал и говорит:
— С позволения вашей светлости, можно бы отвинтить голову...
— Да ты спятил! Куда ж я без головы? Чем я думать-то буду?
— Э, ничего, ваша милость! Сиятельный разум вашей светлости я
упрячу в живот — там места вдоволь...
Согласился Диоптрик, а жестянщик проворно отвинтил ему голову,
вложил полушария кристаллического мозга в живот, все запаял, заклепал,
получил пять дукатов, и слуга вывел его из дворца. Но по дороге он
увидел в одном из покоев Аурентину, Диоптрикову дочь, всю серебряную и
золотую, и стан ее стройный, звенящий колокольчиками на каждом шагу,
показался ему прекрасней всего, что он когда-либо видел. Вернулся
жестянщик домой, а там его уже поджидала жена с ломом в руках, и
вскоре ужасный лязг огласил улицу, а соседи меж собою судачили:
— Ото! Опять эта ведьма Фротониха мнет мужу бока!
А Диоптрик, весьма довольный, поспешил во дворец. Несколько
удивился король при виде своего министра без головы, но тот объяснил,
что это такая новая мода. Амассид же перепугался, ибо все его козни
пошли насмарку, и, вернувшись домой, последовал примеру соперника;
оттоле разгорелось меж ними соперничество в миниатюризации, и
отвинчивали они у себя металлические плавники, и жабры, и шеи, так что
неделю спустя оба могли не сгибаясь пройти под столом. Но и остальные
двое министров прекрасно знали о том, что лишь наименьших возлюбит
новый король, и волей-неволей тоже принялись уменьшаться. Наконец
нечего уже было отвинчивать, и Диоптрик в отчаянье снова послал за
жестянщиком.
Изумился Фротон, представ пред магнатом, ибо и так уже мало что
от него осталось, а он упорно требовал сокращать его дальше. -
— Ваша светлость, — сказал жестянщик, почесывая затылок, --
сдается мне, что один только есть способ. С позволения вашей светлости
отвинчу-ка я мозг...
— Нет, ты спятил! — возмутился Диоптрик, но жестянщик ему
объяснил:
— Мозг мы спрячем у вас во дворце, в надежном месте, скажем, вот
в этом шкафу, а у вашей светлости внутри останется только приемничек и
микрофончик, чтобы ваша светлость имела электромагнитную связь со
своим разумом.
— Понимаю! — сказал Диоптрик, которому решение это пришлось по
вкусу. — Делай же, что задумал!
Вынул у него Фротон мозг, положил в шкафной ящик, запер на
ключик, ключик вручил Диоптрику, а в живот ему запихнул маленький
аппаратик да микрофончик. До того мал стал теперь Диоптрик, что почти
незаметен; задрожали при виде такой редукции трое его соперников,
удивился король, однако ничего не сказал. Миногар, Амассид и Филонавт
прибегли к отчаянным средствам. Со дня на день таяли они на глазах и
вскоре поступили так же, как жестянщик с Диоптриком: попрятали мозги,
кто куда мог — кто в письменный стол, кто под кровать, — а сами
приняли вид жестяных коробочек, сверкающих и хвостатых, с парочкой
орденов, лишь немного меньших, чем сами сановники.
И снова Диоптрик послал за жестянщиком; а когда тот предстал
перед ним, воскликнул:
— Сделай хоть что-нибудь! Непременно, любой ценой надо еще
уменьшиться, иначе беда!
— Ваша светлость, — ответил жестянщик, кланяясь низко магнату,
которого еле видно было между ручками и спинкою кресла, — это
неслыханно трудно, и даже не знаю, возможно ли...
— Это неважно! Сделай, что я говорю! Ты должен! Если сократишь
меня до минимальных размеров, которых уже не превзойти никому, — я
исполню любое твое желание!
— Ежели ваша светлость поклянется в этом словом своим
дворянским, постараюсь сделать все, что в моих силах, — ответил
Фротон, у которого в голове вдруг просветлело, а в грудь будто кто-то
налил чистейшего золота; ибо он уже много дней не мог думать ни о чем
другом, как только о златотканой Аурентине и колокольцах хрустальных,
казалось, укрытых у нее на груди.
Диоптрик поклялся; а Фротон взял последних три ордена, еще
отягощавших крохотную грудь великого программиста, сложил из них
коробочку трехстенную, внутрь ее вложил аппаратик, не больше дуката,
все это обвязал золотой проволочкой, сзади припаял золотую бляшку,
выстриг ее в виде хвостика и сказал:
— Готово, ваша светлость! По этим высоким наградам всякий легко
узнает вашу персону; благодаря этой бляшке ваша светлость сможет
плавать, а аппаратик свяжет вас с разумом, укрытым в шкафу...
Обрадовался Диоптрик.
— Чего хочешь? Говори, требуй — все отдам!
— Хочу взять в жены дочь вашей светлости, златотканую Аурентину!
Страшно разъярился Диоптрик и, плавая подле лица Фротона,
принялся осыпать его бранью, звеня орденами; назвал его наглым
прохвостом, мерзавцем, канальей, а потом велел его вышвырнуть из
дворца. Сам же в подводной ладье шестерней поспешил к государю.
Когда Миногар, Амассид и Филонавт увидели Диоптрика в новом
обличье — а узнали его лишь по блистающим орденам, из коих тот теперь
состоял, не считая хвоста, — то разгневались страшно. Будучи мужами,
сведущими в делах электрических, они поняли, что вряд ли можно зайти
еще дальше в миниатюризации личности, а назавтра предстояло
торжественное рождение королевича и медлить нельзя было ни минуты. И
сговорились Амассид с Филонавтом напасть на Диоптрика, когда тот будет
возвращаться домой, похитить его и заточить, что будет нетрудно,
поскольку никто не заметит исчезновенья особы столь малой. Как решили
они, так и сделали. Амассид приготовил старую жестяную банку и
затаился с ней за коралловым рифом, мимо которого проплывала ладья
Диоптрика; и когда она подплыла, Амассидовы слуги в масках выскочили
на дорогу и, прежде чем лакеи Диоптрика успели поднять плавники,
защищаясь, их господина уже накрыли банкою и похитили; Амассид тотчас
загнул жестяную крышку, чтобы великий программист на свободу не
выбрался, и, жестоко над ним издеваясь и насмехаясь, поспешно
воротился к себе во дворец. Но тут пришло ему в голову, что нехорошо
держать пленника у себя, и в эту минуту услышал он с улицы крик:
"Головы лудить! Спины, хвосты, животы клепать, полировать!"
Обрадовался он, позвал жестянщика, которым оказался Фротон, велел ему
наглухо запаять банку, а потом дал ему золотой и говорит:
— Слушай, жестянщик, в этой банке — металлический скорпион,
пойманный в моих дворцовых подвалах. Возьми ее и выбрось за городом,
там, где большая свалка, знаешь? А для верности привали хорошенько
камнем, а то скорпион еще выползет. И, ради Великой Матрицы, банку не
открывай, иначе погибнешь на месте!
— Все исполню, как велит ваша милость, — ответил Фротон, взял
жестянку, плату и вышел.
Удивила его эта история, не знал он, что о ней думать; встряхнул
банку, и что-то там загремело.
Не очень-то похоже на скорпиона, — подумал он. — Не бывает
таких маленьких скорпиончиков... Посмотрим, что там такое, только не
сразу..."
Вернувшись домой, спрятал он банку на чердаке, сверху набросал
старых железок, чтоб жена не нашла, и пошел спать. Но жена заметила,
как он что-то прятал на чердаке, и, когда наутро он вышел из дому,
чтобы заведенным порядком бродить по городу, восклицая: "Головы
лудить! Хвосты паять!" — быстро побежала наверх, отыскала жестянку,
встряхнула ее и услышала звон металла. "Ну, негодяй, ну, мерзавец! --
подумала она. — Ишь до чего дошел — от жены сокровища прячет!"
Поскорей провертела в жестянке дырочку, но ничего не увидела и тогда
распорола долотом крышку. И только ее отогнула, как увидела золотой
блеск, а это были Диоптриковы ордена из чистого золота; задрожала
Фротониха от жадности неодолимой и оторвала весь жестяной верх, а
тогда Диоптрик, который доселе был словно мертвый, ибо жесть
экранировала его от мозга, спрятанного в дворцовом шкафу, вдруг
очнулся, восстановив связь с разумом, и закричал:
— Что это? Где я?! Кто посмел на меня напасть?! Кто ты, мерзкая
тварь? Знай, что бесславно погибнешь, залуженная насмерть, если сей же
час не вернешь мне свободу!
Жестянщикова жена, увидав три блистающих ордена, которые перед
глазами у нее скачут, верещат и грозят хвостиком, перепугалась ужасно
и кинулась наутек; подбежала к чердачному лазу, а так как Диоптрик
попрежнему плавал над ней и грозился, понося ее на чем свет стоит,
споткнулась она о верхнюю перекладину лесенки, и вместе с ней полетела
вниз, и шею себе сломала; а лесенка, перевернувшись, перестала
подпирать крышку лаза, и та захлопнулась; так Диоптрик оказался
заточенным на чердаке, где и плавал от стены до стены, тщетно взывая о
помощи.
Вечером вернулся Фротон и удивился, что жена не встречает его на
пороге с ломом в руках, а вошедши в дом, увидел ее и даже слегка
опечалился, ибо сердце имел голубиное; однако вскоре подумал, что
случай этот обернется ему на пользу, тем более что жену можно будет
пустить на запасные части, и с немалою прибылью. Так что уселся он на
полу, взял отвертку и принялся за разборку покойницы. И тут донеслись
до него пискливые крики, плывущие сверху.
"Ах! — сказал он себе. — Узнаю этот голос — ведь это великий
программист государев, что велел меня давеча вышвырнуть, да еще не
заплатил ни гроша, — но как его занесло ко мне на чердак?"
Приставил он лесенку к лазу, поднялся по ней и спрашивает:
— Вы ли это, ваша светлость?
— Я, я! — закричал Диоптрик. — Кто-то напал на меня, похитил,
запаял в банку, какая-то баба ее открыла, перепугалась и свалилась с
лестницы, крышка захлопнулась, я заточен, выпусти меня, кто бы ты ни
был — ради Великой Матрицы! — а я дам тебе все, чего ни попросишь!
— С позволения вашей светлости, я уже эти слова слыхал и знаю им
цену, — ответил Фротон. — Ведь я тот самый жестянщик, которого вы
велели прогнать, — и рассказал ему всю историю: как какой-то
неизвестный магпат позвал его к себе, велел запаять банку и оставить
ее на свалке за городом.
Понял Диоптрик, что это был кто-то из королевских министров, и
вернее всего Амассид, и принялся заклинать и молить Фротона выпустить
его с чердака; но жестянщик спросил, как может он верить слову
Диоптрика?
И лишь когда тот поклялся всем святым, что отдаст за него дочь,
жестянщик открыл лаз и, ухвативши вельможу двумя пальцами, орденами
кверху, отнес его домой, во дворец. А часы как раз выбулькивали
полдень, к начиналась великая церемония извлечения из печи
королевского сына; так что Диоптрик поскорее довесил к трем орденам,
из коих он состоял, Большую Всеокеанскую Звезду на ленте, расшитой
морскими валами, и стремглав поплыл ко дворцу Иноксидов. А Фротон
направился в покои, где средь дам своих сидела Аурентина, играя на
электродрумле; и весьма пришлись они друг другу по сердцу. Зазвенели
фанфары с башен дворцовых, когда Диоптрик подплыл к главному входу,
ибо церемония уже началась. Привратники сперва его не пускали, но
узнали по орденам и отворили ворота.
А когда они отворились, пробежал по всему коронационному залу
подводный сквозняк, подхватил Амассида, Миногара и Филонавта — до
того они были миниатюрны — и унес их на кухню, где вельможи, напрасно
взывая о помощи, покружили над кухонным сливом, и упали туда, и
подземными течениями вынесены были за город; и прежде чем
выкарабкались из ила, тины и грязи, очистились и вернулись ко двору,
церемония уже кончилась. А подводный сквозняк, столь злополучный для
трех министров, подхватил и Диоптрика и завертел его вокруг трона с
такой быстротой, что золотая проволочка, опоясывавшая его, лопнула;
полетели во все стороны ордена, вместе со Всеокеанской Звездой, а
аппаратик, силой раскрута, ударил по лбу самого государя, который
весьма изумился, услышав писк, исходивший из этой крохи:
— Ваше Величество! Простите! Я нечаянно! Это я, Диоптрик,
великий программист...
— Что за глупые шутки в такую минуту? — воскликнул король и
отпихнул аппаратик, а тот сплыл на пол, и Великий Поджабрий, открывая
торжество троекратным ударом золотого жезла, по недосмотру раскрошил
его вдребезги.
Вышел королевич из детской печи, и упал его взор на электрорыбку,
что резвилась в серебряной клетке у трона; посветлел его лик, и
полюбилось ему крохотное это созданье. Церемония благополучно
закончилась, королевич вступил на трон и занял место Гидропса. С той
поры он стал владыкою аргонавтиков и великим философом, занявшись
исследованием небытия, ведь ничего меньшего нельзя и помыслить; и
правил справедливо, принявши имя Небытолюб, а маленькие электрорыбки
были его любимым лакомством. А Фротон взял в жены Аурентину; вняв ее
просьбам, достал из подвала изумрудное тело Диоптрика, починил его и
вправил ему мозги, извлеченные из шкафа; видя, что делать нечего,
великий программист и остальные министры оттоле верно служили новому
государю, а Аурентина с Фротоном, который стал Великим Коронным
Жестьмейстером, жили долго и счастливо.
-==Станислав Лем. Путешествие первое А, или Электрувер Трурля==-
-------------------------------------------------------------------------------
Wyprawa pierwsza A, czyli Eletrybalt Truria, 1964
© Р. Трофимов, перевод, 1967
Источник: Станислав Лем. Собрание сочинений в 10 томах, изд-во "Текст".
Том 6, Кибериада.
-------------------------------------------------------------------------------
Желая избежать каких бы то ни было претензий и кривотолков,
должны мы объяснить, что это было, по крайней мере в буквальном смысле
слова, путешествие в никуда. Ибо Трурль за все это время не выбрался
из дому, если не считать дней, проведенных в больнице, да
малосущественной поездки на планетоид. Если же вникнуть в глубь и
высший смысл вещей, то это путешествие было одним из самых дальних,
которые когда-либо предпринимал замечательный конструктор, поскольку
простиралось оно до самых границ возможного.
Случилось как-то Трурлю построить машину для счета, которая
оказалась способной к одному-единственному действию, а именно:
умножала два на два, да и то при этом ошибалась. Как было поведано в
другом месте, машина эта отличалась при всем при том крайней
самоуверенностью, и ссора ее с собственным создателем едва не
закончилась для последнего трагически. С тех пор Клапауций отравлял
Трурлю жизнь, и так, и эдак его подзуживая, — и тогда тот не на шутку
разозлился и решил построить машину, которая сочиняла бы
стихи. Накопил Трурль для такой цели восемьсот двадцать тонн
кибернетической литературы плюс двенадцать тонн поэзии и принялся их
изучать. Опостылеет ему кибернетика — перекинется он на лирику, и
наоборот. Спустя какое-то время понял Трурль, что построить машину --
это еще пустяк по сравнению с ее программированием. Программу, которая
имеется в голове обычного поэта, создала цивилизация, его породившая;
эту цивилизацию сотворила предыдущая, ту — еще более ранняя и так до
самых истоков Вселенной, когда информация о грядущем поэте еще
хаотично кружилась в ядре изначальной туманности. Значит, чтобы
запрограммировать машину, следовало повторить если не всю историю
Космоса с самого начала, то по крайней мере солидную часть. Будь на
месте Трурля кто-нибудь другой, такая задачка заставила бы его
отказаться от всей затеи, но хитроумный конструктор и не подумывал о
ретираде. Взял и сконструировал машину, моделирующую хаос, где
электрический дух витал над электрическими водами, потом прибавил
параметр света, потом пратуманность и так постепенно приблизился к
первому ледниковому периоду, что было возможно лишь постольку,
поскольку машина в течение пятимиллиардной доли секунды моделировала
Сто септиллионов событий, происходивших в четырехстах октиллионах мест
одновременно, — а тот, кто думает, будто где-то здесь Трурлем
допущена ошибка, пусть сам попытается проверить расчет. Затем
промоделировал Трурль истоки цивилизации, обтесывание кремня и
выделывание шкур, ящеров и потопы, четвероногость и хвостатость,
потом, наконец, прабледнотика, который родил бледнотика, от которого
пошла машина, и так летели эоны и тысячелетия в шуме электрических
разрядов и токов; а когда моделирующая машина становилась тесной для
следующей эпохи, Трурль мастерил к ней приставку, пока из этих
пристроек не образовалось нечто вроде городка из перепутанных проводов
и ламп, в мешанине которых сам черт сломал бы себе ногу. Трурль,
однако, как-то выходил из положения, и только два раза пришлось ему
переделывать работу заново: первый раз, к сожалению, с самого начала,
так как получилось у него, будто Авель убил Каина, а не Каин Авеля
(перегорел предохранитель в одном из контуров), в другом же случае
возвратиться следовало всего на триста миллионов лет, в среднюю
мезозойскую эру, так как вместо прарыбы, которая родила праящера,
который родил прамлекопитающего, который родил праобезьяну, которая
родила прабледнотика, получилось нечто настолько странное, что вместо
бледнотика вышел у него бегемотик. Кажется, муха залетела в машину и
испортила суперскопический переключатель причинности. Не считая этого,
все шло как по маслу, просто на удивление. Смоделированы были
средневековье, и древность, и эпоха великих революций, так что машину
порой бросало в дрожь, а лампы, моделирующие наиболее важные успехи
цивилизации, приходилось поливать водой и обкладывать мокрыми
тряпками, чтобы прогресс, моделируемый в таком бешеном темпе, не
разнес их вдребезги. Под конец двадцатого века машина вдруг начала
вибрировать наискось, а потом затряслась вдоль — и все это неизвестно
почему. Трурль весьма этим огорчился и даже приготовил немного цемента
и скрепы на тот случай, если вдруг она станет разваливаться. К
счастью, обошлось без этих крайних мер; перевалив за двадцатый век,
машина помчалась дальше без сучка без задоринки. Тут пошли наконец,
каждая по пятьдесят тысяч лет, цивилизации абсолютно разумных существ,
которые породили и самого Трурля, и катушки смоделированного
исторического процесса так и летели в приемник одна за другой, и было
этих катушек столько, что если забраться на верхотуру и посмотреть в
бинокль — просто конца не было этим свалкам; а ведь все только для
того, чтобы запрограммировать какого-то там виршеплета, пусть даже и
самого распрекрасного! Таковы уж последствия научного азарта. Наконец
программы были готовы; оставалось выбрать из них самое существенное,
ибо в противном случае обучение электропоэта затянулось бы на много
миллионов лет.
Две недели подряд вводил Трурль в своего будущего электропоэта
общие программы; потом наступила настройка логических, эмоциональных и
семантических контуров. Уже было собрался он пригласить Клапауция на
пробное испытание, но раздумал и сначала запустил машину в
одиночку. Та немедля прочла доклад о полировке кристаллографических
шлифов для вводного курса малых магнитных аномалий. Пришлось ослабить
логические контуры и усилить эмоциональные; сперва машину одолел
приступ икоты, затем припадок истерии, наконец, она с большим трудом
пробормотала, что жизнь ужасна. Он усилил семантику и смастерил
приставку воли; тогда она заявила, что отныне он должен ей
подчиняться, и приказала достроить ей еще шесть этажей к девяти
имеющимся, чтобы она могла на досуге поразмыслить о сущности
бытия. Вставил он ей философский глушитель; после этого она вообще
перестала откликаться и только колотила током. Умолял он ее, умолял и
смог уговорить лишь спеть короткую песенку "Жили-были дед да баба, ели
кашу с молоком", на чем ее вокальные упражнения кончились. Тогда начал
он ее прикручивать, глушить, усилять, ослаблять, регулировать, пока не
решил, что все в лучшем виде. Тут и угостила она его такими стихами,
что возблагодарил он небеса за эту прозорливость: то-то бы потешился
Клапауций, заслышав эти занудливые вирши, ради которых пришлось
промоделировать возникновение Космоса и всех возможных цивилизаций!
Вставил он ей шесть противографоманских фильтров, но они вспыхивали,
как спички; пришлось изготовить их из корундовой стали. Тут понемногу
стало у него налаживаться; он дал машине полную семантическую
развертку, подключил генератор рифм, и чуть было все опять не полетело
в тартарары, так как машина пожелала быть миссионером у нищих звездных
племен. Однако в тот последний момент, когда он уже готов был
наброситься на нее с молотком в руках, пришла ему в голову
спасительная мысль. Он выбросил все логические контуры и вставил на их
место ксебейные эгоцентризаторы со сцеплением типа "Нарцисс". Машина
закачалась, засмеялась, заплакала и сказала, что у нее побаливает
где-то на уровне третьего этажа, что ей все уже до лампочки, что жизнь
удивительна, а все кругом негодяи, что она, наверное, скоро умрет, и
желает только одного- — чтобы о ней помнили и тогда, когда ее не
станет. Затем велела подать ей бумагу. Трурль облегченно вздохнул,
выключил ее и отправился спать. Утром он зашел, за
Клапауцием. Услышав, что его зовут на запуск Электрувера, как решил
Трурль назвать свою машину, Клапауций бросил все свои дела и пошел в
чем был, так не терпелось ему поскорее стать свидетелем поражения
Друга.
Трурль прежде всего включил нагревательные контуры, потом дал
малый ток, еще несколько раз взбежал наверх по гремящим железным
ступенькам — Электрувер похож был на огромный судовой двигатель, весь
в стальных мостках, покрытый клепаным железом, со множеством
циферблатов и клапанов, — и вот, наконец, запыхавшийся, следя, чтобы
не падало напряжение, он заявил, что для разминки начнет с маленькой
импровизации. А потом уж, конечно, Клапауций сможет предложить машине
любую тему для стихов, какую захочет.
Когда амплификационные указатели дали знать, что лирическая
мощность достигла максимума, Трурль, рука которого чуть заметно
дрожала, включил большой рубильник, и почти сразу машина произнесла
голосом слегка хриплым, но изобилующим чарующими и убедительными
интонациями:
— Общекотовичарохристофорная хрящетворобка.
— И это все? — выждав некоторое время, необычайно вежливо
спросил Клапауций. Трурль стиснул зубы, дал машине несколько ударов
током и снова включил. На этот раз голос оказался значительно чище; им
можно было просто наслаждаться, этим торжественным, не лишенным
обольстительных переливов баритоном:
Лопотуй голомозый, да бундет грывчато
В кочь турмельной бычахе, что коздрой уснит,
Окошел бы назакрочь, высвиря глазята,
А порсаки корсливые вычат намрыд!
— По-каковски это? — осведомился Клапауций, с великолепной
невозмутимостью наблюдая за паникой Трурля; тот метался у пульта
управления, затем, махнув в отчаянии рукой, помчался, топая по
ступеням, на самый верх стальной громадины. Видно было, как он на
четвереньках вползает сквозь открытые клапаны в нутро машины, как
стучит там молотком, яростно ругаясь, как что-то закручивает, бренча
разводными ключами, как снова выползает и вприпрыжку бежит на другой
помост; наконец он издал торжествующий вопль, выбросил перегоревшую
лампу, которая с грохотом разбилась о пол в двух шагах от Клапауция,
даже не подумав извиниться за такую небрежность, поспешно вставил на
ее место новую, вытер грязные руки ветошью и закричал сверху, чтобы
Клапауций включил машину. Раздались слова:
Три, самолож выверстный, вертяшку сум воздлинем,
Секливой аппелайде и боровайка кнется,
Гренит малополешный тем перезлавским тринем,
И отмурчится бамба, и голою вернется.
— Уже лучше! — воскликнул, правда не совсем уверенно,
Трурль. — Последние слова имели смысл, заметил?
— Ну, если это все... — промолвил Клапауций, который был сейчас
олицетворением изысканнейшей вежливости.
— Черт бы его побрал! — завопил Трурль и сн
...Закладка в соц.сетях
