Жанр: Научная фантастика
Друг
...ые фонари, к обычно бывает
после холодного, дождливого дня.
- Уже есть, - ответил я.
- Сейчас пойдем...
Став на колени возле аппарата, Харден принялся обертывать его
бумагой. Потом вдруг замер.
- Не ставьте это ему в вину. Он такой... подозрительный! Если бы вы
понимали... Он в таком тяжелом, отчаянном положении! - Харден вновь умолк.
- Я все время боюсь сказать лишнее, о чем не велено... - произнес он тихо.
Его слезящиеся голубые глаза кротко уставились в пол. Я стоял перед
ним, засунув руки в карманы, а он словно не осмеливался посмотреть мне в
лицо.
- Вы не сердитесь, правда?
Я сказал, что лучше этого не касаться. Харден вздохнул и притих.
Упаковав аппарат, мы сделали с каждой стороны по петле, чтобы легче
было нести. Когда все было готово, Харден, поднимаясь с колен, сказал, что
мы поедем на автобусе, а потом на метро... И нам останется пройти пешком
еще часть пути... правда, не очень большую... но все же... А затем мы
отнесем аппарат в одно место. Друга там не будет - его там вовсе нет, - мы
только оставим груз, а он уже сам потом за ним придет.
После этого я почти не сомневался, что "друг" находится именно там,
куда мы направляемся. Следует сказать, что не было на свете человека,
менее способного выдать ложь за истину, чем Харден.
- Ввиду значения, которое это имеет... осмеливаюсь просить...
Исключительное условие... учитывая... - начал Харден, глубоко вздохнув,
когда я думал, что он уже прекратил свои словоизлияния.
- Скажите прямо, в чем дело. Я должен дать клятву?
- О нет, нет, нет... Дело в том, что не согласитесь ли вы...
Последний участок пути до того места... пройти задом наперед.
- Задом наперед? - Я вытаращил глаза, не зная, как отнестись к этому.
- Ведь я же упаду.
- Нет, нет... Я поведу вас за руку.
У меня просто не хватало сил препираться с Харденом; он находился
между мной и своим другом словно между молотом и наковальней. Один из нас,
очевидно я, всегда должен был уступать. Харден, поняв, что я согласен,
закрыл глаза и прижал мою руку к груди. У любого другого человека это
выглядело бы наигранно, но Харден был действительно таков. Чем больше я
любил его, а на этот счет у меня уже не было никаких сомнений, тем больше
он меня злил, особенно своей расхлябанностью и тем поклонением, которое
воздавал "другу".
Через несколько минут мы вышли из здания; я старался шагать в ногу с
Харденом, что было нелегко, так как тот все время сбивался. Улицу
обволакивал густой, как молоко, туман. Фонари чуть тлели оранжевыми
пятнами.
Автобусы едва ползли, мы ехали в два раза дольше, чем обычно, в
давке, какая бывает во время тумана. Выйдя из метро на парковой станции, я
после пяти минут ходьбы по Харден петляет: электрическое зарево, словно
стоящее над широкой площадью, проплыло справа, а через несколько минут
появилось слева, однако это могли быть и две разные площади. Харден очень
торопился и, так как груз был довольно тяжел, прерывисто дышал. Мы
представляли, должно быть, странную пару. Сквозь клубы тумана и уродливые
тени деревьев мы, подняв воротники, несли за оба конца длинный белый ящик,
точно какую-то статую.
Потом стало так темно, что исчезли и тени. Харден с минуту шарил
рукой по стене здания и двинулся дальше. Возник длинный забор, а в нем то
ли пролом, то ли ворота. Мы вошли в это отверстие. Невдалеке проревел
гудок парохода, и я подумал, что где-то поблизости находится канал, по
которому идут суда. Мы шагали по огромному двору, я то и дело спотыкался о
листы жести и беспорядочно разбросанные трубы, что было весьма некстати,
так как нас связывала общая ноша. От непомерной тяжести у меня уже ныла
рука, но тут Харден предложил остановиться возле дощатой стенки - в том,
что стенка была дощатая, я удостоверился, дотронувшись до нее. Я слышал
скрип железного троса, на котором над нашими головами раскачивался фонарь;
свет казался сквозь туман красноватым, ползающим из стороны в сторону
червячком. Харден тяжело дышал, прислонившись к стене - должно быть,
какого-то барака, решил я, ибо, поднявшись на цыпочки, без труда коснулся
плоской крыши строения, крытой толем - на ладони остался запах смолы.
Следуя поговорке: тонущих надо спасать даже вопреки их желанию, я вынул из
кармана кусочек мела, который положил туда, выходя из клуба, и, поднявшись
на носках, поставил наугад в темноте два больших креста на крыше. Если кто
и будет искать знаков, полагал я, то ему и в голову не придет становиться
на цыпочки и заглядывать на крышу. Харден настолько устал, что ничего не
заметил, впрочем, было абсолютно темно, только далеко впереди стояло
мутное зарево, словно там проходила хорошо освещенная магистраль.
- Пойдем, - шепнул Харден.
На башне начали бить часы, я насчитал девять ударов. Мы шли по
твердой, гладкой, как будто оцементированной поверхности. Пройдя несколько
десятков шагов, Харден приостановился и попросил, чтобы я повернулся. Мы
двинулись снова, я пятился, а он, так сказать, управлял мной, поворачивая
ношу вправо и влево. Все это выглядело как глупая игра, но мне было не до
смеха - эту уловку наверняка выдумал его "друг". Я надеялся, что мне
удастся его перехитрить, и в то же время понимал, что это невозможно:
стало еще темней. Мы оказались среди стропил каких-то лесов, два раза я
ушибся о деревянную обшивку. Харден водил меня, как в лабиринте. Я уже
хорошенько взмок и тут неожиданно уперся спиной в дверь.
- Пришли, - шепнул Харден.
Он велел мне наклонить голову. Мы стали на ощупь спускаться по
каменным ступеням вниз. Груз порядком досадил нам на этой лестнице. Когда
она кончилась, мы оставили аппарат у стены. Харден взял меня за руку и
повел дальше. Впереди что-то скрипнуло, но это не был звук, который издает
дерево. Там, где я стоял, было теплей, чем на дворе. Харден отпустил мою
руку. Я замер, вслушиваясь в тишину, пока не осознал, что она пронизана
низким басовым гудением, сквозь которое прорывается нежное тончайшее
жужжание точно какой-то гигант играл где-то, очень далеко, на гребенке.
Мелодия была знакомой: вероятно, я слышал ее недавно. Наконец Харден нашел
ключ и загремел им в замке. Невидимая дверь подалась, как-то по-особому
чмокнув слабый звук тут же утих, будто отрезанный ножом. Осталось только
мерное басовое гудение.
- Мы на месте, - сказал Харден, подтянув меня за руку. - Уже на
месте!
Он говорил очень громко, и ему вторила черная замкнутая пустота.
- Теперь мы вернемся за аппаратом, только я включу свет... сейчас...
Осторожно... будьте внимательны! - выкрикивал Харден неестественно высоким
голосом. Запыленные лампочки осветили высокие стены помещения. Я
зажмурился. Я стоял у дверей, рядом проходили толстые трубы центрального
отопления.
Посреди находилось некое подобие стола, сколоченного из досок и
заваленного инструментами; вокруг лежали какие-то металлические детали.
Больше ничего не удалось разглядеть, так как Харден позвал меня; мы
вернулись в коридор, слабо освещенный через распахнутые двери, и вдвоем
внесли аппарат в бетонированный подвал. Мы поставили аппарат на стол.
Харден вытер платком лицо и схватил меня за руку с судорожной усмешкой, от
которой у него дрожали уголки губ.
- Благодарю вас, сердечно благодарю... Вы устали?
- Нет, - ответил я.
Я заметил, что подле железных дверей, в которые мы вошли, в стенной
нише находится трансформатор высокого напряжения, металлический шкаф,
покрытый серым лаком. На приоткрытой дверце виднелся череп и скрещенные
кости. По стене тянулись бронированные кабели, исчезавшие под потолком.
Басовое гудение доносилось из трансформатора - явление совершенно
нормальное. В подвале больше ничего не было. И все же казалось, кто-то
меня разглядывает; это было так неприятно, что хотелось втянуть голову в
плечи, как на морозе. Я повел взглядом вокруг - в стенах, в потолке не
было ни одного окошка, клапана или ниши - ни единого места, где бы можно
было укрыться.
- Пойдем? - спросил я. Я был весь собран и напряжен больше всего меня
раздражало поведение Хардена. Все в нем было неестественно: слова, голос,
движения.
- Отдохнем минутку, очень холодно, а мы разогрелись, - бросил он с
необъяснимой живостью. - Можно мне... кой о чем вас спросить?
- Слушаю...
Я все еще стоял у стола, стараясь подробно запомнить форму подвала -
хотя еще не знал, зачем мне это может понадобиться. Внезапно я вздрогнул:
на дверце трансформатора поблескивала слегка окислившаяся латунная
табличка с паспортом. На ней был проставлен фабричный номер. Этот номер
необходимо было прочесть.
- Что бы вы сделали, обладая неограниченной силой... получив
возможность сделать все, чего бы вы только ни захотели?..
Я оторопело смотрел на Хардена. Трансформатор мерно гудел. Лицо
Хардена, полное напряженного ожидания, дергалось. Он боялся? Чего?
- Н... не знаю... - пробормотал я.
- Пожалуйста, скажите... - настаивал Харден. - Скажите так, словно
ваше желание могло бы исполниться немедленно, сию же минуту...
Мне показалось, что кто-то смотрит на меня сзади. Я обернулся. Теперь
мне была видна приоткрытая железная дверь и тьма за нею. Может о н стоит
там? Казалось, это сон нелепый сон.
- Очень прошу вас... - прошептал Харден, запрокинув лицо, полное
вдохновения и страха, словно он решался на что-то неслыханное. Вокруг
царила тишина, только непрерывно гудел трансформатор.
"Безумен не он, а его друг!" - пронеслось у меня в голове.
- Если бы обладал неограниченной... силой? - повторил я.
- Да! Да!
- Я постарался бы... нет, не знаю. Ничего не приходит мне в голову...
Харден крепко схватил меня за руку, тряхнул ее, глаза у него
сверкали.
- Хорошо... - прошептал он мне на ухо. - А теперь пойдем, пойдем!
Он потянул меня к дверям.
Мне удалось прочесть номер трансформатора: F 43017. Я повторил его
про себя, когда Харден подошел к выключателю. В последний момент, прежде
чем погас свет, я заприметил нечто особенное. На листе алюминия возле
стены стоял ряд стеклянных чашечек. В каждой, погруженная в подстилку из
мокрой ваты, покоилась, как в инкубаторе или гнезде, подушечка мутного
желе, вздутая, пронизанная темными нитями, тонкими, как волосы. На
поверхности этих комочков виднелись следы той характерной гофрировки,
какая бывает обычно на листках сухого желатина. Я видел алюминиевый лист и
стеклянные сосуды лишь секунду, потом наступила темнота, в которую я,
ведомый за руку Харденом, унес эту картину. Мы вновь стали кружить и
лавировать между опорами призрачных лесов. Холодный, влажный воздух принес
мне облегчение после душной атмосферы подвала. Я все время твердил про
себя номер трансформатора, пока не почувствовал, что не забуду его. Мы
долго петляли по пустынным переулкам. Наконец показалась светящаяся
изнутри стеклянная колонка остановки.
- Я подожду с вами... - предложил Харден.
- Вы поедете со мной?
- Нет, знаете ли... может быть, вернусь... То есть... поеду... к
нему.
Я сделал вид, что не заметил обмолвки.
- Еще сегодня произойдет нечто необычайно важное... и за вашу помощь,
за вашу доброту и терпеливость...
- О чем тут говорить! - прервал я в сердцах.
- Нет! Нет! Вы не понимаете, что если вы - как бы это выразить? - вы
были подвергнуты некоторому... следовательно... Я буду ходатайствовать,
чтобы завтра же вы сами... И вы поймете, что не было обычной услугой,
оказанной неизвестно кому, человеку вроде меня или любому из нас, вы
поймете, что речь идет о... обо всем мире... - закончил он шепотом.
Харден смотрел на меня, быстро мигая; я плохо понимал его, но сейчас
он по крайней мере больше походил на себя самого - на того Хардена,
которого я знал.
- О чем вы, собственно, намереваетесь ходатайствовать? - осведомился
я. На остановке все еще никого не было.
- Я знаю, вы не питаете к нему доверия... - печально отозвался
Харден. - Вы думаете, что это... существо, способное к чему-либо
низкому... А для меня то, что я, по сути, случайно первым, первым смог...
я был одинок, совсем одинок и вдруг - пригодился такому... Ну, да впрочем,
что там... а ведь сегодня наступит первое...
Он прикрыл рот дрожащими пальцами, словно боясь произнести то, о чем
не смеет говорить.
В тумане вспыхнули фары подъезжавшего автобуса.
- Кто бы там ни был этот ваш друг - мне ничего от него не надо! -
крикнул я, перекрывая визг тормозов и шум мотора.
- Вы увидите! Сами увидите! Только прошу вас прийти ко мне завтра
после полудня - кричал Харден. - Вы придете? Придете?!
- Хорошо, - бросил я, стоя уже на подножке. Обернулся в последний раз
и увидел, как он в своем куцем пальтишке робко махал поднятой рукой в знак
прощанья.
Когда я вернулся, мать уже спала; я разделся в темноте. Но едва
заснул, как что-то заставило меня встрепенуться. Сидя на кровати, я
пытался вспомнить, что мне приснилось. Я блуждал в непроглядной тьме
лабиринта среди металлических стен и перегородок, с растущим ужасом бился
о какие-то запертые двери, слыша все более мощное урчание, чудовищный бас,
который непрестанно повторял одни и те же такты мелодии: татити-та-та...
Татити-та-та...
Это была та самая мелодия, которую я слышал в бетонированном
подземелье. Только теперь я узнал ее: начало адажио Дален-Горского.
"Не знаю, в своем ли уме Харден, но сам я, вероятно, рехнусь от всего
этого", - подумал я, переворачивая нагревшуюся подушку. Странное дело: в
эту ночь, несмотря ни на что, я спал.
Не было еще восьми часов утра, когда я направился к знакомому
технику, работавшему в фирме электрических установок. Я попросил его
позвонить в управление городской сети и узнать, где установлен
трансформатор F 43017. Я сказал, что речь идет о предприятии.
Он даже не удивился. Он без труда получил подробную информацию,
поскольку звонил от имени фирмы. Трансформатор находился в здании
объединения электронных предприятий на площади Вильсона.
- Какой номер дома? - спросил я. Техник усмехнулся.
- Номер не нужен. Сам увидишь.
Я поблагодарил его и поехал прямо в техническую библиотеку. В
отраслевом каталоге, лежавшем в зале, я нашел Объединение электронных
предприятий. "Акц. общ. с огр. отв. - гласил каталог, - специализирующееся
по услугам в области прикладной электроники. Сдает в аренду почасово или
аккордно электронные вычислительные машины, машины, переводящие с языка на
язык, а также машины, перерабатывающие всевозможную, поддающуюся
математизации информацию".
Большая реклама, помещенная на другой странице, возвещала, что в
центральном здании объединения строится самая мощная электронная машина в
стране, которая может решать одновременно несколько задач. Кроме того, в
здании на площади Вильсона помещается семь электронных мозгов меньшего
размера, которые можно арендовать по стандартизованному ценнику. За три
года своей деятельности фирма решила 176000 задач из области атомных и
стратегических исследований, в которых было заинтересовано правительство,
а также банки, торговые и промышленные круги в стране и за рубежом. Кроме
того, фирма перевела с семи языков свыше 50000 научных книг по всем
отраслям знаний. Арендованный мозг остается собственностью фирмы, которая
гарантирует успех в случае, "когда решение проблемы вообще находится в
пределах возможного". Уже сейчас можно делать по телефону заказы на работу
самой большой установки. Пуск ее - дело ближайших месяцев, в настоящее
время она находится в стадии отладки.
Я записал все эти данные и покинул библиотеку в каком-то лихорадочном
состоянии. Я шел пешком в сторону площади Вильсона, натыкаясь на прохожих;
два или три раза меня чуть не переехал автомобиль.
Номер действительно оказался ненужным. Еще издали я разглядел здание
ОЭП, его одиннадцать этажей и три крыла, сверкающие вертикальными полосами
алюминия и стекла. На паркинге перед входом стояла армада автомобилей; за
ажурными воротами виднелся обширный газон с бьющим фонтаном, а дальше -
огромные стеклянные двери с каменными статуями по бокам. Я обошел здание
вокруг; за восточным крылом начиналась длинная узкая улица. Дальше на
протяжении нескольких сот метров тянулись заборы, я нашел ворота, в
которые непрерывно въезжали автомобили. Подошел к ним; за забором
простиралась обширная площадь. В глубине стояли приземистые бараки
гаражей, был слышен рокот моторов, заглушаемый по временам тарахтеньем
бетономешалок, работавших в стороне: груды кирпича, разбросанные листы
железа и трубы говорили о том, что здесь идут строительные работы. Над
бараками и лесами, со стороны площади Вильсона, вздымался сверкающий
массив одиннадцатиэтажного здания.
Оглушенный, словно во сне, я вышел на улицу. Некоторое время я бродил
по площади Вильсона, разглядывая огромные окна, в которых, несмотря на
дневное время, горел свет. Я прошел сквозь ряды автомобилей, стоявших на
паркинге, миновал наружные ворота и, обойдя газон с фонтаном, проследовал
через главный вход в мраморный вестибюль, огромный, как концертный зал. В
нем было пусто. Наверх вели лестницы, покрытые коврами, светящиеся
таблички информаторов указывали направления: между двумя лестницами
двигались скоростные лифты. По медным табличкам прыгали огоньки. Ко мне
подошел высокий швейцар в серой ливрее с серебряными галунами. Я сказал,
что хочу кое-что выяснить об одном из работников фирмы; швейцар провел
меня к небольшому бюро. Здесь за изящным стеклянным столиком сидел
вылощенный субъект, у которого я спросил, работает ли в фирме Харден. Он
слегка приподнял брови, улыбнулся, попросил подождать и, заглянув в
какой-то скоросшиватель, ответил, что у них действительно есть такой
сотрудник.
Я поблагодарил и вышел, еле держась на ногах. Лицо у меня горело; с
облегчением я вдохнул холодный воздух и приблизился к фонтану, бившему
посреди газона. Я стоял у фонтана, чувствуя, как на щеках и на лбу оседают
прохладные капельки, несомые ветром, и тут что-то заторможенное в моей
голове сдвинулось, и я понял, что, собственно говоря, знал все уже раньше,
только не мог разгадать. Я снова выбрался на улицу и побрел вдоль здания,
поглядывая вверх; и одновременно что-то во мне медленно, но непрерывно
падало, точно летело куда-то. Внезапно я заметил, что вместо
удовлетворения испытываю подавленность, чувствую себя просто несчастным,
словно случилось что-то ужасное.
Почему? Этого я не знал. Так вот для чего Харден явился ко мне
клянчить проволоку и просить о помощи, вот ради чего я работал по вечерам,
записывая адажио Горского, таскал в темноте аппарат, отвечал на странные
вопросы...
"О_н_ находится там, - подумал я, глядя на здание, сразу на всех
этажах, за всеми стеклами и за этой стеной". И внезапно мне показалось,
что здание смотрит на меня, вернее, из окон выглядывает нечто недвижимое,
громадное, притаившееся внутри. Чувство это сделалось столь сильным, что
хотелось кричать: "Люди! Как можете вы так спокойно ходить, заглядываться
на женщин, нести свои дурацкие портфели! Вы ничего не знаете! Ничего!" Я
зажмурился, сосчитал до десяти и вновь открыл глаза. Машины с визгом
остановились, полицейский переводил через улицу маленькую девочку с
голубой игрушечной коляской, подъехал роскошный "флитмастер", пожилой,
благоухающий одеколоном человек в черных очках вышел из машины и
направился в сторону главного входа.
"Видит ли он? Каким образом?" - размышлял я, и, непонятно почему, это
показалось мне тогда самым главным. Тут что-то кольнуло меня в сердце - я
вспомнил Хардена. "Подходящая парочка друзей! Какая гармония! А я -
круглый идиот!" Неожиданно вспомнилась проделка с металлом Вуда. С минуту
я испытывал злобное удовлетворение, потом - страх. Если он обнаружит, то
будет преследовать меня? Гнаться за мной? Каким образом?
Я бросился к станции метро, но когда обернулся и издалека еще раз
посмотрел на великолепное здание, у меня опустились руки. Я знал, что
ничего не могу сделать, каждый, к кому подойду, попросту высмеет меня,
примет за несмышленого щенка, у которого мутится в голове. Я уже слышал
голос Эггера: "Начитался разных сказок, и вот вам, пожалуйста..."
Потом спохватился, что после полудня надо зайти к Хардену. Постепенно
мною овладевала холодная ярость. Слова складывались в фразы - я скажу ему,
что презираю его, пригрожу, что если он осмелится вместе со своим "другом"
что-либо замышлять, строить какие-либо планы... - о чем, собственно, они
мечтали?
Я стоял перед входом в метро и не отрываясь смотрел на далекое
здание. Вспомнил швейцара в серой ливрее и выбритого чиновника, и внезапно
все показалось мне абсурдным, нереальным, невозможным. Я не мог выставить
себя на посмешище, поверив одинокому и несчастному от одиночества чудаку,
который создал воображаемый мир, какого-то всемогущего друга, рисовал по
ночам запутанные, бессмысленные схемы.
Но кто же в таком случае играл на трансформаторе адажио
Дален-Горского?
Ну хорошо... Он существовал. Что он делал? Вычислял, переводил, решал
математические задачи. И в то же время наблюдал за всеми, кто к нему
приближался, и изучал их, пока не выбрал того, кому смог довериться.
Тут я очнулся перед распахнутыми воротами, в которые въезжал
грузовик. Только теперь я понял, что не спустился в метро, а прошел по
улице к задней стороне громадного здания. Я перебирал в памяти людей, к
которым мог бы обратиться, - но никто не шел на ум. С чего начать?
Вспомнив слово "конъюгатор", которым Харден назвал аппарат, я снова
машинально двинулся вперед. Соnjugo, conjugare связывать, соединять - что
бы это значило? Что с чем хотел он соединить? А может, войти к Хардену и
захватить его врасплох, ошеломить, бросить ему в лицо: "я знаю, кто ваш
друг!" Как он поступит? Кинется к телефону? Испугается? Бросится на меня?
Вряд ли. Но разве знал я, что могло быть невозможным во всей этой истории?
Почему в бетонированном подвале он задал мне тот вопрос? Харден не сам его
выдумал, за это ручаюсь головой.
Так я блуждал около часа, временами почти вслух разговаривая сам с
собой, придумывал тысячи вариантов, но ни на что не мог решиться. Миновал
полдень, когда я поехал в городскую библиотеку, набрал гору книг и уселся
под лампой в читальне. Но, начав перелистывать злосчастные фолианты,
понял, что это бесполезное занятие - вся наука о системах и соединениях
электронных мозгов была бессильна мне помочь. Скорей здесь нужна
психология - подумал я и отнес книги дежурному. Тот посмотрел на меня
искоса: я не просидел за книгами и десяти минут. Мне было все равно. Домой
идти не хотелось, не хотелось никого видеть. Я старался подготовиться к
встрече с Харденом. Был уже второй час, и пустой желудок давал о себе
знать. Я пошел в закусочную-автомат и стоя съел порцию сосисок. Вдруг мне
стало смешно - как все это бессмысленно. Желатин в чашечках - кто-то
должен был его есть? И предназначался ли он вообще в пищу?
Было почти четыре, когда я позвонил у дверей Хардена. Я услышал шаги
и впервые понял: меня более всего угнетает то, что я должен относиться к
Хардену, как к противнику. В коридорчике было темно, но с первого же
взгляда я рассмотрел, как выглядит Харден. Он стал ниже ростом, сгорбился.
Словно постарел за ночь. Харден никогда не казался слишком здоровым, а
сейчас походил на библейского Лазаря: ввалившиеся щеки, под опухшими
глазами - синяки, шея под воротником пиджака забинтована. Он впустил меня
без единого слова.
Я неторопливо прошел в комнату. На спиртовке шипел чайник, пахло
крепким чаем. Харден говорил шепотом, он сообщил, что, вероятно, простыл
вчера вечером. И ни разу не взглянул на меня. Подготовленные заранее
тирады застревали в горле, когда я смотрел на него. У Хардена так тряслись
руки, что половину чая он разлил по письменному столу. Но даже не заметил
этого, сел, закрыв глаза, и двигал кадыком, точно не мог вымолвить ни
слова.
- Простите меня, - произнес он очень тихо, - все обстоит иначе... чем
я думал...
Я видел, как тяжело ему говорить.
- Я рад, что познакомился с вами, хотя... но это не в счет. Я не
говорил, а может и говорил, что желаю вам добра. По-настоящему. Это
искренне. Если я что-либо скрывал или притворялся, и даже... лгал... то не
ради себя. Я считал, что обязан это делать. Теперь... вышло так, что мы
больше не должны видеться. Так лучше всего - только так. Это необходимо.
Вы молоды, забудьте обо мне и обо всем этом, вы найдете... впрочем, я зря
это говорю. Прошу вас забыть даже мой адрес.
- Я должен попросту уйти, да? - Мне трудно было говорить - так
пересохло во рту. Все еще с закрытыми глазами, обтянутыми тонкой кожей
век, он кивнул головой.
- Да. Говорю это от всего сердца. Да. Еще раз - да. Я представлял
себе это иначе...
- Быть может, я знаю... - отозвался я. Харден склонился ко мне.
- Что?! - выдохнул он.
- Больше, чем вы думаете, - окончил я, чувствуя, как у меня начинают
холодеть щеки.
- Молчите! Пожалуйста, ничего не говорите. Не хочу... не могу! - с
ужасом в глазах шептал Харден.
- Почему? Вы ему скажете? Побежите и тут же скажете? Да?! - кричал я,
срываясь с места.
- Нет! Не скажу ничего! Нет! Но... но он и так узнает, что я сказал!
- простонал он и закрыл лицо.
...Закладка в соц.сетях
