Жанр: Научная фантастика
Глас Господа
...ыковой эволюции, на поле упорной борьбы человека с его
окружением. Она возникает из _между_-людья и _между_-речья. Язык настолько
же мудрее любого из нас, насколько наше тело лучше нас самих ориентируется
во всех деталях протекающего в нем жизненного процесса. Мы еще не
исчерпали наследия этих двух эволюции - живой материи и информационной
материи языка, - а уже мечтаем выйти за их пределы. Возможно, все
сказанное здесь - заурядное философствование, но этого никак не скажешь о
моих доказательствах в пользу языкового происхождения математических
понятий (которые, стало быть, не являлись лишь следствием перечислимости
предметов и изобретательности ума).
Причины, по которым я стал математиком, наверно, сложны, но одной из
главных были мои способности, без которых я добился бы не больших успехов,
чем горбун в легкой атлетике. Не знаю, сыграл ли роль в той истории,
которую я собираюсь рассказать, мой характер - а вовсе не способности, -
но не исключаю и этого: масштаб событий позволяет мне отрешиться и от
гордости, и от застенчивости.
Мемуаристы обычно решаются на предельную искренность, если считают, что
могут рассказать о себе нечто неслыханно важное. Я, напротив, искренен
потому, что моя личность в данном случае абсолютно несущественна; иначе
говоря, к откровенности, вообще-то несносной, меня побуждает только
неумение различить, где кончается статистический каприз, определивший
склад моей личности, и где начинается видовая закономерность.
В науке существуют реальные знания и знания, создающие духовный
комфорт; они необязательно совпадают. В науках о человеке различение двух
этих видов почти невозможно. Мы ничего не знаем так скверно, как самих
себя, - не потому ли, что, пытаясь узнать, и узнать достоверно, что именно
сформировало человека, мы заранее исключаем возможность сочетания
глубочайшей необходимости с нелепейшими случайностями?
Когда-то я разработал для одного из своих друзей программу
эксперимента, состоявшего в том, что цифровая машина моделировала
поведение семейства нейтральных существ - неких гомеостатов, которые
познают окружающую среду, не обладая в исходном состоянии ни "этическими",
ни "эмоциональными" свойствами. Эти существа размножались - разумеется, в
машине, то есть размножались, как сказал бы профан, в виде чисел, - и
несколько десятков поколений спустя во всех "особях" каждый раз возникала
непонятная для нас особенность поведения - некий эквивалент агрессивности.
Мой приятель, проделав трудоемкие - и бесполезные - контрольные расчеты,
принялся наконец проверять - просто с отчаяния - все без исключения
условия опыта. И оказалось, что один из датчиков реагировал на изменения
влажности воздуха; они-то и были неопознанной причиной отклонений.
Вот и сейчас я все думаю об этом эксперименте: что, если социальный
прогресс вытащил нас из звериного царства и вознес по экспоненте -
совершенно не подготовленными к такому взлету? Образование социальных
связей началось, как только человеческие атомы обнаружили минимальную
способность к сцеплению. Они были сырьем, прошедшим лишь первичную
биологическую обработку, удовлетворяли чисто биологическим критериям, а
неожиданный "пинок вверх" вырвал нас из привычной среды и вынес в
пространство цивилизации. Разве при этом взлете биологический материал не
мог запечатлеть в себе следы случайностей, подобно глубоководному зонду,
который, опустившись на дно, кроме рыб и моллюсков захватывает всякий
случайный хлам? Я вспоминаю отсыревающее реле в безотказной цифровой
машине. Так почему же процесс, который породил нас на свет, должен - в
каком бы то ни было отношении - быть идеальным? А между тем мы (как и наши
философы) не смеем предположить, что безусловность и единственность
существования нашего вида вовсе не означают, будто его породило само
совершенство. Это так же невероятно, как и то, что само совершенство
стояло у колыбели любого из нас.
И что любопытно: признавая несовершенство нашего вида, ни одна из
религий не решилась признать его тем, что оно есть в действительности, -
результатом действий, сопряженных с ошибками. Напротив, едва ли не все они
объясняют несовершенство человека противоборством двух одинаково
совершенных демиургов, которые друг другу вредили. Светлое совершенство
сразилось с темным, и возник человек; так гласит их кредо. Мое объяснение,
быть может, примитивно, - но только если оно ложно, а этого мы не знаем.
Приятель, о котором я говорил, заострил мою мысль до карикатуры: дескать,
согласно Хогарту, человечество - горбун, который не знает, что можно жить
без горба, и тысячелетиями выискивает в своем увечье знамение высшей
необходимости; он примет любой ответ, за исключением одного: что это
просто увечье, что никто не создал его горбатым из каких-то высших
соображений, что горбатость его совершенно бесцельна - так уж сложились
лабиринты и зигзаги антропогенеза.
Но я собирался говорить о себе, а не о человеческом роде. Не знаю,
откуда она во мне, не знаю, что было ее причиной, но еще и теперь, через
столько лет, я нахожу в себе все ту же несостарившуюся злость, ведь
энергия наших архаических побуждений не старится. Это могут счесть
эпатажем. Не один десяток лет я работал как ректификационная машина,
производя дистиллят, то есть кипу научных трудов, которые в свою очередь
породили кипу житийных повествований обо мне. Вы скажете, что нутро всей
этой аппаратуры вам безразлично и я напрасно выволакиваю его на свет
Божий. Но имейте в виду: на безупречно чистой пище, которой я вас угощал,
я вижу клеймо всех моих тайн.
Математика была для меня не блаженной страной, а, скорее, соломинкой,
протянутой утопающему, храмом, в который я, неверующий, вошел потому, что
здесь царил священный покой. Мой основной математический труд назвала
разрушительным, и не случайно. Не случайно я нанес жестокий удар по
основам математической дедукции и понятию аналитичности в логике. Я
обратил оружие статистики против этих основ - и взорвал их. Я не мог быть
одновременно дьяволом в подземелье и ангелом при солнечном свете. Я
созидал, но на пепелищах, и прав Йовитт: я больше ниспроверг старых истин,
чем утвердил новых.
Вину за этот негативный итог возложили на эпоху, а не на меня, ведь я
появился уже после Рассела и Геделя, - после того как первый из них
обнаружил трещины в фундаменте хрустального дворца, а второй расшатал сам
фундамент. Вот обо мне и говорили, что я действовал сообразно духу
времени. Ну да. Но треугольный изумруд остается треугольным изумрудом,
даже ста" человеческим глазом - в мозаичной картине.
Я не раз размышлял, что бы стало со мной, родись я внутри одной из
четырех тысяч культур, именуемых примитивными, - в той бездне восьмидесяти
тысяч лет, которая в нашем скудном воображении съеживается до размеров
какой-то прихожей, зала ожидания настоящей истории. В некоторых из этих
культур я бы зачах, зато в других - как знать? - проявил бы себя гораздо
полней в роли вдохновенного пророка, творца обрядов и магических ритуалов
- благодаря способности комбинировать элементы. В нашей культуре этому
препятствует релятивизация всех категорий мышления; иначе я смог бы,
пожалуй, свободно переводить стихию уничтожения и разнузданности в
сакральную сферу. Ведь в архаических обществах действие обычных запретов
периодически приостанавливалось - в культуре появлялся разрыв (культура
была их опорой, фундаментом, абсолютом, и удивительно, как они догадались,
что даже абсолют должен быть дырявым!); через этот разрыв уходила
спекшаяся масса, которая ни в какой системе норм не помещалась и,
скованная путами обычаев и запретов, лишь в малой доле проявлялась вовне -
скажем, в масках свирепых воинов или масках духов предков.
Такое рассечение обыденных уз, освобождение от стеснительных
предписаний было вполне разумным, рациональным; групповая одержимость,
хаос, выпущенный на волю и подхлестываемый наркозом ритмов и ядов, служили
предохранительным клапаном, через который уходили темные силы; благодаря
этому удивительному изобретению варварские культуры были человеку "по
мерке". Преступление, которое можно сделать небывшим; обратимое безумие;
ритмично пульсирующий разрыв в социальном порядке, - все это осталось в
прошлом, ныне все эти силы ходят в упряжке, тянут лямку, рядятся в костюм,
который им тесен и неудобен, - и разъедают, как кислота, всякую
повседневность, просачиваются всюду тайком, раз уж им нигде не позволено
показаться без маски. Каждый из нас с малых лет вцепляется в какую-нибудь
частичку своего Я, которая им выбрана, выучена, получила признание
окружающих, и вот мы холим ее, лелеем, совершенствуем, души в ней не чаем;
так что каждый из нас - частица, притязающая на полноту, жалкий обрубок,
выдающий себя за целое.
Сколько я себя помню, мне всегда недоставало этики, выросшей из
непосредственной впечатлительности. И я создал для себя ее суррогат,
подыскав достаточно веские основания; ведь основывать заповеди на пустом
месте - все равно что причащаться, не веря в Бога. Я, конечно, не
расчислил вперед свою жизнь, исходя из каких-то теорий, и не подгонял под
свое поведение - задним числом - какие-то аксиомы. Я действовал так
бессознательно, а мотивы обнаружил потом.
Считай я себя человеком, от природы добрым, вряд ли я постиг бы
по-настоящему зло. Я считал бы, что зло творится только умышленно, по
свободному выбору, так как в собственном опыте не нашел бы иных причин
недостойного поведения. Но я уже кое-что знал - и свои склонности, и свою
невиновность в них: я дан себе в своем единственном облике, и никто не
спрашивал, согласен ли я на такой дар.
Так вот: допустить, чтобы один раб помыкал другим ради умиротворения
сил, вложенных в них обоих, допустить, чтобы один безвинный мучил другого,
если хоть как-то можно этому помешать, было бы для меня оскорблением
разума. Мы даны себе такими, какие есть, и не можем отречься от этих
даров, но, коль скоро открывается малейшая возможность взбунтоваться
против такого порядка вещей, как не воспользоваться ею? Только такие
решения и такие поступки я признаю исключительно нашим, человеческим
достоянием, как и возможность самоубийства, - вот она, область свободы, в
которой отвергается непрошеное наследство.
Только не говорите, будто я противоречу себе: Дескать, только что я
мечтал о пещерной эпохе, где мог бы развернуться вовсю. Познание
необратимо, и нет возврата в сумрак блаженного неведения. В те времена я
не имел бы знаний и не смог бы их получить. Ныне я их имею и должен
использовать. Я знаю, что нас создавали и формировали случайности, - так
неужели я буду покорным исполнителем всех приказов, вслепую вытянутых в
неисчислимых тиражах эволюционной лотереи?!
Мое principium humanitatis [основное начало человечности (лат.)] не
вполне обычно: вздумай его применить к себе человек по природе добрый, ему
пришлось бы, следуя принципу "преодоления собственной природы", причинять
зло, чтобы утвердиться в сознании истинно человеческой свободы. Итак, мой
принцип непригоден для всеобщего употребления, но я и не собирался
предлагать этическую панацею для всего человечества. Непохожесть,
неодинаковость людей изначальна и неоспорима, поэтому кантовский постулат
- что принцип, лежащий в основе поведения индивида, должен стать всеобщим
законом - налагает на людей неравное бремя. Индивидуальные ценности он
приносит в жертву культуре как ценности высшей, а это несправедливо. Я
также не думаю, будто человека можно считать человеком лишь постольку,
поскольку упрятанное в нем чудовище он сам же связал по рукам и ногам. Я
представил сугубо личные резоны, мою индивидуальную стратегию, которая,
впрочем, ничего не изменила во мне. По-прежнему первой моей реакцией на
известие о чьей-то беде остается мгновенная вспышка удовлетворения; я даже
не пробую предупредить ее, отчаявшись добраться туда, где прячется это
бездумное и бессмысленное хихиканье. Но я отвечаю сопротивлением и
действую вопреки себе потому, что могу это делать.
Если б я действительно писал автобиографию - которая в сравнении с
другими моими жизнеописаниями оказалась бы антибиографией, - мне не
пришлось бы доказывать уместность подобных признаний. Но цель у меня
другая. Вот событие, о котором я поведу речь: человечество столкнулось с
чем-то, высланным в звездный мрак существами, отличными от нас, людей.
Событие это, первое в нашей истории, думаю, стоит того, чтобы поведать, не
стесняясь условностями, кто же, собственно, представлял человечество во
встрече с Другими. Тем более что тут спасовала и моя гениальность, и моя
математика, и плоды этой встречи оказались отравленными.
1
О Проекте "Глас Господа" существует огромная и гораздо более пестрая по
своему составу литература, чем о Манхэттенском. Когда его рассекретили, на
Америку и на весь мир обрушилась лавина статей, книг, брошюр; одна
библиография составляет увесистый том размером с энциклопедию. Официальная
версия изложена в докладе Белойна, позднее вышедшем в издательстве
"American Library" десятимиллионным тиражом, а его квинтэссенция
содержится в восьмом томе "Американской энциклопедии". О Проекте писали и
другие люди, занимавшие в нем ведущие должности, например С.Раппопорт
("Первая в истории межзвездная связь"), Т.Дилл ("Глас Господа - я его
слышал") и Д.Протеро ("Проект ГЛАГОС - физические аспекты"). Книга
Протеро, моего ныне покойного друга, - одна из самых обстоятельных, хотя
принадлежит она, собственно, к разряду узкоспециальной литературы, где
объект исследования совершенно отграничен от личности исследователя.
Историко-научных разработок слишком много, чтобы их все перечислить.
Четырехтомная монография Уильяма Ангерса ("Хроника 749 дней") восхитила
меня своей скрупулезностью - Ангерс добрался до всех бывших сотрудников
Проекта и изложил их взгляды; но осилить ее я не смог - это было все равно
что читать телефонную книгу.
Особый раздел составляют толкования Проекта - от философских и
богословских до психиатрических. Их чтение меня утомляет и раздражает. Не
случайно, я думаю, охотней всего рассуждают о Проекте те, кто в нем не
участвовал.
Это напоминает отношение к гравитации или, допустим, к электронам
культурной публики, читающей популярные книжки. Публике кажется, будто она
что-то знает о том, о чем специалисты даже не решаются говорить.
Информация из вторых рук всегда выглядит более стройно и убедительно, чем
полные пробелов и неясностей сведения, которыми располагает ученый.
Авторы-истолкователи втискивали факты в рамки своих убеждений, без пощады
и колебаний отсекая все, что туда не влезало. Некоторые истолкования
восхищают находчивостью и остроумием, но в целом эта разновидность
литературы неуловимо переходит в графоманию на тему Проекта. Науку с
самого начала окружало гало псевдонауки, этого порождения недоумков, и
стоит ли удивляться, что ГЛАГОС - явление небывалое - вызвал в сумеречных
умах усиленное и даже опасное брожение, вплоть до создания религиозных
сект.
Количество информации, необходимое, чтобы хоть в общих чертах
разобраться в проблематике Проекта, по правде сказать, превышает емкость
мозга отдельного человека. Но неведение, которое охлаждает пыл у людей
разумных, ни в коей мере не сдерживает дураков; поэтому в океане печатной
продукции, порожденной Проектом ГЛАГОС, каждый отыщет кое-что для себя -
если его не слишком интересует истина. Впрочем, о Проекте писали и особы,
во всех отношениях почтенные. "Новое Откровение" преподобного Патрика
Гординера хотя бы остается в ладах с логикой, чего никак не скажешь о
"Послании Антихриста" отца Бернарда Пиньяна. Этот богобоязненный автор
свел проблематику ГЛАГОСа к демонологии (с одобрения своих иерархов), а
неудачу Проекта объяснил вмешательством Провидения. Он, похоже, принял
всерьез название "Повелитель Мух", выдуманное участниками Проекта в шутку,
- как ребенок, уверенный, что названия звезд и планет написаны прямо на
них, а астрономы читают их, глядя в свои телескопы.
Но что сказать о потопе сенсационных версий, об этих замороженных
блюдах, готовых к немедленному употреблению и разве что не разжеванных,
которые в своей целлофановой упаковке гораздо лучше на вид, чем на вкус.
Одни и те же компоненты заправлены в них всякий раз новым, но непременно
сказочно ярким соусом. Журнал "Лук" сдобрил серию своих репортажей
шпионско-политическим соусом (вложив мне в уста слова, которых я в жизни
не говорил); в "Нью-Йоркере" продукт был изысканнее, с добавкой кое-каких
философских вытяжек, а доктор медицины У.Шейпер изложил психоаналитическую
трактовку событий в книге "Истинная история ГЛАГОСа", из которой я узнал,
что действиями сотрудников Проекта руководило либидо, деформированное под
влиянием новейшей - космической - мифологии секса. Доктор Шейпер обладает
также точными сведениями о сексуальной жизни космических цивилизаций.
И почему это без водительских прав запрещено разъезжать по дорогам, а
вот людям, начисто лишенным порядочности - о знаниях я и не говорю, -
позволено печатать свои сочинения беспрепятственно и в любом количестве?
Инфляция печатного слова отчасти вызвана экспоненциальным возрастанием
количества пишущих, но издательской политикой - тоже. Детство нашей
цивилизации было временем, когда читать и писать умели лишь избранные,
по-настоящему образованные люди. Этот критерий сохранял силу и после
изобретения книгопечатания; и хотя сочинения глупцов иногда издавались
(тут ничего не поделаешь), их число еще не было астрономическим - не то
что теперь. В разливе макулатуры тонут действительно ценные публикации:
ведь легче отыскать одну хорошую книгу среди десяти никудышных, чем тысячу
- среди миллиона. И неизбежным становится неумышленный плагиат -
повторение где-то уже напечатанных мыслей.
Я и сам не уверен, что не повторяю сказанное кем-то до меня. В эпоху
цивилизационного взрыва этот риск неизбежен. И если я решил изложить
собственные воспоминания о работе в Проекте, то лишь потому, что ничто из
прочитанного меня не удовлетворило. Не обещаю читателю "правду и только
правду". Другое дело, если б наши усилия увенчались успехом... впрочем,
тогда моя затея была бы ненужной: история поисков истины поблекла бы в
свете самой истины как материального факта, вбитого в самую сердцевину
цивилизации. Но поражение словно вернуло наши усилия к первоисточнику. Мы
не разгадали загадку, и нет у нас ничего, кроме обстоятельств нашего
поражения. Это леса, а не постройка, процесс перевода, а не его результат.
И это - единственное, с чем мы вернулись из похода за звездным золотым
руном. Уже здесь я расхожусь с тональностью даже тех версий, которые сам
назвал объективными, - начиная с доклада Белойна, - в них вообще нет слова
"поражение". Разве не вышли мы из Проекта несравненно более богатыми, чем
вошли в него? Новые разделы коллоидной физики, физики сильных
взаимодействий, нейтринной астрономии, ядерной физики, биологии, а прежде
всего новые знания о космосе - вот лишь первые проценты от нашего
информационного капитала; а ведь он, уверяют специалисты, обещает прибыли
и в дальнейшем.
Конечно. Но польза бывает разного рода. Муравьи, натолкнувшись на
мертвого философа, быстренько им воспользуются. Мой пример вас шокирует?
Именно этого я и хотел. Письменность с самого своего зарождения имела,
казалось бы, единственного врага - ограничение свободы выражения мысли. И
вот оказывается, что для мысли едва ли не опаснее свобода слова.
Запрещенные мысли могут обращаться втайне, но что прикажете делать, если
значимый факт тонет в половодье фальсификатов, а голос истины - в
оглушительном гаме и, хотя звучит он свободно, услышать его нельзя?
Развитие информационной техники привело лишь к тому, что лучше всех слышен
самый трескучий голос, пусть даже и самый лживый.
Мне-то есть что сказать о Проекте, и все же я долго не решался сесть за
письменный стол. Не имея желания увеличивать и без того огромный список
публикаций, я ждал, что кто-нибудь, владеющий словом лучше меня, сделает
эту работу, - но с течением времени понял, что не могу молчать. В самых
серьезных трудах, посвященных Проекту, в самых объективных версиях,
начиная с отчета комиссии Конгресса, отмечается, что мы не узнали всего;
но если об успехах пишут охотно и много, то о неопознанном - почти ничего,
и эта пропорция внушает мысль, будто мы исследовали весь Лабиринт, кроме
нескольких - тупиковых или обвалившихся - проходов. А между тем мы даже
порога не переступили. Обреченные до самого конца строить домыслы, мы лишь
отколупнули несколько крошек от печатей у входа в него и, растерев их в
руках, восхищались блеском, позолотившим нам кончики пальцев. О том, что
кроется за печатями, мы ничего не знаем. А ведь одна из главнейших
обязанностей ученого - определять не масштаб познанного (оно говорит само
за себя), но размеры еще не познанного, незримого Атланта наших познаний.
Я не питаю иллюзий. Боюсь, что меня не услышат, потому что нет уже
универсальных авторитетов. Разделение (а может быть, распадение) науки на
специальности зашло далеко, и специалисты объявляли меня некомпетентным
всякий раз, стоило мне ступить на их территорию. Давно было сказано, что
специалист - это варвар, невежество которого не всесторонне. Мои
пессимистические предвидения основаны на личном опыте.
Девятнадцать лет назад я вместе с молодым антропологом Максом Торнопом
(трагически погибшим в автомобильной аварии) опубликовал работу, в которой
доказал, что существует предел сложности для всех конечных автоматов,
подчиненных гедонистически ориентированной программе (к ним относятся, в
частности, все животные вместе с человеком). Эта программа основана на
наказаниях и поощрениях, которые воспринимаются как страдание и
наслаждение.
Мои расчеты показывают, что, если количество элементов регулирующего
центра (мозга) превышает четыре миллиарда, в совокупности таких автоматов
проявляется тяготение к крайним полюсам программы. При этом верх может
взять один из предельных вариантов, а выражаясь более обыденным языком -
садизм либо мазохизм; следовательно, их возникновение в процессе
антропогенеза было неизбежно. Эволюция "согласилась" на такое решение,
поскольку она оперирует статистическими величинами: для нее важно
сохранение вида, а не дефектные состояния, недуги, страдания отдельных
особей. Как конструктор, она выбирает приспособление к обстоятельствам, а
не достижение совершенства.
Мне удалось доказать, что в любой человеческой популяции при условии
полной панмиксии [свободное скрещивание] не более чем у 10 процентов
особей будет наблюдаться достаточно уравновешенное гедонистически
регулируемое поведение, а остальные будут отклоняться от нормы. Хоть я уже
и тогда считался одним из лучших математиков в мире, влияние этой работы
на антропологов, этнологов, биологов и философов оказалось равным нулю. Я
долго не мог этого понять. Моя работа была не гипотезой, а формальным,
следовательно, неопровержимым доказательством того, что некоторые свойства
человека, над которыми веками ломали головы легионы мыслителей, -
результат чистейшей статистической флуктуации, обойти которую при
конструировании автоматов или организмов невозможно.
Позже, использовав превосходные материалы, собранные Торнопом, я
распространил свое доказательство на процесс возникновения групповых
этических норм. Однако и эту работу полностью игнорировали. Годы спустя,
после бесчисленных дискуссий с гуманитариями, я понял: они не признали
моего открытия потому, что оно их не устраивало. Стиль мышления, который я
представлял, считался у них чем-то вроде безвкусицы, потому что не
оставлял места для риторических препирательств.
Это было бестактно с моей стороны - делать выводы о природе человека с
помощью математики! В лучшем случае мою затею называли "любопытной". А по
существу, никто из гуманитариев не мог примириться с тем, что великую
Тайну Человека, загадочные свойства его натуры можно вывести из общей
теории автоматического регулирования. Конечно, они не говорили этого
прямо. Тем не менее полученный мною результат вменили мне в вину. Я вел
себя как слон в посудной лавке: то, перед чем спасовали антропология ж
этнография с их полевыми исследованиями, а также глубочайший философский
анализ "природы человека", чего не удалось сформулировать в виде
осмысленной проблемы ни в нейрофизиологии, ни в этологии [наука о
поведении животных], что оставалось тучным заповедником вечно плодоносящих
метафизик, психологии подсознания, психоанализа классического и
лингвистического и Бог весть каких еще эзотерических дисциплин, - я
попытался рассечь, словно гордиев узел, своим доказательством в девять
печатных страниц.
Они уже свыклись со свои
...Закладка в соц.сетях
