Рассказы

Ольга Ларионова
Рассказы
Где королевская охота
Обвинение
Ольга Ларионова
Обвинение
Когда Полубояринов подписывал назначение Гроннингсаетера в нашу
экспедицию, Феврие нахмурился.
- Имеешь что-нибудь против? - спросил Полубояринов, задерживая перо.
- Нет, - сказал Феврие, - но он мне не нравится.
Полубояринов поднял перо еще выше и задумчиво уставился на его кончик.
Начальник экспедиции мог отказаться от любого ее члена, даже не
объясняя причин.
- Так ты возражаешь?
- Нет, - еще раз повторил Феврие.
Полубояринов пожал плечами, - дело хозяйское, и подписал назначение.
Вероятно, он надеялся на Феврие, как надеялся на него всегда, и, кроме
того, полагал, что рано или поздно Грониингсаетер станет гордостью
нашего экипажа.
- В нем еще уйма этакой курсантской лихости, - проговорил он,
протягивая Феврие бумагу, - и ты эту лихость выбьешь из него без
излишнего менторства.
- Любишь ты этих удальцов, - заметил Феврие. - И как это ты в них ни
разу не ошибся, просто поражаюсь.
- А вы их быстро учите уму-разуму, - засмеялся Полубояринов. - Иногда
бывает достаточно одного рейса с командиром, который, вроде тебя, не
совершает ни одного поступка, не примерившись семь раз.
- Семью семь, - поправил его Феврие. - Но твоего любимчика я беру, не
примериваясь.
Полубояринов быстро на него глянул и не сказал больше ничего. И без
того он чувствовал, что каждая его фраза звучит так, словно он
оправдывается. Хотя в чем оправдываться? Он не подсовывал Феврие ни
труса, ни разгильдяя - у Гроннингсаетера был "золотой" диплом,
неиссякаемый запас пока еще безрассудной щенячьей храбрости и смеющиеся
наглые глаза Алексашки Меншикова.
Мы с Реджи в это время торчали в коридоре и по одному только выражению
лица командира поняли, что нам-таки посчастливилось заполучить в свои
экипаж это сокровище - у Феврие был такой вид, словно абсолютно ничего
не случилось.
Полубояринов, конечно, был по-своему прав, не желая отпустить нас в
этот раз без практиканта - рейс на Темиру обещал быть в меру трудным,
но практически безопасным. В таких полетах только и воспитывать
новичков. Система, к которой мы летели, состояла из маленького
прохладного солнышка и трех малообещающих планет. Открыта она была
совсем недавно, что было видно хотя бы из того, что ни одна планета не
носила мифологического имени - всех древних земных религии явно не
хватало на бесчисленное множество звезд, планет и крупных астероидов
нашей галактики. Итак, мы имели перед собой три неизвестных мира,
занесенных в земные реестры под соответствующим шифром, а среди
космолетчиков известных под названиями Земля Темира Кузюмова. Земля
Атхарваведы и Танькина Пустошь. Ни на одну из этих планет еще не
садились наши корабли, и мы были всего лишь разведывательным десантом
перед первой комплексной экспедицией. В нашу задачу не входили никакие
глубокие исследования, нам надо было только установить, на какие из
планет можно и стоит высаживаться, и главное - что брать (а вернее -
чего не брать) при снаряжении основной комплексной экспедиции.

Как мы и предполагали. Земля Атхарваведы представляла собой уменьшенную
в два раза копию Юпитера, Танькина Пустошь напоминала прокаленный
космическим холодом астероид - там не было даже следов атмосферы; зато
Земля Темира Кузюмова, иди короче - Темира - была любопытной
однотеневой плакеткой с массой примерно в 0,75 земной.
Однотеневые планеты - я думаю, что никому не надо пояснять, что
однотеневыми мы называем небесные тела, повернутые к своей звезде
всегда одной стороной, как наш Меркурий, - так вот, подобные планеты
имеют, как правило, далеко не оптимальные условия для развития там хоть
мало-мальски сложной органики. Конечно, живые формы там могут
образовываться совершенно фантастические, на что мы и надеялись, но вот
встретить гуманоидов никто из нас не ожидал.
О полете, собственно, рассказывать нечего, если не считать первых
всплесков инициативы со стороны Грога (а из нас один только Феврие брал
на себя труд выговаривать фамилию новичка полностью). Он вел себя
вполне пристойно, пока мы совершали последовательные броски через
каждую из шести зон дальности. Но когда нам остался седьмой - и надо
признаться, самый нудный - переход уже не на пространственных, а на
планетарных двигателях, Грог начал приставать к командиру, уговаривая
его сделать последний, очень маленький подпространственный бросок.
Феврие доброжелательно просматривал его расчеты, хвалил их точность - и
складывал перфокарты этих расчетов в жестянку из-под плавленных сырков.
А наш старенький "Молинель" продолжал плестись на планетарных.
Мы беззлобно посмеивались, зная осторожность Феврие, а Грог чуть не
плакал, высчитывая, как велика точность выхода из подпространства на
малом броске. Точность, действительно, получалась умопомрачающая. Но
Феврие слишом хорошо знал, что иногда пространство и время,
сговорившись, выкидывают с кораблем совершенно невероятные штуки, как
это было с Бустаманте, который на выходе очутился в полутора парсеках
от расчетной точки. Он сделал пять последовательных бросков, и каждый
раз ошибался чуть не на два парсека. Хотел бросить летать, но вовремя
одумался, и правильно сделал, потому что после этого он не ошибся уже
ни разу в жизни.
Но вот, наконец, наш "Молинель" обошел Темиру по экватору и сел
километрах в пятидесяти от линии терминатора, вцепившись всеми своими
крепежными лапами в единственный обнаженный участок бурой темирианской
почвы. Вся остальная поверхность была затянута плотнейшим темно-зеленым
покровом. Как мы рассмотрели, это был лес, чаща невысоких раскидистых
деревьев, причем ветви их так тесно переплетались на высоте
трех-четырех метров от поверхности, что по их настилу можно было бы
ходить. А зелень вся пряталась как раз между землей и частым
переплетением этих голых сверху сучьев, что было неудивительно, потому
что на однотеневках всегда дуют такие ветры, которые унесли бы всю
листву, не будь она прикрыта сверху каркасом из сучьев. О том, чтобы
пробираться сквозь такие джунгли, не могло быть и речи - их надо было
просто резать стру¬й плазмы.
Феврие проверил еще раз надежность креплений, запустил по паре
разведчиков на теневую и солнечную стороны и, не будучи педантом,
разрешил Реджи Скотту и Гроннингсаетеру выход на поверхность -
разумеется, в легких скафандрах. И на этот раз Грог повел себя вполне
пристойно, если не считать того, что он порывался пожать Скотту руку и
поздравить с приземлением на "эту тарелку". Все новички считали хорошим
тоном называть Землю - "базой", а все прочие планеты - "тарелками".
Феврие этого не терпел.
Кому-то надо было оставаться на корабле, и я возился у пульта, запуская
всевозможные автоматические станции и самоходные исследовательские
комплексы, а когда поднял глаза на экран внешнего обзора, то увидел,
что Реджи и Грог сидят на камнях, а перед ними стоит маленький
уродливый человечек в маскарадном костюме. Вся одежда его была сшита из
ярких лоскутков, она обтягивала его щуплое тельце, словно наряд
Арлекина, и колпачок чудом удерживался у него на макушке; тоненькие
ручки и ножки как-то болезненно контрастировали с широко развернутыми
плечами и непомерно развитой грудной клеткой.
- Скотт, Гроннингсаетер, - немедленно на корабль! - крикнул командир у
меня над ухом. Я подумал, что кричит он зря - как-никак, а контакт уже
состоялся. Но он, видимо, боялся за Грога - вдруг тот от восторга
что-нибудь выкинет.

Двое в скафандрах побежали к кораблю, пригибаясь под сильным ветром, а
человечек растерянно взмахнул руками, потерял равновесие и упал, а
потом вдруг пополз следом за бегущими, стараясь прятаться от ветра за
большими камнями.
Реджи и Грог затопали в шлюзовой. Мы с командиром не отходили от экрана
- маленький человечек все еще полз к кораблю, и нам теперь было хорошо
видно его остренькое личико с лиловыми губами и громадными синяками,
какие бывают у детей, страдающих острым пороком сердца. Личико было
искажено такой обидой и такой отчаянной решимостью, что Феврие не
выдержал и принялся натягивать скафандр.
Когда он спустился по лесенке, человечек прополз уже половину
расстояния, отделявшего его от корабля. Теперь он был полон такой
мрачной непреклонности, что у Феврие вряд ли оставались сомнения в его
кровожадных намерениях. Я видел своего командира во многих передрягах,
но таким озадаченным мне не часто приходилось его наблюдать.
Действительно, на нем был сверхпрочный скафандр, уязвимый разве что для
лазера среднего калибра, и десинтор среднего боя на поясе, но
человечек, надвигающийся на него, был безоружен, полугол и чуть ли не
вдвое меньше его самого, и ни при каких обстоятельствах Феврие не смог
бы и пальцем тронуть этого безрассудного малыша.
А человечек, преодолев последний метр, издал пронзительный тоненький
вопль и мертвой хваткой вцепился Феврие в ногу. Мы замерли у экрана. Но
маленький арлекин, закрепившись на занятой позиции, немного передохнул
и потом вдруг полез по нашему командиру, как медвежонок по дереву. Он
вскарабкался на плечи Феврие, внимательно всмотрелся в огромное для
него человеческое лицо и потом вдруг постучал по щитку шлема,
прикрывавшего лицо.
Феврие сделал то, чего не простил бы любому из нас - он поднял щиток.
Человечек несказанно обрадовался и торопливо затараторил, отчаянно
жестикулируя и постоянно хватаясь за шею Феврие, чтобы не свалиться от
порывов ветра. Он указывал на край площадки и, похоже, звал Феврие
туда. Это предположение тотчас же подтвердилось весьма курьезным
образом. Неожиданно оборвав тираду, он скользнул вниз, торопливо
размотал свой поясок, оказавшийся бечевкой изрядной длины, и мгновенно
привязал нашего командира за ногу. Все это время Феврие сохранял
невозмутимое спокойствие, но тут он не выдержал и рассмеялся. Маленький
абориген, словно напуганный этим смехом, отпрыгнул в сторону и побежал
прочь, на четвереньках, держа другой конец бечевки в зубах. Вот его
пестрые лоскутки мелькнули у начала густых зарослей, и тут он пропал -
похоже, нырнул куда-то вниз.
- Реджи, - сказал Феврие, - меня усиленно тянут за ногу. Приглашение
слишком настойчиво, чтобы ему не последовать. Вы оставайтесь за меня.
- Командир, - не выдержал я, - а если вас заманивают в ловушку?
- Какая там ловушка, - проговорил он несколько раздраженно, - ведь это
был ребенок, неужели вы не поняли?
Так состоялся первый визит к темирянам. Дал он немного: приблизительные
сведения об их образе жизни. А жили они довольно странно. Как рассказал
Феврие, темиряне объединялись группами по пятнадцать-двадцать человек
(вероятно, группу составляли близкие родственники), такое семейство
селилось в одной из подземных пещер, составляющих бесконечный лабиринт.
Предельно низкий жизненный уровень и вместе с тем следы несомненно
высокой культуры заставляли нас предположить, что темиряне не были
коренными жителями этой убогой планеты, а попали сюда извне.
Первейшей нашей задачей было овладение языком темирян. К сожалению, наш
лингван - лингвистический анализатор - был маленькой походной
кухонькой, едва-едва подбиравшей речевые эквиваленты. Вдобавок язык
этот содержал такое количество шипящих, цокающих и свистящих звуков,
что у меня после двух-трех фраз на этом птичьем языке челюсти сводило.
Скотт так и называл его - "щебетаж". Зато Грог проявил несомненные
фонетические способности и цокал, свистел и прищелкивал лучше всех нас,
вместе взятых. Так или иначе, но мы начали потихоньку объясняться с
темирянами.
Да, они действительно прилетели с другой планеты, которая по каким-то
причинам, пока еще остающимся для нас загадкой, перестала существовать.
По-видимому, тот пояс астероидов, который мы наблюдали между Землей
Атхарваведы и Танькиной Пустошью, и был останками несчастной родины
темирян.

Но тогда для нас стало неясно другое: как в жутких условиях однотеневой
планеты темиряне смогли не только выжить, но и продолжить свое
существование в течение нескольких сотен лет?
Темиряне ответили, что они "согревали" друг друга. Так в первый раз мы
встретились с этим загадочным термином, точного перевода которого наш
переносной лингван дать не мог. Между тем нам сразу бросилось в глаза,
что местные жители необыкновенно тепло относятся друг к другу. Детей
они воспитывают всей семьей, и мы не заметили, чтобы кто-то из них
выделял мать, отца или своего ребенка; в каждой семье все были
одинаково родными, и обращались они друг к другу ласково и призывно -
"Аю". Нас приветствовали словами: "Стань членом нашей семьи", и мы
отвечали: "С радостью". После этого к нам обращались, как к своим - и
даже предлагали еду из своих более чем скудных запасов.
Мы спрашивали наших гостеприимных хозяев, как они переносят голод,
когда запасы сушеных плодов или змеиного мяса кончаются? Нам отвечали:
все семейство засыпает, а темиряне, живущие в смежных пещерах, думают о
спящих и согревают их.
Как они работают на крошечных полях под пронизывающим ветром в своих
лоскутных балахончиках? - Работает половина семейства, а остальные
согревают работающих.
Как они лечат своих больных? - Собираются соседи из смежных пещер и
общими усилиями согревают больного или пострадавшего.
Все время одно и то же - "согревать", но этот термин совсем не
подразумевал непосредственного контакта. Это было почти равносильно
нашему "думать". С каким-то неуловимым пока для нас оттенком.
Грог доходил до исступления, пытаясь выяснить у темирян, какой же
физический смысл кроется за примитивным переводом нашего лингвана. Но с
таким же успехом он мог бы при помощи своего словарного запаса
выяснить, каким образом темиряне различают запахи. Тем более, что у
наших хозяев было не так уж много времени для разговоров с нами - они
должны были не покладая рук добывать себе пропитание, на что уходило
все время. Поэтому чаще всего Грог общался с тем отважным малышом,
который буквально "затащил" в гости нашего командира.
Мы назвали мальчика по-своему - Икси. Дело в том, что мужские имена
темирян напоминали великолепные и непроизносимые имена древних
перуанцев, особенно если взять их пять-шесть штук и составить в одно.
Нам приходилось стыдливо довольствоваться сокращениями. Грог целые дни
проводил в семействе Икси, занимаясь вместе с темирянами их несложными
трудом - плетеньем корзин или выделкой змеиных кож. Это было задание
командира - как можно быстрее овладеть темирянским языком. Всякие
самостоятельные и несогласованные с командиром действия были ему
строжайше запрещены.
Этот малыш нравился нам всем. То, что в первый момент показалось нам
уродством - тоненькие ножки и гипертрофированная грудная клетка - было
естественной особенностью темирян, попавших в условия резко уменьшенной
силы тяжести и разреженной атмосферы. Когда постоянно видишь множество
людей с одинаковым, на земной взгляд, недостатком, этот недостаток
вскоре перестает бросаться в глаза. Поэтому Икси мне казался очень
симпатичным мальчуганом, на редкость живым и подвижным для скудной
атмосферы, в которой даже мы, закаленные космолетчики, хлебнувшие на
своем веку всякого, не решались передвигаться без скафандра или хотя бы
кислородной маски. Икси любили все, но его личные симпатии были целиком
отданы Грогу. Икси привязался к нему как... как земной ребенок. Здесь
не подошло бы ни одно другое сравнение.
Между тем мы установили связь с Землей и теперь были заняты по горло -
на нас сыпались запросы и ограничения, ограничения и запросы. Нам то
подчеркивали, что мы только разведывательная экспедиция, не имеющая,
как известно, права вступать с аборигенами в переговоры. То от нас
требовали, чтобы мы получили от темирян принципиальное согласие на
переселение.
Мы занимались то определением всхожести земных злаков в местных
условиях, то анализом состава крови темирян, то отловом представителей
окружающей фауны, от крошечных землероек до громадных, но, к счастью,
травоядных анаконд. Нам было не до Грога, хотя он приносил сведения
любопытные и порой - почти неправдоподобные. Так он установил, что
темиряне никогда не удаляются от своей пещеры более чем на сто
пятьдесят - двести метров. Три-четыре соседних пещеры, крошечное поле,
расчищенное среди зарослей, да вылазки в окрестные джунгли, куда каждый
мог проникнуть только на длину бечевки, обмотанной вокруг талии - вот и
все, на что отваживались темиряне за всю свою жизнь. И только! Потомки
космонавтов, прилетевших с другой планеты, бережно хранящие сведенья по
астрономии, физике и высшей математике и передающие эти знания от
поколения к поколению, предпочитающие ходить полуголыми, лишь бы
сохранить лоскуток кожи для книги или тетрадки - они боялись отойти от
своей пещеры больше, чем на триста шагов!

Непостижимо.
Из следующей информации, принесенной Грогом, следовало, что наш
"Молинель" сел на поле, расчищенное семейством Икси для посевов.
Разумеется, Феврие тут же отправился к отцу нашего общего любимца (его
двадцатисложное имя мы упростили до "Ксеркса") и пообещал перевести
корабль на другое место, а кстати предложил расчистить еще несколько
площадок для посевов - для нашего плазменного десинтора это было бы
делом пяти минут.
Но Ксеркс, как ни странно, от помощи отказался.
- Все равно мы не сможем пользоваться этими полями, - объяснил он, -
они расположены далеко от пещеры, и мы там замерзнем.
Напрасно Феврие доказывал ему, что температура в соседних долинах не
меняется - они явно не понимали друг друга. Мало того, все семейство
начало прощаться с нами так, словно мы улетали на другую планету. Грог
уверял, что он по-прежнему будет приходить сюда каждый день - темиряне
только кивали и улыбались, печально и благодарно, и мы видели, что они
не верят нам.
Не теряя времени на бесцельные разговоры, Феврие тут же поднял корабль
и перегнал его на новую стоянку километрах в двух от пещеры Икси. Чтобы
облегчить передвижение людей и машин от "Молинеля" к нашим аборигенам,
мы вынесли большой корабельный десинтор и пробили в зарослях прямую
просеку, а вернее было бы сказать - ущелье, по которому в наших легких
скафандрах мы пешком могли бы за двадцать минут добраться до пещеры
Икси. На следующее утро я, как самый свободный, решил предпринять такой
вояж и явился к нашим друзьям.
Надо было видеть, как меня встретили! Сначала - взрыв ужаса, потом -
бесконечные причитания, словно я по меньшей мере горел на медленном
огне или был распят в лучшей манере древних римлян. Но понемногу эта
скорбь стала сменяться изумлением. Меня такая реакция тоже привела в
недоумение, и я спросил Ксеркса, что все это означает.
- Мы удивляемся, что ты все еще жив, - ответил он со свойственной
темирянам искренностью.
Я только пожал плечами.
На другой день туда отправился Грог. Я, естественно, рассказал ему о
том курьезном приеме, который был оказан мне накануне, и высказал
предположение, что темиряне верят в наличие некоего шестого чувства,
аналогичного знаменитому "пси-излучению", над природой которого у нас
на Земле бились уже целое столетье, и притом безрезультатно. Грог сразу
же возразил, что это поверхностная аналогия, потому что внечувственная
передача информации, практикуемая на базе (он упорно не говорил - на
Земле) несколькими произвольно подобранными парами экспериментаторов,
не подчиняется законам распространения электромагнитных колебаний, хотя
и экранируется металлом; здесь же предполагаемое излучение должно
зависеть от расстояния до его источника, чем и объясняется боязнь
темирян "замерзнуть" вдали от своего семейства. Высказав все это. Грог
тут же подчеркнул со всей своей щенячьей безапелляционностью, что ни в
какое пси-поле - ни на базе, ни здесь - он не верит. С тем он и ушел.
А вернулся он с довольно изящной и вполне продуманной гипотезой. Для
него самого она, разумеется, уже была аксиомой. Реальное существование
пси-излучения он по-прежнему отрицал. Но сами темиряне в это излучение
верили, и теперь Грог пытался нам доказать, что эта вера есть не что
иное, как... религия. Правда, религия эта не имела конкретного бога -
эдакого старичка-громовержца; темиряне верили в некую магическую силу,
сконцентрированную в их собственном мозгу. Таким образом, богом для
каждого из них являлся собственный разум - богом невидимым и
неслышанным, но разве не было незримого бога у древних иудеев?
Именно эта религия, считал Грог, и явилась тем психологическим
стимулом, который помог темирянам выжить. Кроме того, он заметил, что у
них не существует ни законов, ни морали, во всяком случае -
фиксированных. Грог даже спросил Ксеркса, почему же никто не пытается
захватить если не власть, то хотя бы побольше еды, применив право сильного?
Ксеркс долго пытался понять, что значит "власть"; так и не понял. В
отношении же распределения довольно скудных запасов еды он ответил с
присущей им всем простотой, граничащей с наивностью:

- Никто не совершит бесчестного или несправедливого дела - ведь тогда
все кругом станут думать о нем плохо, и он замерзнет.
- Только оттого, что кто-то его невзлюбит?
Ирония Грога в этом вопросе была Ксерксу явно непонятна.
- Разумеется, - ответил он сдержанно. - Невозможно жить, когда все
кругом перестали тебя любить. Это все равно что... дышать там, где нет
воздуха.
- Хм, - сказал Грог. - Тогда остается самому себя согревать, как вы
любите выражаться.
- Согреть самого себя нельзя, - покачал головой Ксеркс, - это так же
нелепо, как любить самого себя. Согревают только другого.
Божество темирян оказывалось воплощением взаимопомощи. Оно удваивало их
силы, оно помогало справляться с болезнями, переносить голод и морозы.
Если бы на этом его функции кончались, то с ним можно было бы примириться.
Но божество было двуликим, оно постоянно держало темирян в страхе перед
загадочным "замерзанием" и ограничивало жизненное пространство каждого
семейства крошечным пятачком своего поля и своей пещеры; оно исключало
всякие контакты между отдаленными группами темирян, препятствуя таким
образом развитию общественной жизни, и наконец оно лишь поддерживало
аборигенов на каком-то уровне цивилизации, но не позволяло сделать ни
одного шага вперед. А цивилизация, застывшая на одном месте -
цивилизация обреченная.
Поэтому, заключал Грог, мы должны разъяснить темирянам весь вред их
суеверий и практически доказать им, что никакого пси-поля не
существует. Начать хотя бы с экранирования.
- Так прямо и начать, не дожидаясь прилета комплексной экспедиции? -
переспросил Скотт.
- А почему бы и нет? Достаточно предложить кому-нибудь из темирян
надеть наш скафандр и включить электромагнитную защиту - никакое
пси-поле, даже если бы оно существовало, не пробьется внутрь. Страха
при этом темирянин не почувствует - он будет видеть через прозрачный
щиток своих родичей, так что психологический фактор будет иметь место,
а реальное физическое излучение - нет.
- И вы полагаете, Гроннингсаетер, что в таких условиях темиряне не
будут "замерзать"? - спросил Феврие.
- Разумеется! Икси просидел в моем скафандре минуты три, я уже начал от
недостатка кислорода разевать рот, как рыба...
Икси просидел в его скафандре три минуты... Феврие побелел. Не знаю,
что было бы Грогу за такие штучки от другого командира, но наш подошел
к пульту и молча отстучал запись в вахтенном журнале:
"Младшему пилоту Гроннингсаетеру запрещен выход из корабля впредь до
особого разрешения. Ознакомиться всему экипажу".
Но младший пилот был не из того теста, чтобы показать, как это его
задело. Он так же молча расписался под распоряжением командира,
вернулся на свое место, уселся на стул верхом и как ни в чем не бывало
проговорил:
- Я просил бы обсудить мое предложение.
- Ваше предложение будет рассматриваться по прибытии комплексной
экспедиции, - отрезал Феврие. - Вы свободны, Гроннингсаетер.
Грог щелкнул каблуками и исчез.
На следующее утро в восемь ноль-ноль по корабельному времени все, как
обычно, собрались в кают-компании на завтрак. Грог ни о чем не
спрашивал, и я знал, что Феврие это нравится. Командир лишних
разговоров не любил. Он предпочитал воспитывать молча, в чем сдержаннее
оказывался наказанный, тем непродолжительнее было наказание. Я думал,
что он простит нашего вундеркинда на следующий же день, по Феврие решил
иначе. Он оставил Грога вахтенным, а мы втроем направились в пещерный
поселок.

Не помню, чем уж мы занимались в этот день, но когда настало время
возвращаться, рядом с нами оказался Ксеркс. Он шел и молчал. Мы не
подали вида, что удивлены.
Когда кончилось поле и началась просека, пробитая вашими десинторами в
толще темирианских зарослей, Ксеркс стал медлительнее и настороженнее.
Идти ему было труднее, чем нам - мы-то были в скафандрах с кислородной
подачей, а он просто задыхался от встречного ветра, бьющего в лицо с
такой силой, словно впереди работало несколько вентиляционных сопел
среднего калибра.
Наш спутник задержал шаг, и Феврие живо обернулся к нему:
- Не вернуться ли вам?
- Пожалуй, - сказал Ксеркс. - Я ведь никогда так далеко не заходил.
Я прикинул расстояние - до пещеры было метров сто восемьдесят.
- Может быть, проводить вас назад? - спросил Реджи Скотт.
Темирянин покачал головой. Он стоял, держась за толстые ворсистые
лианы, и было видно, что он старается что-то побороть в себе. И не может.
- Вам нехорошо? - быстро проговорил Феврие, наклоняясь над ним.
- Нет-нет. Я просто собираюсь с силами, чтобы пройти еще немного.
- Ни в коем случае, - отрезал Феврие. - Мы не можем позволить вам
рисковать собой.
Но командир забыл, что сейчас он был не у себя на корабле. Ксеркс
поднял к нему лицо, белое от внутреннего напряжения или может быть,
страха, и проговорил:
- Вы могли бы запретить мне делать что-то для вас. Но это нужно для
меня. Для нас всех. Пойдемте, только помедленнее, прошу вас.
Мы двинулись дальше. С каждым шагом Ксеркс уже не бледнел, а голубел; я
шел сзади пего и видел, как на тонкой шее выступили мелкие капельки пота.
- Все, - сказал он, внезапно останавливаясь. - Все, все...
Он некоторое время осторожно пятился, словно боялся отвести от нас
взгляд, потом повернулся и побежал. Мы смотрели ему вслед, и по его
ссутулившейся спине, по нелепо взлетающим рукам видели, как мучительно
стыдно ему бежать, по-заячьи перемахивая через камни и трещины высохшей
почвы, и что он ничего не может с собой поделать, ибо то, что гнало его
к своей пещере, было сильнее стыда н здравого смысла.
С этого дня Ксеркс каждый раз провожал нас, когда, закончив дневные
наблюдения, мы возвращались к кораблю. Грог все еще сидел взаперти - я
просто представить не мог, почему Феврие на этот раз так зверствует, -
а мы потихоньку накапливали информацию. Караван с Земли уже стартовал,
и вам не хотелось встретить его с пустыми руками. Икси к нам почти не
подходил - наверное, скучал но Грогу. На поселок надвигались сезонные
холода, и мы стали думать, как хотя бы временно помочь темирянам.
Реджи предложил провести в пещеры простейшую систему освещения и
кондиционирования, питающуюся от солнечных батарей. Это было вполне
реально, и Феврие принял это предложение. Прежде всего надо было
расчистить от зелени ровную площадку и укрепить на ней солнечные
аккумуляторы, чем мы и занялись все втроем. Грогу было поручено достать
из трюмов "Молинеля" осветительную аппаратуру и погрузить ее на вездеход.
Площадку равнять нам пришлось вручную, и мы провозились до самого
обеда, а когда наконец справились и, порядком умученные, вернулись к
"Молинелю", то увидели между его опорных лап доверху груженый вездеход
и Грога, с независимым видом сидящего на его бортике.
Если бы Грог попросил Феврие или хотя бы жалобно на него посмотрел,
командир, может быть, и остался бы непреклонным. Но Грог ничего не
сказал, и Феврие сжалился:

- Доставите арматуру и батареи к выходу из пещеры, разгрузитесь и -
сразу обратно. Ясно?
Я бы на месте Грога сказал: "Ясно, спасибо". Но тот ограничился кивком.
Мы с Реджи переглянулись: командир переходил на воспитание доверием.
Пока наш кухонный комбайн шипел и плевался томатным соком, штампуя на
обед традиционные люля-кебабы, мы собрались в рубке у экрана среднего
фона, нацеленного на вездеход. Тяжелая машина только что подошла к
пещере, и ее обитатели, встревоженные ревом двигателей, вылезали на
белый свет.
Надо признаться, что я позавидовал Грогу, когда увидел, как встретил
его Икси. Меня никто никогда так не встречал. Думаю, что и Феврие тоже.
Своих детей ни у кого из нас не было, а чужие... Что-то они к нам не
привязывались. На Земле, наверное, не успевали - долго ли нам
приходилось отдыхать на Земле! - а вот тут вся любовь досталась одному
Грогу.
Икси влез на кабину вездехода и не покидал своего поста, пока не
закончилась разгрузка; потом он лег на живот, свесил голову, и они
долго о чем-то шептались с Грогом, а Ксеркс, усмехаясь, глядел на них с
порога, словно на двоих детей.
Грогу пора было возвращаться. Он снял мальчика с машины, бережно
поставил его на землю и влез в просторную кабину. Вездеход дернулся,
потом еще и еще- и остался на месте.
- Что там у него? - спросил Феврие вполголоса. Я включил звуковой канал
и передал Грогу вопрос командира.
- Не заводится двигатель, - донесся до нас приглушенный голос Грога. -
Ума не приложу, в чем дело.
Я вопросительно глянул на Феврие.
- Ну что же, - ответил тот. - Сам загонял машину, сам пусть и чинит.
Значит, Феврие полностью простил его и разрешает оставаться у поселка
темирян, пока не будет починена машина. Приятно за Грога.
- Не справишься - позовешь, - сказал я, наклоняясь над сетчатой плошкой
передатчика. - А не позовешь - после обеда мы и сами придем.
- Приятного аппетита, - донеслось из кабины вездехода. Было ясно, что
Грог не допускает мысли о том, что он может не справиться.
И тем не менее, пока мы обедали, поломки он не нашел. Дело не
сдвинулось с места и тогда, когда мы не спеша - прогулка заменила нам
послеобеденный отдых - подошли к вездеходу.
- Помочь? - спросил я Грога.
- Надо будет, позову, - буркнул Грог. - Не маленький.
Я пожал плечами и направился в пещеру - помогать Скотту и Феврие
развешивать светильники. Надо сказать, что жилища темирян освещались
довольно фантастическим способом: на Темире имелся минерал, даже
отдаленно не напоминающий ни один из земных, который после облучения
солнечным светом весьма интенсивно фосфоресцировал в течение двадцати -
тридцати часов. Можно себе представить, какой потусторонний вид имели
мрачные пещеры аборигенов в зеленоватом мерцании светоносных камней!
Мы провозились до вечера. Грог к нам не подходил - значит, у него дело
не клеилось. Феврие был даже доволен, что так подучилось: это было и
хорошей практикой для нашего юнца, и назидательным уроком "без
излишнего менторства", как выразился Полубояринов. Когда мы,
направляясь к "Молинелю", прошли мимо вездехода, Грог сделал вид, что
нас не заметил. Краги скафандра были отстегнуты, рукава засучены выше
локтя, шлем снят - только возле губ подрагивала розовая вороночка
кислородного аппарата.
Феврие усмехнулся и ничего не сказал. Я знал своего командира и
подумал, что не дай бог нашему младшему пилоту теперь не починить
вездехода... Ксеркс шел рядом. Как всегда. Но не прошли мы и
восьмидесяти метров, как наш добровольный провожатый вдруг замедлил
шаг. Лицо его приобрело характерный лиловатый оттенок, непослушные руки
вздрагивали и цеплялись за каждую лиану - так ребенок, слушая страшную
сказку, невольно хватается за подол матери.

Через десять шагов он остановился.
- Не могу, - пробормотал он, - сегодня не могу... Он поднял лицо -
жалкое личико карлика, и посмотрел на нас виновато, как слабейший
смотрит на сильного, если этот сильный поступил так, как не следовало
бы поступать.
Странно все это было.
Он перевел глаза на меня, потом на Скотта, потом оглянулся и посмотрел
куда-то назад, на оставленный сзади вездеход и, разлепив, наконец,
почерневшие губы, прошептал:
- Не надо было так...
Мы ничего не поняли, а он уже бежал от нас, нелепо взмахивая руками,
как это было в самый первый раз. Мы ошеломленно глядели ему вслед.
А со ступеньки вездехода, вытирая руки тряпкой, смотрел на него Грог.
Мы побрели дальше, и я - хоть убейте! - не мог понять, что же на
восьмом десятке метров заставило нашего спутника так перепугаться и в
чем он нас упрекнул. Когда мы подошли к кораблю, Феврие задержался,
пропуская нас вперед. Я поднялся на несколько ступенек, потом
наклонился к нему:
- "Не надо было так", - повторил я слова Ксеркса. - А что, собственно
говоря, "так"?
- А то, - сказал Феврие. - "Не надо было так плохо думать о всех нас".
Вот что. Они научились принимать от нас это треклятое "пси-тепло". Вот
что позволяло Ксерксу каждый день все дальше и дальше уходить от своего
очага. Мы его грели. Но сегодня он почувствовал, что кто-то относится к
нему недружелюбно.
Я вспомнил Грога, медленно вытиравшего руки на ступеньке своей машины.
Что он нам говорил неделю назад?
- Если о ком-нибудь плохо думают, то он замерзает... Так?
- Да, - сказал Феврие. - Холод равнодушия. Холод недоверия. Холод
презрения. Мы на это плюем, а вот они - замерзают.
Я удивленно посмотрел на командира. А он, выходит, верил! Верил всем
этим сказкам про "пси-тепло"! И, похоже, с самого начала...
- Ладно, - Феврие махнул мне рукой, чтобы я поднимался. - На сегодня
хватит. Сейчас я его верну.
Я быстро забрался наверх и подошел к экрану. Сейчас Феврие прикажет
младшему пилоту прервать ремонт и вернуться на корабль. Жаль этого
желторотого, мог так себя показать... Но что же он думал, глядя, как мы
уходим вместе с Ксерксом? Хотя понятно, что он думал: ему-де влетело за
невинный эксперимент со скафандром, а сам Феврие спокойно ставит опыты
по удалению темирянина от источника воображаемой "пси-помощи".
Несправедливо и неосторожно!
И тут я увидел, что вездеход уже двигается по краю поля. Сперва
медленно, потом рывками, пробуя переключение с одной скорости на
другую. Один круг, другой...
- Командир! - крикнул я. - А вундеркинд-то справился!
Феврие сухо кивнул.
Вездеход осторожной черепашкой вполз в узкое устье просеки, и мы все,
успокоенные, занялись своими делами. Минут через двадцать мы улышали
лязг, доносившийся извне - это вездеход забирался в клеть
грузоподъемника. Я включил звуковой канал фона, чтобы поздравить Грога
с удачей, и в тот же миг в рубку ворвался срывающийся, неузнаваемо
исказившийся голос:
-...смей замерзать! Не смей! Встань, тебе говорят!

И это был голос Грога.
Феврие, уже снявший скафандр, метнулся к выходному люку, потом обратно
- к пульту, но голос умолк, доносилось только свистящее прерывистое
дыхание. Внезапно фон выбросил целый веер звуков - что-то скрежетало,
лязгало и хрустело, словно выдиралось из металлической пасти, в тот же
миг мы увидели - на экране слежения и в иллюминаторы одновременно - как
вездеход вывалился обратно из камеры подъемника и ринулся прочь от корабля.
- Стой! - не своим голосом закричал Феврие. - Приказываю остановиться!
Связь работала - из сетчатой плошки явственно доносилось дыхание Грога
и натужный рев моторов.
- Остановить вездеход!
Никакого ответа.
Машина уже исчезла из поля непосредственной видимости, но на экране ее
металлический корпус обрисовывался совершенно отчетливо, и мы видели,
что вездеход мотает из стороны в сторону -Грога не слушались руки.
Где-то на полпути двигатели сорвались на визг - и умолкли. Пятно на
экране дернулось и застыло на месте.
- Врезался, сукин сын, - проговорил Реджи.
Мы и сами видели, что он врезался. - Жги! - крикнул Скотт в микрофон. -
Жги плазмой, кретин!
Вероятно, Грог нас просто не слышал. Связь работала, но он был не в
состоянии что-либо воспринимать. Да и жечь заросли десинтором было
бессмысленно - двигатель уже заглох.
Грог это понял, потому что от контура вездехода на экране отделилось
маленькое пятнышко и медленно двинулось дальше. Медленно - это значило,
что Грог несет на руках что-то тяжелое.
Мы, не сговариваясь, бросились к люку. Никто не надел скафандра - было
некогда. Это было невиданным нарушением всех правил, равно как и то,
что мы покидали корабль, не оставляя в нем никого. Выводить запасной
вездеход из грузового трюма "Молянеля" было бессмысленно-на это ушел бы
час.
Мы бежали так. Бежали с той предельной скоростью, на какую был способен
хорошо тренированный человек в этом разреженном воздухе - то есть едва
передвигались. Мимо вездехода, запутавшегося в зеленой чаще, мы
проскочили не глядя. Мы должны были догнать Грога, но так и не догнали его.
Он-то шел в скафандре.
Когда, наконец, просека осталась позади и мы выбрались на поле. Грог
уже вошел в пещеру. И внес то, что он держал на руках. Теперь мы не
бежали. Мы тащились из последних сил, заглатывая воздух, в котором, как
мне казалось, не было ни атома кислорода. Я покосился на Реджи - он был
просто синий. Феврие шел впереди, и его лица я видеть не мог. Ветер в
спину - вот что нас спасло.
Мы добрались. И последнее, что я успел подумать: хорошо, что Грог был в
скафандре. А то бы ему не дойти от вездехода до пещеры, да еще со своей
ношей.
Хотя что толку, что он дошел?
На самом пороге у меня перехватило дыхание, и в пещеру я вполз
последним. Все стояли - семья Икси, Феврие. Скотт и этот тип -
Гроннингсаетер. Стояли неподвижно, и такая мучительная тишина царила в
пещере, что я просто не мог, не смел двинуться дальше порога.
А потом мои глаза привыкли к чуть мерцающему свету фосфорических
камней, и я понял, что стоят все они над телом Икси, а он лежит в своем
пестром арлекиньем наряде, словно ярмарочный плясун, сорвавшийся с каната.
Феврие очнулся первый. Я с ужасом подумал, что вот сейчас он станет
что-то говорить, объяснять - но он просто круто повернулся, подошел к
двери и остановился, чуть подавшись в сторону, словно пропуская кого-то
мимо себя. Он даже не взглянул на Грога, по тот понял и медленно прошел
между мной и Феврие, покидая пещеру. Мы вышли следом.

Грог шел к кораблю, шел быстро - он-то был в скафандре. Мы снова не
смогли его догнать, и когда мы поднялись на борт, он уже был в своей каюте.
Феврие прямо прошел к пульту и врубил прогрев стартовых двигателей. По
авральному расписанию я должен был проверять герметизацию шлюзов, но у
меня в голове не укладывалось, что мы вот так и улетим, не попытавшись
воспользоваться всемогуществом земной медицины и техники.
Командир вопросительно глянул на меня.
- А если квантовый реаниматор?... - пробормотал я.
Феврие покачал головой:
- Поздно. Прошло больше сорока минут. И потом, мы даже представления не
имеем об их анатомии...
- Да, - подал голос Реджи, - сорок минут - это слишком поздно. Уж
можете мне поверить. Я был на Нии-Наа, когда там разыскивали группу
Абакумовой. Все перемерзли. Никого не удалось отходить.
- И все-таки замерзание - это только аналогия, - устало возразил
Феврие. - Здесь что-то пострашнее. Организм выключается, разом и
бесповоротно, и главное - без всяких видимых причин...
Никогда это не будет для нас видимой причиной.
Худо, конечно, когда возле тебя нет друзей, нет близких, которые
постоянно думали бы о тебе, думали заботливо и главное - бесконечно
доброжелательно. От этого может стать тоскливо и неуютно, но умереть or
этого - уже выше человеческого понимания. Мы знали, как свято верят в
это темиряне, мы сами начинали понемногу верить в это - но вот на наших
глазах от этого умер Икси - и наш разум не мог с этим примириться.
Малыш замерз еще до того, как вездеход подошел к кораблю. Он замерз
сразу же, как остался один на один с этим сукиным сыном, у которого за
душой не было ничего, кроме холодного любопытства.
- Старт! - сказал командир.
Около двух часов мы шли на планетарных двигателях, удаляясь от Земли
Темира Кузюмова. Потом заработали генераторы космической тяги, и
киберштурман качнул корабль, направляя курс на Землю. Командир сидел,
не поднимая головы - он ждал связи с караваном встречных кораблей, уже
подходивших к системе Темиры. Он махнул нам рукой, и мы бесшумно
разошлись по своим каютам. Спать? Посмотрел бы я на того, кто смог бы
заснуть после всего, что произошло этим вечером.
Глупо, конечно, было винить во всей одного Грога. Но в эту ночь мы
иначе не могли. Надо думать, что ему самому было хуже, чем всем нам,
вместе взятым, но мы его не жалели. Мы кляли его самого, и тот день,
когда он получил назначение на "Молинель", и тот час, когда он ступил
на Темиру.
А ведь Грогу действительно было несладко в ту ночь. Через пару недель
корабль должен был приземлиться, и тогда - тогда его ждало нечто
пострашнее, чем наше презрение и наша ненависть. С "Молинеля", в конце
концов, он просто ушел бы. Может быть, уволился бы из космического флота.
Но он все равно бы остался младшим пилотом Гроннингсаетером, которому
надлежит явиться на Ланку и перед Советом по разбору чрезвычайных
поступков объявить себя убийцей. Десятки людей будут защищать его от
собственной совести, никто не станет обвинять его - этого уже
давным-давно не делают; все будут искать ему оправдания, но - вдруг не
найдут?
И тогда ему останется всю свою жизнь пронести на душе древний, как мир,
ужас убийства. Может быть, убийство это было нечаянным - юркий, как
белочка, Икси мог незаметно проскользнуть в просторную кабину вездехода
и спрятаться там, чтобы повторить опыт, который каждый день проделывал
его отец. Грог действительно мог не заметить мальчика, но разве
невольное убийство не несет такую же смерть, как и умышленное?
В шесть утра мы потянулись в рубку - я, а вскоре и Реджи. Феврие оттуда
не выходил. Связи с Землей еще не было - плотный листок с донесением о
случившемся лежал на пульте дальнего фона. Он оглядел нас.

- Сейчас я буду докладывать, - сказал командир. - Я хотел бы, чтобы при
этом присутствовали все.
Заставить Грога присутствовать при этом сообщении было, конечно,
жестокостью, но у меня не появилось никакого отзвука, кроме: ну и
поделом ему, сукину сыну.
Феврие щелкнул тумблером короткого фона:
- Гроннингсаетер, в рубку!
Привычною "слушаюсь!" не последовало.
По фону обычно хорошо слышны все звуки внутри каюты, и мы ждали скрипа
койки и хлопка раздвижной переборки.
У Грога стояла тишина.
Феврие повторил приказ. И сноза безрезультатно. Он вопросительно глянул
на Скотта, и тот вышел из рубки. Мы слышали по фону, как раздвинулась
переборка, слышали шаги Реджи по каюте, потом наступила тишина, из
которой, наконец, возник голос Скотта:
- Идите сюда, капитан. Он замерз.
Я тоже видел замерзших - правда, не на астероиде Нии-Наа, а на двадцать
шестом аварийном буе. Я знал, что это такое. Мы остановились над койкой
Гроннингсаетера, и потребовалось немного времени, чтобы понять, что нам
тут делать нечего. Все было кончено несколько часов назад. Он лежал
лицом вверх, такой спокойный, как человек, сбросивший с себя какую-то
тяжесть. И мы знали, что не найдем никаких видимых причин, которые
объяснили бы, почему жизнь его остановилась.
- Человек не может жить, если все вокруг думают о нем плохо, - тихо
проговорил Феврие, и никто из нас не посмел возразить, что это правило
справедливо только для жителей Темиры.
Мы смотрели на спокойное лицо Грога и все больше и больше чувствовали
тяжесть своей вины. Что бы он сам ни натворил, все равно его-то ведь
убили мы.
Вот, собственно говоря, и все о нашей первой экспедиции на Землю Темира
Кузюмова.
"Аврора", 1969, ¦ 5
Ольга Ларионова
Где королевская охота
Генрих поднялся по ступеням веранды. Типовой сарай гостиничного плана -
таких, наверное, по всей курортным планетам разбросано уже несколько
тысяч. Никакой экзотики - бревен там всяких, каминов и продымленных
потолков с подвешенными к балкам тушами копченых представителей местной
фауны. Четыре спальни, две гостиные, внутренний бассейн. Минимум,
рассчитанный на четырех любителей одиночества. Да, телетайпная. Она же
и библиотека - с видеопроекциями, разумеется. Он вошел в холл. Справа к
стене был прикреплен длинный лист синтетического пергамента, на котором
всеми цветами и разнообразнейшими почерками было написано послание к
посетителям Поллиолы:
"НЕ ОХОТЬСЯ!"
"Сырую воду после дождя не пей".
"Бодули бодают голоногих!"
"Пожалуйста, убирайте за собой холодильную камеру".
"Проверь гелиобатареи; сели - закажи новые заблаговременно".
"НЕ ОХОТЬСЯ!!"
"Жабы балдеют от Шопена - можете проверить".
"Какой болван расфокусировал телетайп?"
"НЕ ОХОТЬСЯ!!!"
Последняя надпись была выполнена каллиграфическим готическим шрифтом.
Несмываемый лиловый фломастер. В первый день после приезда этот
пергамент на несколько минут привлек их внимание, но не более того. Они
не впервой отправлялись по путевкам фирмы "Галакруиз" и уже были
осведомлены о необходимости приводить в порядок захламленный
холодильник и настороженно относиться к сырой воде. С бодулями же они
вообще не собирались устанавливать контакта, тем более что еще при
получении путевок их предупредили, что охота на Поллиоле запрещена.

Стараясь не глядеть в сторону послания, Генрих прошел в спальню -
пусто. Тщательно оделся, зашнуровал ботинки. Что еще? Флягу с водой,
медпакет, фонарь (черт его знает, еще придется лезть в какую-нибудь
пещеру). Коротковолновый фон и, самое главное, рин-компас, или попросту
"ринко". Все взял? А, даже если и не все, то ведь дело-то займет не
больше получаса!
На всякий случай он еще прошел в аккумуляторную и, не зажигая света,
отыскал на стеллаже пару универсальных энергообойм, вполне годных для
небольшого десинтора. Вот теперь уже окончательно собрался. Он подошел
к двери, за которой в глубокой мерцающей дали зябко подрагивали земные
звезды, досадливо смел с дверного проема эту звездную, почтя невесомую
пленку и, стряхивая с ладони влажные ее лоскутья, спустился на лужайку,
где под свернувшейся травой еще розовели пятна крови. Надо было прежде
всего настроить "ринко".
Компас был именной, нестандартный - вместо стрелки на ось была надета
вырезанная из фольги головка Буратино с длиннющим носом. Нос чутко
подрагивал - запахи так и били со всех сторон. Генрих положил "ринко"
на розовое пятно, осторожно передвинул рычажок настройки на нуль, кинул
на компас специально взятый лист чистой бумаги и стал ждать.
Нестерпимое солнце Поллиолы, до заката которого оставалось еще сто
тридцать шесть земных дней, прямо на глазах превращало розовую лужицу в
облачко сладковатого смрада. Сколько нужно на полную настройку? Три минуты.
Три минуты. А сколько прошло с тех пор, как прозвучал омерзительный
выхлоп разряда?
Этого он сказать не мог. Что-то, видимо, произошло у него с системой
отсчета времени. Раньше он гордился тем, что в любое время мог не
глядеть на часы - темпоральная ориентация у него была развита с
точностью до трех-пяти минут.
Здесь что-то разладилось. Виноват ли был жгучий, нескончаемый полдень
Поллиолы, длящийся семь земных месяцев, спрятаться от которого можно
было лишь внутри домика, где с заданной ритмичностью сменяли друг друга
условное земное утро - условный земной день и так далее? Или виной было
что-то внезапное, происшедшее совсем недавно?
Он силился припомнить это "что-то", но дни на Поллиоле текли без
происшествий, и лишь внутренние толчки... А, вот оно что! Надо только
вспомнить, когда это было. А было это вчера днем. Вчера, условным
земным днем. Герда отправилась купаться, Эристави поплелся за ней...
Генрих побрел в телетайпную, включил давно уже кем-то отфокусированный
экранчик и обнаружил на нем свежую точку. Он развернул ее - ну так и
есть, депеша с Капеллы. Опасения, причитания. С той поры как он покинул
свою фирму на Капелле, на этой неустоявшейся, пузырящейся, взрывающейся
планете все время что-то не ладилось. Если бы не ценнейшие концентраты
тамошнего планктона, который каким-то чудом вылечивал лучевые болезни в
любой стадии, всякое строительство на Капелле следовало бы прекратить.
Но пока этот планктон не научились синтезировать, Генриху приходилось
нянчиться с Капеллой.
Он пробежал глазами развертку депеши и вдруг с удивлением отметил, что
не уловил сути сообщения. Что-то его отвлекало, настораживало. Так
бывало на Капелле, когда вдруг на полуслове терялся ход мысли, и все
тело - не мозг, а именно все тело становилось огромным настороженным
приемником, пытающимся уловить сигнал опасности. Любопытно то, что
сигнал этот так и не принимался,- человек утратил древнюю способность к
приему таких импульсов. На Земле ею уже давно обладали только животные
- собаки, лошади. Но вот это состояние настороженности перед
землетрясением- его Генрих у себя развил. Раньше его не было. И едва
это состояние возникало, как рука уже сама собой нажимала кнопку
портативной сирены, и люди, побросав все, прыгали на дежурные
гравиплатформы и поднимались на несколько десятков метров над
поверхностью, которая уже начинала пузыриться, как неперебродившее
тесто, плеваться комьями вязкой зеленой глины, уходить в преисподнюю
стремительными, бездонными провалами. В таких условиях строить,
разумеется, можно было только на гравитационных подушках, а ведь это
такое однообразное и не увлекательное занятие...
На Земле это состояние возвращалось к нему дважды: в Неаполе, перед
четырехбалльным толчком, и в Чаршанге перед шестибалльным. С тех пор он
во время своих недолгих отпусков забирался только на те планеты, где
землетрясений вообще не могло быть. Такой вот "тектонической старухой"
и была эта Поллиола, и тем не менее он ощутил привычную готовность
перед неминучим подземным толчком. Что бы это значило?..

А что надо отсюда убираться, вот что.
Генрих ударил кулаком по выключателю - экран погас. Ах ты черт, опять
что-нибудь расфокусируется. Но это поправимо. Непоправимо обычно то,
что непредсказуемо. Он выскочил из телетайпной, скатился по ступеням
веранды, побежал по горячей траве. До берега было метров сто пятьдесят,
и он отчетливо видел, что на самом краю берегового утеса спокойно стоит
Эри, глядя вниз, на озеро. Значит, ничего не случилось. Ничего не могло
случиться. И все-таки он бежал. Он не разбирал дороги и порой
выскакивал из спасительной тени прямо под отвесные лучи солнца, и тогда
его обдавало жаром, словно из плавильной печи. На солнцепеке трава
сворачивалась в тонкие трубочки, подставляя лучам свою серебристую
жесткую изиааку. Бежать по такой траве было просто невозможно.
Эри не обернулся, когда Генрих остановился позади него, тяжело переводя
дыхание. Неужели он так увлекся созерцанием Герды, что не слышал шагов?
Ох уж эта восточная невозмутимость! Торчит тут уже битых полчаса в
своей хламиде и белом бедуинском платке, и ведь не было случая, чтобы
он полез в воду вместе с Гердой. На первых порах это вызывало у Генриха
если не раздражение, то во всяком случае недоумение. Но однажды он под
складками аравийского одеяния различил четкие контуры портативного
десинтора среднего боя - и, надо сказать, немало удивился. Человеку на
Поллиоле ничего не угрожало, иначе она не значилась бы в списках
курортных планет. Моря и озера вообще были пустынны, если не считать
белоснежных грудастых жаб почти человеческого роста, которые, впрочем,
не удалялись от берега дальше трех-четырех метров. Но голос далеких
кочевых предков не позволял Эристави доверять зыбкой, неверной воде, и
каждый раз, когда Герда, оставив у его ног свое кисейное платье,
бросалась с крутого берега вниз, он переставал быть художником и
становился охотником-стражем.
Генрих не разделял его опасений и теперь с неприязненным раздражением
представлял себе, что за нелепое зрелище они являют - два бдительных
стража при одной лениво плещущейся капризнице. И что она всюду таскает
за собой этого бедуина? Раз и навсегда она объяснила мужу, что Эристави
- это тот друг, который отдаст ей все и никогда ничего не потребует
взамен. Но ведь ничего не требовать - это тоже не бог весть какое
достоинство для мужчины. Генрих посмотрел на Эри, на кисейное платье,
доверчиво брошенное у его ног, потом вниз. Герда нежилась у самого
берега, в тени исполинских лопухов. Дно в этом месте круто уходило вниз
- метров на двадцать, не меньше, и, как это всегда бывает над глубиной,
вода казалась густой и тяжелой.
Вот так это начиналось вчера после полудня - даже еще не начиналось, а
просто возникало опасение, что назревает взрывоопасная ситуация.
Послушайся он голоса своей безотказной интуиции - летели бы они сейчас
к матушке Земле.
А теперь он сидел на корточках над вонючей розовой лужицей, и хотя
"ринко" давным-давно уже должен был настроиться, все еще не мог найти в
себе решимость подняться и идти выполнять свой долг, долг человека -
самого гуманного существа Вселенной.
Он выпрямился, машинально достал платок и вытер руки, словно пытаясь
стереть с них запах крови.
Этой крови, непривычно бледной, он разглядел под травой не так уж
много, но по характеру пятен можно было догадаться, что выбрызгивается
она при каждом выдохе; свертываемость, видимо, минимальная, и животное
должно в ближайшие часы истечь кровью. На такой жаре - мучительная
процедура. Генрих никогда не баловался охотой, но стрелять ему все-таки
приходилось - не на Земле, естественно, и в безвыходных ситуациях. И
поэтому ему сейчас припомнилось, что в подобных случаях бросить раненое
животное медленно погибать от зноя - это всегда, во все времена и у
всех народов считалось постыдным. Он задумчиво глянул на десинтор,
перекинул его в правую руку. Заварили кашу, а ему расхлебывать!
Он пошел к зарослям, куда вели следы бодули. Вот один, другой...
Копытца раздвоены как спереди, так и сзади. Странный след. Никогда
прежде не видел двустороннекопытных бодуль. Хотя - видел же он их и
однорогих, и двурогих, и вообще множественнорогих. И плюшевых, и
длинношерстных. И куцых, и змеехвостых. Попадались также плеченогие и
винтошеие, розовогривые и лимоннозадые. Что ни особь, то новый вид. Но
при всем невероятном множестве всех этих семейств и отрядов
козлоподобных, павианоподобных, дикобразоподобных и прочих
млекопитающих здесь не было ни рыб, ни птиц, ни насекомых. И всяких там
членистоногих, земноводных и моллюсков - тем более. Полутораметровые
пятнистые жабы, передвигавшиеся в основном на задних конечностях, могли
бы составить исключение, если бы не молочно-белое вымя, которое четко
просматривалось между передними лапами. И вообще, все животные здесь
были на удивление одинаковыми по габаритам : поставь их на задние лапы
- их рост составил бы от ста пятидесяти до ста восьмидесяти сантиметров.

И похоже, что здесь совершенно отсутствовали хищники.
Все эти кенгурафы и единороги, гуселапы и бодули, плешебрюхи и жабоиды,
которым люди даже не потрудились дать хоть сколько-нибудь наукообразные
определения, а ограничились первыми пришедшими на ум полусказочными
прозвищами, между тем заслуживали самого пристального внимания уже хотя
бы потому, что они умудрялись безболезненно переносить не только
двухсотдневный испепеляюще жаркий день, но и столь же продолжительную
ледяную ночь.
Генриху, хотя он и не был специалистом по интергалактической фауне, не
раз приходила в голову еретическая мысль о том, что Поллиола начисто
лишена собственного животного мира, а все это сказочное зверье
привнесено сюда с какими-то целями извне, тем более что следы
пребывания здесь неизвестной цивилизации налицо: Черные Надолбы,
радиационные маяки на полюсах и все такое. Только вот что здесь было
создано - полигон для проведения экологических экспериментов или просто
охотничий вольер?
Он был уже почти уверен в первом, когда Герда доказала ему, что это не
имеет ни малейшего значения.
Каприз этой маленькой соломенной куколки - что значил перед ним мир
какой-то захолустной Поллиолы? Главное - беззащитное мифическое зверье
этой планеты обеспечивало Герде поистине королевскую охоту.
Генрих передернул плечами, словно сбрасывал с себя всю мерзость
сегодняшней ночи. Как там с ориентацией? Он положил на ладонь легкую
черную коробочку - носик-указатель безошибочно ткнулся туда, где запах,
заданный ему, был наиболее свеж и интенсивен. Теперь - только бы не
было дождя.
Он прошел по следу до самого края лужайки, давя рифлеными подошвами
тугие трубочки свернувшейся травы,- от капель крови она так же пожухла
и скукожилась, как и от прямых солнечных лучей. А не ядовита ли эта
кровь?.. А, пустое. Предупредили бы, в самом деле. Он дошел до
"черничника" - молодая поросль этих исполинских деревьев (а может быть
- кустов?) окаймляла лужайку, щетинясь черными безлистными сучками,
ломкими, как угольные электроды. Да, в таких джунглях не разгуляешься.
Но бодуля должна была быть где-то здесь, не могла она уползти далеко.
Вот обломанные сучки - сюда она вломилась. Он заглянул в просвет между
сучьями - внизу, на рыхлой и совершенно голой почве, отчетливо
обозначилась ямка, где бодуля упала, и дальше - неровная борозда,
уходящая в глубь зарослей. Справа от борозды монотонно розовели пятна
крови. Уползла-таки. И теперь ему надо было идти по следу. А может,
послать Эристави добить животное? Охотник ведь, как-никак.
Но Генрих знал, что пока он находится здесь, на Поллиоле, ни один из
этих двоих больше не возьмет в руки оружие. Так что придется все
закончить самому. Он бросил последний взгляд вниз, на то место, откуда
уползла бодуля, и вдруг среди сбитых сучков он заметил что-то чуть
поблескивающее, свериутое спиралькой... Рога. Небольшие изящные рожки.
Как это Герде удалось одним выстрелом сбить оба рога и ранить бодулю в
правый бок? А, не это сейчас важно. Нужно торопиться, а то она заползет
невесть куда...
Он обошел стороной заросли черничного молодняка и некоторое время
двигался по звериной тропе. Понемногу заросли стали реже и выше - кроны
над головой сплетались, образуя сплошную темно-оливковую массу, и внизу
можно было идти, даже не нагибаясь. Генрих проверил направление по
"ринко" - след должен был проходить где-то совсем недалеко. Земля,
несмотря на жару, мягкая, влажная - просто мечта для следопыта-новичка.
Да вот и борозда - свеженькая, ну чуть ли не демонстрационная. И следы
по краям... Только вот чьи следы? Не бодулины же, в самом деле. Он
хорошо помнил след бодули - копытце, раздвоенное как сзади, так и
спереди. А тут - когтистая четырехпалая лапа. И зеленоватая слизь.
Объяснение тут могло быть только одно - кто-то цепкий и скользкий,
словно громадный ящер, полз прямо по следу несчастной бодули, не
отклоняясь ни на дюйм. Зачем?
А в конце концов неужели не ясно? Желаемая развязка наступит даже
раньше, чем он вмешается. И почему на Поллиоле не должно быть хищников?
Достоверно известно, что животные этой планеты абсолютно не опасны для
человека. Но кто им запретит лакомиться друг другом? Святое дело. И
приятного аппетита.

Он уже хотел повернуть назад, но что-то его остановило. Может быть,
мысль о тех, кто остался там, в коттедже, - втайне он надеялся на то,
что пока он будет отсутствовать, они догадаются покинуть Поллиолу и
избавят его от тягостного объяснения. Кроме того, у него все-таки был
долг перед белой бодулей - долг, который он сам возложил на себя:
следовало однозначно убедиться в том, что эта коза покончила счеты с
жизнью тем или иным способом. Иначе до конца дней своих он будет
чувствовать вину. И потом, его разбирало любопытство - ящеров они не
наблюдали ни разу. Он поставил десинтор на предохранитель и двинулся
дальше по жирной, влажной почве. Удивительно она плодородна на вид, и
как-то странно, что нет на ней никакой мелкой травки или, на худой
конец, мха. Одни литые, непоколебимые стволы совершенно одинаковых
деревьев.
Между тем он чувствовал, что начинает раздражаться. Влажная атмосфера
тенистых, парных джунглей не располагала к быстрой ходьбе. Однако каков
запас сил, да и крови у здешних тварей! Или ее подгоняет страх перед
преследующим ее ящером? Да и ящер ли это?..
Это был ящер, и в просветах между черными гладкими стволами Генрих
наконец разглядел его странное нежно-зеленое тело. Он напоминал
огромного панголина, только уж больно неуклюжего: крупная грубая чешуя
тускло поблескивала, когда на нее падал редкий солнечный зайчик.
Двигался панголин и вовсе несуразно, как человек, имитирующий на суше
плаванье на боку. Генрих рискнул приблизиться, но панголин обернул к
нему заостренную морду, зашипел - черный узкий язык свесился до земли.
Черт ее знает, эту тварь, может, она ядовита... Тварь ползла не быстро,
и Генрих решил покончить с этим, обогнав ящера. Он ускорил шаг и,
прячась за стволами, короткими перебежками обошел своего конкурента и
двинулся вперед как можно быстрее, стараясь держаться параллельного
курса. Где-то здесь и должен быть след бодули. Если верить не
подводившему ранее чувству ориентации в пространстве, то подранок вел
его по плавной дуге, чуть склоняясь влево. Значит, след будет вон за
теми стволами. Но это уже не был тенистый черничник. А, напасть -
лиловые огурцы! И еще какие россыпи!
Мало того, что огуречные деревья почти не дают тени,- ходить под ними
практически невозможно. Чтобы поставить ногу, надо прежде разгрести
груду этих плодов. А чтобы найти под ними след, как бы не пришлось
встать на четвереньки.
Эта мысль заставила его еще раз выругаться про себя и полезть в карман.
Забыл про "ринко". Тоже мне охотник! Вот было бы зрелище - Кальварский
на четвереньках, разыскивающий след упущенной дичи под залежами
сиреневых огурцов!
Он щелкнул затвором, и блестящая игрушечная головка завертелась вокруг
оси, отыскивая точку, где заданный запах имел максимальную
интенсивность. Сейчас он уткнется в эти груды аметистовых плодов...
Ничего подобного! Носик прибора точно указал вправо, где должен был
двигаться изумрудный панголин. Генрих встряхнул "ринко", снова опустил
затвор - носик неуклонно тяготел к ящеру.
Выбирать не приходилось - приборчик переориентировался и вышел из
строя, следовательно, остается положиться на чутье хищника, который сам
приведет его к жертве. Надо только держаться не очень близко - вдруг
этот ползучий гад обладает маневренностью земного носорога, который
тоже на первый взгляд кажется неповоротливым...
Но панголина что-то не было видно, хотя сейчас он должен был бы
выбираться из-под высоких деревьев на эту огуречную поляну. Ох, до чего
же все это противно! Изменил своему золотому правилу - никогда не
заниматься не своим делом. И вот - болтайся в этой тропической бане,
нюхай землю, как фокстерьер. А там, в прохладной тиши земного
пространства и времени, ограниченного стенами их домика, уже потускнели
призрачные заоконные звезды, и крик традиционного Шантеклера возвестил
приход зари... Пастораль. Да, пастораль, черт подери, и если бы
кто-нибудь догадался, насколько ему хочется туда, назад, во вчерашнее
утро, когда еще ничего не случилось и ничего не обещало случиться, он
предпочел бы провалиться от стыда в одну из вонючих ямищ своей
проклятой Капеллы.
Вчера, когда еще ничего не случилось... Он привалился спиной к
прохладному шершавому графиту древесного ствола и медленно сполз вниз,
на корточки. Несколько минут отдыха в тишине и прохладе вчерашнего
утра. Так что же было вчера?

Да ничего особенного. В ожидании традиционного парного молока Генрих и
Эристави сидели на лужайке в легких плетеных креслах. Как всегда.
Герда вынырнула из зарослей, волоча за собой на белом пояске некрупного
упирающегося единорога.
- Одного одра заарканила-таки, - констатировала она и без того
очевидный факт. - Больше нет, кругом одни жабы. И все чешутся о
деревья, как шелудивые. К чему бы это?
- К дождю, - отозвался Генрих.
Вероятно, он сказал это просто так, занятый собственными мыслями, но
тем не менее это было похоже на истину. Дней десять назад, перед первым
и единственным пока дождем, на местную фауну напала повальная почесуха:
и единороги, и гуселапы, и бодули всех мастей, и кенгурафы оставляли
клочья своей шерсти на прибрежных камнях, стволах исполинского
черничника и даже на углах их коттеджа. Жабы, кстати, страдали меньше
остальных. То, что они начали сходиться к озеру, несомненно предвещало
дождь, и не просто дождь, а тропический ливень, который, еще не
достигнув земли, будет скручиваться в тугие водяные жгуты, способные
сбить с ног средней величины мастодонта; через десять минут после
начала по размытым звериным тропам уже помчатся ревущие потоки, и
полиловевшие от холода жабы будут прыгать с нижних ветвей в эту мутную
стремительную воду, которая понесет их прямо в озеро...
- Сходи за хлебцем, Эри, - попросила Герда, - а то эта скотина и минуты
спокойно не простоит.
Эри проворно сбегал на кухню, выгреб из духовки еще теплые хлебцы, но
обратно на лужайку предусмотрительно не пошел, а высунулся из кухонного
окна,. подманивая единорога только что отломленной дымящейся горбушкой.
- Не давай скотине горячего, - велела Герда.
- Ты что думаешь, тут трава на солнцепеке холоднее? - Он все-таки подул
на хлеб, потом обмакнул его в солонку. - Ну, иди сюда, бяша!
Единорог дрогнул ноздрями и затрусил за подачкой, проворно перебирая
мягкими львиными лапами. Герда догнала его и, когда он тянулся за
горбушкой, ловко подсунула под него ведерко. Зверь жевал, блаженно
щурясь, и в ведерко начали капать первые редкие капли; Герда,
придерживая ведерко ногой, принялась чесать пятнистый бок - единорог
фыркнул, присел, и в ведро ударили две тяжелые белоснежные струи. Это
животное не нужно было даже доить - оно отдавало избыток молока
абсолютно добровольно, и люди вряд ли догадались бы о том, как легко
получить этот бесплатный дар местной фауны, если бы в зарослях то тут,
то там не попадались белые, быстро створаживающиеся лужи.
Герда выдернула ведерко, прежде чем животное переступило с ноги на
ногу, - как правило, такая манипуляция кончалась гибелью всего удоя.
Она нацедила молоко в кружки, положила в маленькие плетеные корзиночки
по хлебцу. Когда обносила мужчин, почувствовала влажную теплоту в туфле
- опять эта скотина напустила ей туда молока. Каждый раз одно и то же.
Она бегом пересекла затененную лужайку, скинула туфли и выставила их на
солнцепек. Потом вернулась в свою качалку и забралась туда с ногами.
- А ты что постишься? - спросил Генрих.
- Как-то приелось. Да и жарко.
Она не очень-то дружелюбно следила за тем, как мужчины завтракают.
Когда кружки опустели, она подождала еще немного и спросила:
- Ну и как сегодня - вкусно?
- Как всегда, - отозвался Эри. - Бесподобно.
Генрих благодарно кивнул, стряхивая крошки с бороды.
- Тогда будь добр, Эри, - попросила Герда особенно кротким тоном,-
достань мне из холодильника одну сосиску. Там на нижней полке открытая
жестянка.

Эри, расположившийся было на кухонном подоконнике рисовать все еще
пасшегося внизу единорога, кивнул и исчез в голубоватой прохладе
холодильной камеры. Было слышно, как он там перебирает жестянки.
Наконец он появился снова в проеме окна, шуганул единорога и протянул
Герде вилку с нанизанной на нее четырехгранной сосиской.
- Благодарю, - сказала Герда с видом великомученицы. Все последние дни
она демонстративно питалась ледяными сосисками, причем накал этой
демонстративности от раза к разу все возрастал. Во всяком случае,
мужчины старались на нее в такие минуты не глядеть.
- Между прочим, забыла спросить, - продолжала она, и вид у нее был
такой, словно она собиралась переходить в нападение. - Вчера вечером
молочко от нашей коровки было не хуже, чем обычно?
Мужчины недоуменно переглянулись - вроде бы нет, не хуже.
- А это было жабье молоко, - сообщила она, помахивая вилкой. И,
удовлетворись произведенным эффектом, объяснила:
- Это вам за то, что вы кормите меня всякой консервированной пакостью.
По лицу Эри было видно, что он просто онемел. Дело было не только в
том, что она сказала, - главное, что она так говорила со своим мужем.
До сих пор он был для нее господином и повелителем, и это никого не
удивляло - еще бы, сам Кальварский, гений сейсмоархитектуры, величайший
интуитивист обжитой Галактики, без которого не возводился ни один город
в любой сейсмозоне! И миленькая длинноногая дикторша периферийной
телекомпании "Австралаф", обслуживающей акваторию Индийского океана.
Шесть лет незамутненных патриархальных отношений, и вдруг...
- Ты просто устала от безлюдья, детка, - сказал тогда Генрих. -
Давай-ка собираться на Большую Землю.
- И не подумаю, - возразила детка, - я еще не взяла от Поллиолы все,
что она может дать. Я еще не собрала свою каплю меда...
Если бы он тогда мог угадать, что ее капля меда окажется красного цвета!
Тогда он пил бы и сейчас свою кружку молока - от жабы ли, от единорога,
не все ли равно - вкус одинаковый, а не сидел бы в этом огуречном
лиловом дерьме, тупо глядя слипающимися от бессонницы глазами на только
сейчас появившегося из-за деревьев нелепо ковыляющего панголина.
Явился-таки, искомый гад. На этот раз придется пропустить тебя вперед.
Валяй. Догонишь бодулю - не может же она удирать без остановки,- тогда
можно будет выстрелить поверх тебя. Не бойся, десинтор не разрывного
действия, без обеда ты не останешься. Просто надо будет опередить тебя
из гуманных соображений.
Генрих отступил за огуречный ствол и подождал, пока ящер, по-прежнему
двигаясь судорожными толчками, прополз мимо. Выйдя из-за ствола, Генрих
с удовлетворением отметил, что панголин проделал в россыпях огурцов
заметную борозду - не надо разгребать шершавые плоды, чтобы найти след
с четырехпалой лапой и регулярными розоватыми пятнами справа.
Преследование ящера в этой огуречной роще отличалось такой
монотониостью, что Генрих окончательно перестал следить за временем и
пройденным расстоянием. Сколько он шел, осторожно ставя ногу прямо на
след ящера, полчаса или полдня? Убийственное однообразие колоннады
растительных монстров могло усыпить на ходу. И усыпляло.
Из этого полудремотного состояния Генриха вывело падение. Под ногой
злорадно хлюпнул раздавленный огурец, смачные лиловые плевки усеяли
штанину, и он почувствовал, что уже лежит на боку и в левой кисти
нарастает боль, нарастает жутко, по экспоненте. Ящер обернулся,
удовлетворенно прошипел что-то на прощанье и исчез как-то особенно
неторопливо. "Погоди, гад ползучий,- невольно пронеслось в голове,- я ж
тебя догоню... Вывихнуть руку - это тебе не десинтором по боку. Я ж
тебя доконаю..." Он спохватился на том, что сейчас, выходило, он гнался
уже не за бодулей, а вот за этим зеленым выползком, и то суммарное
чувство досады, нетерпения, собачьей тяги вперед, по следу, и есть,
вероятно, атавистический охотничий инстинкт, в существование которого
он до сих пор не верил.
Он положил десинтор на колени, выдернул из медпакета белую холодную
ленту и наскоро перетянул кисть руки. Поднялся, поискал глазами - здесь
растительной зелени не было, так что поблескивающую чешую панголина он
должен был бы усмотреть издалека. Так ведь нет. И непрерывно
прибывающая сиреневатая огуречная каша уже затянула след. Генрих
выругался, засек направление по носику Буратино и медленно двинулся
дальше, разгребая предательские огурцы. Он упал еще раза четыре, и
последний раз - на больную руку, так что боль, усиленная жарой, стала
несколько выше допустимой. Мелькнула мысль - а не послать ли эту затею
к чертям и не вызвать ли аварийный вертолет? Но тот же новорожденный
охотничий инстинкт не дал этой мысли вырасти и овладеть усталым,
обмякшим телом. Он шел и шел, и когда впереди наконец тускло блеснуло
слизистое тело панголина, он увидел в просвете между деревьями
беспорядочно валяющиеся здоровенные ржавые грубы. Об одну из таких труб
самозабвенно терся ящер.

Генрих, стараясь не упасть в шестой раз, осторожно приблизился. Ящер
повернул к нему внезапно потолстевшую морду - вероятно, опухла от
чесанья,- встряхнулся, так что с него слетело еще несколько крупных
чешуек, и с завидной легкостью юркнул в трубу. Через некоторое время он
показался из дальнего ее конца, пересек чистое пространство - огурцов
что-то стало меньше,- подполз к следующей трубе, почесался и влез. С
третьей трубой процедура повторилась. Ящер был уже довольно далеко, и
Генрих обратил внимание на то, что после прохождения через каждую из
труб ящер как бы розовеет. Он подошел поближе и поднял тяжелую, с
ладонь, пластинку чешуи. И вовсе это была не чешуя, а слипшаяся тугим
слизким конусом шерсть. Налет, покрывавший жесткие, утончающиеся к
кончику ворсинки, делал их зеленоватыми. От этого слипшегося кома
шерсти сладко тянуло кровью.
Но ведь этого не могло быть. Генрих потряс головой. Такая
модификация... Всего пять-шесть часов... А, что он размышляет,
теоретизирует! Нашел время! Ведь он может просто-напросто догнать
животное, подстеречь на выходе из очередной трубы, и все станет ясно...
Пятнистое зеленовато-розоватое тело, похожее на исполинского аксолотля,
мелькнуло впереди и исчезло в коричневом жерле. Но дальше трубы шли
навалом, в три-четыре наката. Трубы? Он наклонился, потрогал. Ну,
естественно, никакие это не трубы - свернутые листья, причем каждый -
величиной с хороший парус. Вероятно, это были листья этих огуречных
деревьев - сначала опадала листва, потом прямо из ствола высыпались
семечки. А почему бы и нет? Он взобрался на одну из этих гигантских
сигар - ничего, выдержала. Стало хуже, когда "сигары" пошли штабелем -
он поколебался немного, а потом влез в отверстие. Это была не та труба,
через которую проползло животное (Генрих уже не рисковал называть
преследуемое существо ни бодулей, ни панголином); преодолев это
препятствие, он вынужден был снова обратиться к "ринко". Там, куда
показал носик, был сплошной завал. А не пробить ли себе дорогу
десинтором? Нет, поздно - сзади уже слишком много этих "сигар", если от
разряда они вспыхнут, то уж надо думать - на такой жаре они полыхнут
как фейерверк: и не выскочишь, и вертолета не дождешься. Вызвать
все-таки вертолет? С него "ринко" не возьмет след. И он снова ввинтил
свое тело в потрескивающую лубяную трубу.
Часа через два он совершенно обессилел. Он под. полз к выходу из
очередной трубы, но вылезать не стал, а перевернулся на спину и
блаженно вытянулся. Труба была шире предыдущих, прохладная и упругая на
ощупь. Если встать на такую, то она не выдержит - сплющится. И цвет у
нее какой-то серовато-серебристый - впрочем, это наиболее
распространенный здесь вариант. Земная мать-и-мачеха. А почему -
земная? Ничего тут нет земного. Даже времени. По своей усталости и все
нарастающей жажде он догадывался, что их человеческое, земное утро уже
кончилось и время перевалило, вероятно, за обед. Но здесь уже не
действовал привычный распорядок. Все, чем он пользовался из арсенала
земных понятий, в конце концов подвело и предало его. Ах уж эта
наивность, этот лепет - "бодули", "кривули", "кенгурафы"... За те
десятки лет, как Поллиола стала курортным становищем, здесь сменились
сотни поколений резвящихся дачников, и все они заученно повторяли эти
полуземные, полусказочные названия, нимало не стараясь усмотреть за
ними то, что было на самом деле. А здесь не было десятков самых
разнообразных видов животных - здесь был один-единственный вид. Генрих
еще не имел тому неопровержимых доказательств, но эта догадка была так
ошеломительна, что он принял ее сразу и бесповоротно, как аксиому.
Он преследовал не бодулю и не ящера - он догонял поллиота. Самое
необыкновенное животное, когда-либо существовавшее во Вселенной.
Он полежал еще некоторое время, закрыв глаза и собираясь с силами.
Догнать это существо он должен, это просто необходимо, а вот что с ним
делать дальше - это он посмотрит на месте. Ну, вставай, увалень. Иди.
Трубы здесь были уже серебряными, более метра в диаметре - преодолевать
их было сущей радостью. А еще через четверть часа они кончились, и
Генрих пошел по земле, устланной опавшими, но еще не начавшими
сворачиваться листьями. Естественный ковер был упруг и словно помогал
ходьбе. К тому же на граненых стволах стали попадаться еще не опавшие
листья - они торчали так, словно были поставлены в вазы. Тень от этих
листьев была прохладна и кисловата, они источали знакомый земной запах
растертого в пальцах щавелевого стебелька. Воздух был заметно насыщен
озоном. "Ринко" уже не рыскал, а твердо держал направление - знак того,
что цель близка. Генрих прибавил шагу. Теперь он твердо знал, что будет
делать: он сейчас нагонит поллиота, на всякий случай накинет на морду
петлю, затем завалит на бок и свяжет лапы. А тем временем подоспеет
вызванный по фону вертолет. Есть ли в медпакете что-нибудь
анестезирующее и парализующее? Ах ты пропасть, он и забыл, что это
"пакет-одиночка". Анестезор вкладывается только в "пакеты-двойки", то
есть в снаряжение людей, идущих на парную вылазку. Действительно, зачем
одинокому путешественнику анестезор? Для облегчения задачи первого же
попавшегося хищника?

Ведь такого случая, как этот, никто и никогда предположить не мог...
Ну, довольно прибедняться - справимся и без помощи фармакологии.
Связать покрепче...
Он остановился и, не совладав с внезапно захлестнувшим его бешенством,
выругался. Связать! Горе-охотник, он даже не потрудился захватить с
собой веревки. Вот что значит браться не за свое дело. Тысячи тысяч раз
он радовался тому, что всегда делает только свое дело, и поэтому у него
все в жизни так гладко получается. Строить - это его дело. Вытаскивать
из-под каменной лавины зазевавшихся сопливых практикантов - это тоже
его дело. А сдав то, что практически невозможно было построить, и там,
где никто и никогда не строил, учинять вселенский сабантуй с озером
сухого шампанского (самопроизвольное толкование сухого закона других
планет) - и это было его дело.
И еще многое было его делом, но только сейчас он вдруг осознал, что
каждый раз выполнение этого его дела обязательно охватывало еще
каких-то людей. Сотрудники, практиканты, друзья, знакомые, поклонницы,
собутыльники... Их всегда было много - отряды, орды, скопища. Даже с
женщинами ои предпочитал оставаться один на один только между делом
(застолье таковым тоже считалось), да и то на весьма непродолжительное
время. Один-единственный раз он позволил себе сделать исключение - ради
Герды.
Впрочем, он еще раз позволил себе пойти наперекор своим привычкам и
согласился провести отпуск на этой обетованной планете - обители
очарованных кретинов-уединенпев. В последний момент Герда, вероятно,
почувствовала какое-то неосознанное беспокойство (у женщин оно развито
острее, чем у мужчин) и прихватила с собой своего придворного
художника. В виде буфера, так сказать.
А он попался, и капкан одиночества захлопнулся за ним, и если бы не
Эри, он давно сказал бы жене - бежим отсюда, но перед этим художником
надо было сохранять позу, вот он и выламывался, играл роль великого
Кальварского... И вот теперь - совсем как в той веселой песенке,
сложенной давным-давно каким-то неунывающим французом про свою
непостоянную Маринетту: "И я с десинтором своим был идиот, мамаша, и я
с десинтором своим стоял как идиот..."-а. может, и не с десинтором?
Тогда, когда складывалась эта песенка, вряд ли существовало что-нибудь
страшнее шестизарядных кольтов и атомных бомб ограниченного радиуса. Но
сейчас эта песенка удивительно кстати: он стоит как идиот, а впереди...
Да, впереди явственно слышалось журчанье воды.
Он не стал задумываться над тем, что именно перед ним - река или озеро.
Журчанье доносилось из-под листьев, сплошным покровом устилавших землю,
и ему пришлось пройти еще с полчаса по этому зыбкому, хлюпающему ковру,
пока листья не кончились, и тогда он сразу оказался по щиколотку в
воде. Чистое галечное дно не таило в себе никакой опасности, и впереди,
насколько это можно было рассмотреть, было все так же мелко. Огуречные
деревья, увенчанные парусами гигантских листьев, продолжали расти прямо
ив воды - вернее, около каждого ствола виднелся небольшой островок, но
был он весьма невелик, не более двух метров в поперечнике. Генрих вдруг
спохватился: а возьмет ли "ринко" запах по воде? Но приборчик работал
безотказно, и по отсутствию дрожи металлического носика можно было
предположить, что цель недалека.
Так оно и вышло: на одном из островков мелькнуло что-то пятнистое. Хотя
мелькнуло - это было сильно сказано: существо сползло в воду на боку и
поплыло прочь, двигаясь, как и на суше, судорожно, толчками. Но
все-таки его скорость была выше той, которую мог позволить себе человек
в невероятной жаре и по колено в воде. Генрих мог бы заранее
предсказать, какой вид примет поллиот,- да, на этот раз это была жаба,
только не белоснежная, как они привыкли, а пятнистая. Может быть,
страшная рана на боку, которую он сумел разглядеть, несмотря на
изрядное расстояние и глухую тень, создаваемую плотно сомкнутыми вверху
листьями, затрудняла процесс депигментации? Или поллиот тщетно пытался
создать защитную пегую окраску?
Несколько раз жаба подпускала его совсем близко, на расстояние
прицельного выстрела, а затем пятнистое, но определенно светлеющее на
глазах тело тяжко плюхалось в воду, и погоня, которой не виделось
конца, возобновлялась. "Да постой же ты, глупая,- уговаривал ее Генрих
не то про себя, не то вполголоса, - постой! Этот бег бессмыслен и
жесток. Если бы у тебя был хоть один шанс, я отпустил бы тебя. Но шанса
этого нет. Я вижу, как ты теряешь последние силы и последнюю кровь.

Если бы не вода, я давно уже догнал бы тебя. Так остановись ясе здесь,
в этой пахучей, журчащей тени, где только черная колоннада граненых
стволов, да мелкая звонкая галька под ногами, да неторопливо струящаяся
вода, такая одинаковая на всех планетах. Не возвращайся на сушу, где
солнце наполнит твои последние мгновенья нестерпимым зноем последней
жажды. Послушай меня, останься здесь..."
Не отдавая себе в этом отчета, он поступал точно так же, как несколько
тысячелетий тому назад делали его предки, охотники древних времен, - он
уговаривал свою жертву, он доверительно нашептывал ей соблазны
последнего покоя, обрывающего все страдания; и точно так же, как это
было во все времена, его добыча продолжала уходить от него, истекая
кровью и жизнью, но не понимая и не принимая предложенного ей покоя.
"Я не рассчитал наших сил; я ошибся, хотя и мог бы догадаться, что для
того, чтобы выжить на вашей нелепой Поллиоле с пеклом ее дневного
солнца и ледяным адом ночной мглы, надо гораздо больше выносливости,
чем у земных существ, разумных или неразумных. И вот я, слабейший,
прошу тебя: остановись. Если я не догоню тебя, брошу эту затею я
оставлю тебя умирать в этом водяном лабиринте, никто об этом не узнает.
Никто не будет ни о чем догадываться. Кроме меня самого. Со мной-то это
останется до самой моей смерти. И уже я буду не я. Ты прикончишь
Кальварского, понимаешь? Вот почему я прошу у тебя пощады. Я взялся не
за свое дело, и мне не по силам довести его до конца. Хотя - брался ли
я? Оно просто свалялось мне на голову - как снег, как беда. Свалилось
оно на меня, только вот за что? А, я уже начинаю лицемерить и перед
тобой... Я знаю, за что. Видишь ли, однажды я взял живого человека...
женщину... и сделал из нее украшение, безделушку. Так надевают на
банкет запонки - красиво, удобно, и главное - так принято. Так,
конечно, бывало не раз - мужчина берет в жены женщину, не давая ей
ничего взамен, кроме места подле себя. Такое случалось сотни и тысячи
лет. И почти всегда - безнаказанно. Нам прощали, прощают и будут
прощать... И меня простили бы, не занеси нас нелегкая на Поллиолу.
Здесь, вероятно, неподходящий климат для хранения запонок. Вот и
поломалось то, что могло благополучно продержаться не такой уж короткий
человеческий век. Мне просто не повезя о. Из тысяч, из миллионов таких,
как я, не повезло именно мне. И тебе. Я не первый и не последний
дерьмовый муж, а ты - не в меру любопытная скотина, каких возле нашего
домика околачивалось десятками, но в данной ситуации расплачиваться
придется только нам двоим - мне и тебе. И не думай, что я плачу меньше,
- убивать, знаешь, тоже не сахар, и если бы у меня была возможность
предлагать тебе варианты, я выбрал бы борьбу на равных, где или ты
меня, или я тебя. Но сегодня выбора нет, и давай кончать поскорее. Я
все бреду и бреду по этой теплой водице, и ей конца нет, и деревья
стали ниже и раскидистей - ни одного просвета вверху, и все темнее и
темнее, и я опять не успеваю прицелиться, как ты уплываешь, а я уже и
на ногах-го не стою, а ведь предстоит еще дожидаться вертолета и еще
как-то пробиваться через эту крышу - резать десиятором, что ли..."
Смутное беспокойство заставило его поднять голову. Темно, слишком
темно. Но до здешнего вечера еще много земных дней. Крыша, сотканная из
гигантских листьев, всего метрах в трех-четырех над головой. Он-таки
выискал просвет между этими бархатисто-серыми, словно подбитыми теплой
байкой листьями, но когда он глянул в этот просвет, он даже не понял в
первое мгновение, что же там такое. А когда понял, то разом позабыл и
свою усталость, и раздражение, да и самого поллиота, упрямо и
безнадежно удиравшего от него без малого земные сутки.
Потому что там, прямо над самой лиственной крышей, почти задевая ее
своим темно-лиловым брюхом, провисла жуткая грозовая туча.
А что такое дождь на Поллиоле, Генрих уже имел представление.
Ои постарался сосредоточиться и прикинуть: даже с учетом его ползанья
на четвереньках в поисках следов, и с преодолением огуречных россыпей,
и с нырянием внутрь лиственных труб, и со всем этим водоплаваньем он
проделал за это время никак не больше двадцати пяти - тридцати
километров. Допотопный вертолетик, приданный их базе отдыха, проделает
этот путь по пеленгу за полчаса. Но вот пробьется ли он через грозовой
фронт? Скорее всего молнии расколошматят его на первой же минуте. А
другого вертолета нет. И ничего более современного здесь тоже нет,
потому что существует нелепая традиция пользоваться на заповедных
планетах техникой пещерной эпохи. Да, девственные леса Поллиолы были
ограждены от выхлопных струй турбореактивных вездеходов, и за эту
бережливость Генриху предстояло расплатиться в самом недалеком будущем...

Из этого безысходного оцепенения его вывело усилившееся журчание. Вода
прибывала - видимо, где-то неподалеку дождь уже начался, и через
несколько минут эта тихая заводь должна была превратиться в бешеный
поток, какой они уже наблюдали десять дней тому назад. Выход один -
взобраться на дерево. И поскорее. То есть так скоро, как только можно
взобраться по отвесному гладкому стволу, не имея ни веревки, ни ножа.
Он выбрался на ближайший островок, вытащил десинтор и перевел регулятор
на непрерывный разряд. Это все-таки эффективнее ножа, да и неизвестно
еще, взяла бы сталь эту неуязвимую на вид поверхность ствола или нет...
А тут она шипит, пенится... Ах ты нечистая сила, и кто бы подумал, что
под разрядом десинтора поверхность дерева сразу же превращается в
кисель! Ступенек или зазубрин не получалось, кипящая органика давала
клейкую вмятину в стволе - и только. Нет, это не выход. Давай, великий
Кальварский, шевели мозгами. Ствол отпадает. А листья? Вот один
свесился совсем низко, до него метра три - рукой не достанешь. Ничего,
можно пробить десинтором небольшую дырку, в медпакете осталось еще
несколько метров перевязочной ткани. Только бы лист и его черенок были
упругими...
На то, чтобы проделать отверстие и закинуть в него бинт с грузиком,
потребовались секунды. Генрих осторожно притянул лист к себе, боясь,
что сейчас он отделится от своего основания,- нет, обошлось. Он встал
на конец листа ногами, чтобы лист не распрямился, провел ладонью по
поверхности - да, по ней не взберешься наверх. А если разрезать?
Точными, привычными движениями он рассек лист от середины до края, еще
и еще. Несколько толстых лент, истекающих пахучим соком, свесились
серебристой бахромой. Так. Теперь связать каждую пару двойным узлом и
по этим узлам взобраться на верхушку. Уже наверху, держась за
толстенный черенок, Генрих глянул вниз: замутненная вода залила весь
островок, и окрестные деревья торчали прямо из воды. Если его смоет
вниз... Он пополз еще немного и вздохнул с облегчением: основания всех
черенков, уходя в глубину ствола, образовывали коническую чашу, на дне
которой виднелись крохотные, не крупнее фасоли, огурчики. Он успел еще
пожалеть о том, что не догадался отрезать кусок листа и прикрыться
сверху, когда первые капли дождя застучали кругом с угрожающей
частотой. Дерево, на вершине которого он укрылся, было немного ниже
остальных, и поэтому сейчас вокруг него виднелись только влажные,
слегка изогнутые листья, образующие многокилометровую крышу, которую с
вертолета, наверное, легко принять за поверхность земли. Дождь шел уже
сплошной стеной. Розовая молния вспыхнула у него прямо перед глазами -
он присел и невольно зажмурился.
Молнии - прямые, неразветвленные - били под не смолкающий грохот
разрядов. Где-то недалеко с шумом повалилось дерево, затем другое и
третье. Гроза бушевала уже около получаса, и Генрих не смел заглянуть
вниз, где вода поднялась уже, наверное, до середины ствола. От
усталости и нервного напряжения его била дрожь, под сплошным потоком
дождя не хватало воздуха. Если это продлится еще часа два, то он не
выдержит. И никто никогда не найдет его на вершине огуречного дерева...
А ведь до сегодняшнего дня ему так не хватало именно воды! Удушливый
полдень Поллиолы так и толкал его к озеру, и он не переставал
радоваться тому. Что хоть на что-то его соломенная куколка оказалась
пригодной: как выяснилось на Поллиоле, она была неплохой пловчихой.
Правда, Генриха раздражало то обстоятельство, что на берегу, как
алебастровая колонна, торчал в своей белоснежной аравийской хламиде
верный Эристави. Конечно, смотреть - это всегда было неотъемлемым
правом художника, но уж лучше бы он плавал вместе с ними. Хотя бы
по-собачьи. А Герда заплывала далеко, на самую середину озера, а один
раз - даже на другую сторону. -Именно там они впервые увидели огуречное
дерево - громадный, высотой с Александровскую колонну" графитовый
стакан. Листья с него уже опали, и прямо через край верхнего среза
перекатывались пупырчатые светло-сиреневые огурчики, словно стака варил
их, как безотказный гриммовский горшок. Огуречная каша затянула бы весь
берег, если бы между "стаканами" не паслось великое множество
представителей местной фауны, с одинаковым хрустом и аппетитом
уминавших свежевыпавшие огурцы. Они еще долго забавлялись бы этим
огородным конвейером, если бы глаза Герды вдруг не расширились от ужаса.
Он глянул выше по откосу - и тоже увидел это. Они еще несколько минут
стояли, читая готическую надпись, сделанную лиловым несмываемым
фломастером, а затем тихо спустились к воде и как-то удивительно
согласно, почти касаясь друг друга плечами, пересекли озеро. Эристави
так и не сошел со своего поста и теперь смотрел, как восстает из
озерных вод его несравненная, божественная Герда.

В любом другом случае Генрих попросту прошел бы мимо Эристави, стараясь
только не сопеть от усталости. Но сейчас был особый случай.
- Странное дело, Эристави, - проговорил он, останавливаясь перед
художником. - Там, на другом берегу,- могила. Мы ведь не оставляем
своих на чужих планетах... Но там - имя человека.
Они возвращались к своему коттеджу молча, и каждый, не сговариваясь,
старался ступать как можно тише, словно боясь вспугнуть густую жаркую
тишину тропического полдня. Если бы на трубчатой траве Поллиолы
оставались следы, они ступали бы след в след. Когда они подходили к
дому, внутри него прозвучал мелодичный удар гонга, и немолодой женский
голос благодушно проговорил: "Солнце село. Спать, дети мои, спать.
Завтра я разбужу вас на рассвете. Приятных сновидений..." Они взбежали
по ступенькам крыльца, и в тот же миг за их спинами окна и двери
бесшумно затянулись непрозрачной пленкой. Сумеречная прохлада шорохами
влажных листьев, гуденьем майского жука и мерцанием земных звезд
наполнила дом. А там, снаружи, продолжало сверкать бешеное белое
солнце, и до заката его оставалось еще больше ста земных дней...
Воспоминание о солнце вернуло его к действительности. Озеро, могильный
камень с лиловой надписью... Все это приобрело четкость и правдоподобие
бреда. Еще немного - и он совершенно перестанет владеть собой. Солнце,
десятки раз проклятое, надоевшее до судорог, - где ты?..
Дождь прекратился, когда он уже терял сознание. Час ли прошел или три -
этого он уже не ощущал. Тучи все так же ползли, чуть не задевая
верхушки деревьев, и между ними и туголиственной крышей этого
необычного надводного леса плотной пеленой стояло марево испарений.
Генрих обернулся, пытаясь сориентироваться, и невольно вздрогнул: еще
одна черная туча шла прямо на него. Хотя нет... не шла. Стояла.
. Он никогда здесь не был, но сразу же узнал это место по
многочисленным фотографиям и рассказам: это были Черные Надолбы. Одна
из загадок Поллиолы - огромный участок горного массива, без всякой
видимой цели весь изрезанный ступенями, конусами, пирамидами, где
каменные породы были оплавлены и метаморфизованы совершенно недоступным
людям способом. До этой чернеющей громады было совсем недалеко, метров
двести, и Генрих, не задумываясь, прыгнул вниз, в мутноватую,
подступающую к самой листве воду. Течение подхватило его, понесло от
одного ствола к другому; он экономил силы и не особенно сопротивлялся,
не боясь, если его снесет на несколько сотен метров. Два или три
небольших водоворота доставили ему еще несколько неприятных минут -
приходилось нырять в мутной воде. Он уже начал бояться самого страшного
- что он потерял нужное направление и теперь плывет в глубь водяного
лабиринта, когда перед ним вдруг черным барьером поднялась каменная
стена. Если бы не дождь, поднявший уровень воды, эта стена стала бы
почти непреодолимым препятствием на его пути. Сейчас же он немного
проплыл вдоль нее, отыскивая место, где она шла уже почти вровень с
водой, и наконец ползком выбрался на берег.
И только тут он понял, что больше не в состоянии продвинуться вперед ни
на шаг. Даже так вот, на четвереньках. Он лежал лицом вниз, и перед его
глазами влажно блестела полированная поверхность черного камня. Пока
нет солнца, он позволит себе несколько минут сна, а за это время
прилетит вертолет. Он нащупал на поясе замыкатель автопеленга. Теперь
осталось прождать минут тридцать-сорок, и все кончится.
Он медленно прикрыл глаза, но темнота наступила раньше, чем он успел
сомкнуть ресницы. Сон это был - или воспоминание? Наверное, сон, потому
что он попеременно чувствовал себя то Генрихом Кальварским, то каким-то
сторонним наблюдателем, то вдруг начинал слышать мысли собственной
жены, а это ему не удавалось в течение всей их совместной жизни... Он
был там в едва наступившей вчерашней ночи, и земные звезды мерцали в
еле угадываемых окнах, и Горда, как разгневанное привидение,
расхаживала по их широченной, не меньше чем пять на пять, постели, и
ему во сне мучительно хотелось спать, но слова Герды, холодные и
звонкие, валились на него сверху из темноты, словно мелкие сосульки.
- Оставь нас в покое, - просил он, - оставь в покое и меня, и этого
несчастного мальчика. Ну, меня ты не можешь заставить нарушить закон,
но ведь есть еще и Эри. Твои кровожадные взоры, обращенные на местных
копытных, твои фокусы с жабьим молоком, твое гадливое пожирание сырых
сосисок... Или ты действительно хочешь натолкнуть его на мысль о том,
что он весьма тебе угодил бы, изготовив бифштекс из свежего мяса?

- Во-первых, Эри уже не мальчик, - донеслось из темноты. - Он даже был
женат, но у них что-то не сладилось. Разошлись.
- Из-за тебя, мое очарованье, - поспешил перейти в нападение Генрих.
- Никогда не мешала ему быть женатым, - отпарировала Герда. - А
во-вторых, мне не нужно наводить Эристави на какую бы то ни было мысль.
Мы мало что говорим друг другу, но если говорим, то напрямик. Если бы я
хотела - действительно хотела - от него - и только от него - свежего
бифштекса - и ничего другого, - то я бы так ему и сказала: поди
подстрели бодулю и зажарь мне ее на вертеле.
- И подстрелит, и зажарит?
- И подстрелит, и зажарит.
- И на попеченье такого браконьера остается моя жена, когда я отбьваю
на Капеллу!
- Надо тебе заметить, что ты слишком часто это делал, царь и бог
качающихся земель. Слишком часто для любого браконьера, но только не
для Эри.
- И его божественной, недоступной, неприкасаемой Герды.
- И его божественной, да, недоступной, да, неприкасаемой Герды.
- Ты не находишь, что это земное эхо, которое завелось в нашей комнате,
удивительно гармонирует со звездами северного полушария?
- Да, это большая удача, что мы не заказали южных звезд.
И тут он услышал не ее слова, а ее мысля. Нет, удачи не было, во всяком
случае - для нее, потому что охота, которую она вела здесь, на
Поллиоле, пока была для нее безрезультатной. Она загоняла его в капкан
собственного каприза, он должен был сдаться, сломиться, в конце концов
- просто махнуть рукой. Он должен был в первый раз в жизни подчиниться
ее воле - и с той поры она не позволила бы ему забыть об этом мяге
подчиненности всю оставшуюся жизнь.
Но дичь ускользала от нее, и Герду охватывало бешенство:
- Хорошо! Я больше не прошу у тебя ничего - даже такой малости, как
одно-единственное утро королевской охоты. Сейчас меня просто
интересует, насколько в тебе всемогуще это рабское почитание законов и
правил, доходящее до ханжества, это твердолобое нежелание поступиться
ради меня хоть чем-то - пусть не своей Капеллой, а хотя бы полудохлым
козленком, не уникальным, нет - таким, каких тут десятки тысяч. И
абсолютно не влияющим на экологический баланс Поллиолы. Так почему же
ты, мой муж, не можешь быть внимательным к моим капризам - да,
капризам, а Эристави может, хотя, насколько я помню, я не позволяла ему
даже коснуться края моего платья?!
- Потому что это значило бы нарушить закон.
- Да его все тут нарушали, ты что, не догадываешься? Все, кто
приписывал на этом пергаменте "Не охоться!" И я догадываюсь, почему:
при всей внешней привлекательности здешние одры, вероятно, совершенно
несъедобны. Так что я не мечтаю о бифштексе, ты ошибся.
Она хотела еще сказать, о чем она действительно мечтает, но не посмела,
потому что есть вещи, которые язык не поворачивается произнести вслух.
Но он снова понял ее, почувствовал, как она смертельно устала, и вовсе
не от нескончаемого полдня проклятой Поллиолы, а от вечного пребывания
в двух ипостасях одновременно: Герды Божественной - и Герды Посконной.
Ну что поделаешь, если есть люди - и по большей части женщины - которые
не есть нечто само по себе, а представляют собой подобие хрустальных
сосудов, которые надо наполнить любовью или презрением, поклонением или
недоверием. Они неопределенны по своему назначению и легко становятся я
чернильницей, и перечницей, и фужером токайского - что нальешь! Но
нельзя одну и ту же емкость наполнять одновременно шампанским и
скипидаром. Нужно выбирать. Трагикомический выбор Коломбины - между
сплошными буднями и вечным воскресеньем. Она шесть лет назад выбрала
первое. Но где-то рядом дразнились бенгальскими огнями праздники,
которые обещали всегда быть с нею: Эри... и не только Эри. В том-то и
дело, что не только! Он был просто самым восторженным, самым верным,
самым близким. Но были же и сотни других. Тех, что ежедневно видели ее
в передачах "Австралафа". Самые нежные и самые сумасшедшие письма она
получала с подводных станций... Да и китопасы были хороши - если бы не
стойкая флегматичность Генриха, дело давно бы уже дошло до бурных
объяснений. Разве в одном Эристави было дело? Ведь каждый раз, выходя в
эфир, Герда всей кожей лица и рук чувствовала ответную теплоту
встречных взглядов, она без этого просто не могла работать; атмосфера
восторженности была для нее уже не привычкой, а острой необходимостью.

И надо ж ей было попасться на глаза Кальварскому, которого буквально
боготворили все инопланетчики! И если еще на телестудии он с грехом
пополам (да и то только для тех, кто не знал его в лицо) проходил как
"супруг нашей маленькой Герды", то во всей остальной обитаемой части
Галактики уже она была только "а-кто-это-еще-там-рядом-с-Генкой?". За
шесть лет супружества роли не переменились, изменился разве что сам
Кальварский - из Генки он сделался Генрихом. Эдакая подернутая жирком
душа космического общества! Вот он лежит где-то внизу, у ее босых ног,
и тихонько посапывает, и что бы она ни сделала - ему все будет
безразлично. Она может босиком взобраться на Эверест, - а он пожмет
плечами и скажет: "Ну, погуляла? А теперь слезай оттуда..."
И странность его сна, заставлявшая его дословно воспроизводить все
происшедшее минувшей ночью, заставила его повторить вчерашние слова:
- Ну, погуляла босиком по Эвересту? А теперь иди-ка сюда, божественная
и неприкасаемая. Ну иди, иди...
И, как вчера, - бешеный прыжок прямо с постели - через липкую звездную
перепонку, затянувшую дверной проем, через ступени веранды - на
свернувшуюся от зноя траву, в неистовое пекло тропического полдня.
Серебряное мерцание свернувшейся травы, исполинский черничник с
розоватыми ягодами, и на фоне всей этой осточертевшей сказочной
обыденщины - алое полыхание огромного холста, с которого надменно и
насмешливо глядела на Герду непредставимо прекрасная
женщина-саламандра, повелительница огня, нечистых сил и... и, вероятно,
всего остального, что еще имеется в обозримой Вселенной. Не богиня
людей - богиня богов.
И сумасшедшие глаза Эристави, ошалевшего от бессонницы, зноя и этого
внезапного появления той, которую он тайком от всех писал здешними
условными, земными ночами. Глаза, впервые за это лето не спрятанные в
тени спасительных ресниц.
Но глаза, принадлежащие не Генриху. Не Генриху! Кому угодно - любому из
тысяч тех, что обожали ее, но только не Генриху, не Генриху, не Генриху!!!
- Насколько я вижу, ты изменил своей графике с презренным маслом. -
Голос ее неправдоподобно спокоен. - Хвалю. Алтарный образ просто
великолепен. Багрец и золото. Полузмея, полу-Венера. Короче, Иероиим
Босх в томатном соусе. Ну, а теперь сооруди перед этим полотном
жертвенник, застрели вон ту белоснежную бодулю, рога можешь не
золотить, и сожги ее, как подобает истинному язычнику, с душистыми
смолами и росным ладаном. А мы - я и вот она - мы посмотрим. Ну?
Она подходит к сырому еще полотну, и Генрих отчетливо видит, как Герда
и ее изображение обмениваются короткими, удовлетворенными взглядами -
так смотреть можно только на союзника, но не в зеркало и не на портрет.
- Мы ждем, - напоминает Герда, и ее свистящий шепот разносится,
наверное, по всей Поллиоле. - И я не шучу!
Он знает, еще по вчерашней ночи знает, что она не шутит, и бросает свое
тело вперед, через те же ступени веранды, и успевает - боевой десинтор,
прицельный двенадцатимиллиметровый среднедистанционный разрядник,
отлетает .прямо на ступени их дома. Теперь в этом странном сне, где ему
дано читать мысли других, он понимает, что заставило Эристави решиться
на недопустимое. Хотя он и так слишком долго пользовался недопустимым -
правом быть подле Герды. Эри знал, что чудовищные поступки не всегда
разбрасывают, подобно взрыву,- иногда они связывают. Сопричастностью,
пусть,- но связывают. И не стрельба в заповеднике - в самом деле,
неужели никто до них не воспользовался полной безнаказанностью при
таком изобилии абсолютно неразумных тварей? - нет, кошмаром этой
несуществующей здесь земной ночи должно было стать убийство по приказу,
убийство в угоду...
Он не успел дочитать мысли Эристави - прямая белая молния с жутким
шипением ударила рядом, и еще, и еще, и Генрих вдруг понял, что, в
отличие от вчерашней ночи, Герда стреляет не по маленькой белой бодуле,
а по нему, и трава кругом уже дымится, и этот дым задушит его раньше,
чем опалит огонь или нащупает разряд, посланный сквозь завесу наугад...
Он рванулся в сторону, чтобы короткими перебежками выйти из зоны
обстрела, - и наконец проснулся. В узкий просвет между тучами било
солнце, и пар подымался густыми клубами к черной поверхности
полированного камня. Ступени циклопической лестницы уходили прямо в
низко мчащиеся облака, и где-то совсем рядом, метрах в пятнадцати над
собой, он увидел огромного зверя, на светло-золотистой шкуре которого
едва проступали бледнеющие на глазах пятна.

Он вскочил, словно его что-то подбросило. Как он мог забыть?
Он доковылял до первой каменной ступени, оперся об нее грудью и
непослушными пальцами попытался нашарить на поясе чехол десинтора.
Чехол он нашел. Но вот десинтор... Неужели он вывалился во время прыжка
в воду?
От бешенства и бессилия Генрих даже застонал. Каждая новая неудача
казалась ему последней каплей, но проходили буквально минуты - и на его
голову валилось еще что-нибудь похлеще предыдущего. Потерять десинтор!..
Великий Кальварский...
А поллиот лежал прямо над ним, лежал на боку и сучил лапами, как
новорожденный младенец. Агония? Нет. Поднялся, пополз выше. Пятен на
нем уже не видно, и сейчас он весьма напоминает бесхвостого кенгурафа
светло-золотистой масти. А может, и не кенгурафа. Он переполз на
ступеньку выше... еще выше... скорее он похож на обезьяну -
естественно, ведь для карабканья по скалам это наиболее удобная форма,
и он наверняка ушел бы и на этот раз, если бы не жуткий лиловый лишай
на правом боку. Да, правой передней лапой он почти и не двигает. А если
там, наверху, пещеры? Он же заползет черт знает куда и с его
жизнеспособностью будет подыхать без питья и корма еще много, много дней...
Высотой ступенька была чуть ниже груди, и Генрих, подтянувшись,
перебрался на нее не без труда, И еще на одну. И еще. Жара и духота.
Бешеный стук крови в висках. Тупая боль в вывихнутой руке. Еще четверть
часа, и здесь будет вертолет. Но пока - не упустить поллиота из виду.
Это еще что? Ласты? Генрих глянул назад - кроны огуречных деревьев были
уже ниже его. Вероятно, это как раз то место, где он увидел поллиота
после дождя. Так что же это за ласты?
Давно мог догадаться. Никакие это не ласты, а кожа с лап. Животное
содрало со своих конечностей шкуру, как перчатку. Вот и жабьи перепонки
между пальцами. Поллиоты удивительно легко расстаются с тем, что им
больше не потребуется, - с рогами, шерстью, даже шкурой... А земные
змеи? Тот же вариант. Вот только наращивают поллиоты совсем не то, что
было до этого, да к тому же с невероятной быстротой... А почему -
невероятной? Всего в пятьдесят - сто раз быстрее, чем головастик
отращивает себе хвост. Выбор формы? Здесь уже какая-то автоматика,
диктуемая условиями. В сущности, все предельно просто, остаются только
десятки прелюбопытнейших деталей. Вот сейчас они доберутся до конца
этой лестницы - вот он и виднеется, между прочим, только низкие облака
его несколько стушевывают - и одну из этих деталей в ожидании вертолета
можно будет обдумать. Проблему гомеостазиса в поллиольском варианте, к
примеру. Но это там, на гребне ступенчатой стены. А до него надо еще
добраться.
Он полз вверх, и расстояние между ним и поллиотом медленно сокращалось.
Но животное уже достигло последней ступени, и в белесой дымке густого
тумана, укрывавшего гребень стены, Генрих отчетливо видел неподвижное
тело. Поллиот набирался сил. Неужели там спуск? Тогда надо спешить.
Перехватить на гребне. Проклятье, ветер откуда-то появился, сырой, но
не приносящий прохлады. Еще шесть ступеней. Пять. Четыре...
Неподвижнее тело поллиота вдруг ожило. Он приподнял голову, уже
успевшую обрасти светлой гривой, и, казалось, хотел обернуться, но
внезапно его не то свела судорога, не то он рванулся вперед - и исчез.
Впереди не было ничего - только идеально прямой г,ребень стены, через
которую переливались прямо на Генриха сгустки липкого тумана. Генрих
закусил губы, упрямо мотнул головой и рванулся вверх. Последние ступени
он одолел одним духом, выметнул тело на гребень стены - и чудом
удержался: за полуметровым парапетом почти отвесно уходила вниз стена
ущелья. Глубину его оценить было трудно - нагромождение черных каменных
обломков только угадывалось под плотным, многослойным туманом.
Генрих сполз обратно, на предпоследнюю ступеньку, вцепился руками в
небольшую трещину и потерял сознание.
Гибкие щупальца аварийных захватов отодрали его от поверхности скалы,
втянули в кабилу вертолета. Он очнулся. Идеальные параллели каменных
гряд уходили вниз, стушеванные туманом. Генрих потянулся и перехватил
управление на себя. Вертолет завис неподвижно. Генрих вытащил "ринко" -
нет, отсюда прибор направления не брал. Придется искать вслепую. Он
плавно развернул машину, отыскивая лестницу. Ее-то найти было нетрудно.

Взмыл на гребень, перевалил его и окунулся в ущелье. Лиловатая
простокваша тумана - пришлось снова довериться автопилоту. Наконец
машина села на какой-то крупный обломов скалы, и Генрих выбрался наружу.
Туман стремительно таял, и лучи появившегося-таки наконец солнца
изничтожали его остатки с мстительной быстротой. Влажные глыбы четких
геометрических форм были, казалось, заготовлены исподволь для какого-то
дела, но вот не пригодились и были свалены за ненадобностью на дне
ущелья, которое отсюда, снизу, уже не казалось бездонной пропастью. Под
лучами солнца вообще все приобрело почти сказочный вид - и
нежно-фиалковое небо, и огромные сверкающие капли на черной
полированной поверхности, и звонкое цоканье сорвавшегося откуда-то
сверху камешка...
Он машинально проследил за этим камнем - и увидел тело поллиота. Тот
лежал мордой вниз, и широко раскинутые лапы его были ободраны в кровь -
он все-таки не падал, а скользил вдоль почти отвесной стены, пытаясь
уцепиться хоть за какую-нибудь трещину, и от этого его лапы... Только
это были не лапы. Это были израненные, окровавленные человеческие руки.
И тело, лежащее на черной шестигранной плите, было телом человека, вот
только там, где у Генриха оно было закрыто полевым комбинезоном, кожа
поллиота имела цвет и фактуру тисненой ткани. Длинные темно-русые
волосы падали на шею, и ветер, подымаемый медленно вращающимися
лопастями вертолета, шевелил прядки этих неподдельных человеческих волос.
Генрих медленно расстегнул молнию комбинезона, стащил с себя рубашку и
осторожно, стараясь не коснуться мертвого тела, укрыл голову и плечи
этого удивительного существа. Затем он вернулся к вертолету и,
покопавшись в грузовом отсеке, вытащил из специального гнезда мощный
многокалиберный десинтор, которым в полевых условиях обычно пробивали
колодцы или прорезали завалы. Сгибаясь под его тяжестью, он пробрался
между каменными кубами и пирамидами к стене ущелья, где случайно не
сглаженный выступ образовывал что-то вроде козырька. Под этим навесом
он выжег в камне могилу и, удивляясь тому, что у него еще находятся на
это силы, перенес туда укутанное собственной рубашкой тело поллиота.
Яма была неглубока, тело едва поместилось в ней, но для того, что
задумал Генрих, большего было и не нужно. Он отступил шагов на десять,
поднял десинтор и, вжав его в плечо, нацелил разрядник на каменный
козырек, нависающий над могилой.
Непрерывный струйный разряд ударил по камню, и мелкие черные брызги
посыпались вниз. И тут случилось то, чего Генрих надеялся избежать,-
острый осколок полоснул по ткани, укрывавшей лицо поллиота, и рассек
ее. Импровизированное покрывало распалось надвое, и там, под градом
черных осколков, Генрих увидел собственное лицо.
В неглубокой каменной могиле лежал не просто человек - это был Генрих
Кальварский.
Десинтор в разом оцепеневших руках продолжал биться мелкой бешеной
дрожью, посылая вверх сокрушительный разряд. Под его стру¬й вниз
сыпалась уже не щебенка - черные базальтовые глыбы со свистом рассекали
воздух и внизу дробились с легкостью и звоном плавленого хрусталя. Над
могилой уже вырос трехметровый холм, а Генрих все еще не мог заставить
себя шевельнуться. Лицо, открывшееся ему всего на несколько секунд,
было погребено - и стояло перед ним. Он даже не пытался внушить себе,
что это обман зрения или плод больной фантазии, порожденный тропическим
пеклом нескончаемого, проклятого дня. Он знал, что это правда, и
уверенность его подкреплялась и необычной могилой на другом конце
озера, и этими надписями, оставленными прежними обитателями курортного
домика.
Не охоться! Говорили же тебе - не охоться! А ты все-таки сделал
по-своему. Вынужденно? Тоже мне оправдание. Убийство есть убийство.
Может, ты скажешь, что рана на теле поллиота - дело рук твоей жены? И
что вообще в эту пропасть он сорвался без твоей помощи?
Но там, под камнями, твое лицо. Твое.
Он вдруг поймал себя на том, что разговаривает с собой как бы со
стороны. С чьей стороны?
Наверное, со стороны мира Поллиолы.
Он опустил десинтор, и каменный дождь прекратился. Волоча ноги, Генрих
подошел к свежему кургану, перекалибровал десинтор на узкий луч и,
отыскав самый крупный обломок, выжег на его полированной поверхности:
ГЕНРИХ КАЛЬВАРСКИЙ

Больше здесь ему делать было нечего. Он доплелся до вертолета,
зашвырнул в кабину десинтор и забрался сам.
Он задал автопилоту программу на возвращение и улегся прямо на полу.
Прохлада и полумрак кабины так и тянули его в сон, но у него было еще
одно дело, последнее дело на Поллиоле, и он не позволял себе прикрыть
глаза. Иначе - он знал - ему не проснуться даже тогда, когда вертолет
приземлится на поляне перед домом.
Когда он долетел, полянка, умытая недавним дождем, радостно зеленела
еще не успевшей свернуться травой. Глупый доверчивый поллиот в шкуре
единорога пасся там, где недавно алел подрамник со свежим холстом.
В домике никого не было. Лист пергамента, на который они давно уже
перестали обращать внимание, желтел на стене. Под надписью, сделанной
лиловым фломастером, вилась изящнейшая змейка почерка его жены:
ЗАКАЗЫВАЙТЕ ЗВЕЗДЫ
СЕВЕРНОГО ПОЛУШАРИЯ!
Места под этой надписью не оставалось.
Генрих упрямо вернулся к вертолету, достал десинтор и узким лучом
разряда стал писать прямо на стене:
"НЕ ОХОТЬСЯ! НЕ ОХОТЬСЯ!"
И еще раз. И еще. И еще...
"Аврора", 1977, ¦ 3.

Закладка в соц.сетях