Жанр: Научная фантастика
География одиночного выстрела 2. Судьба попугая
...хов ушел, Марк вздохнул облегченно и подошел к открытому окну. На улице
уже вечерело. На крышах каркали вороны.
Воздух был свеж и приятно влажен. Марк накормил попугая и задумался о будущем.
Глава 32
По вечерам жара в Сарске спадала, и многие жители выходили прогуляться по берегу
Оки. Молодежь и дети купались, с разбегу бросаясь в реку. Люди старшего поколения
прогуливались не спеша, отдыхая от дневной жары.
Добрынин и Ваплахов тоже любили вечерком прогуляться по берегу. Изучив жизнь
городка, они переняли лучшее и подстроились под ритм этой жизни. Если приходилось
выходить на улицу днем - одевали на голову клееные бумажные пилотки, сделанные руками
учеников Сарской средней школы. Эти пилотки вместе со спецодеждой вручил им директор
фабрики надувной резины, где они теперь трудились, выполняя поручение Родины и Кремля.
Работа была несложная, но очень ответственная. Фабрика, кроме детских игрушек, выпускала
много надувных изделий для нужд пропагандистов. Однако особое значение имела продукция
для пионерскооктябрятских парадов и демонстраций, и именно на контроль качества этой
продукции поставил директор фабрики товарищ. Фомичев народного контролера Добрынина и
его помощника Ваплахова. На следующий после приезда день директор лично показал им всю
фабрику, вручил ключи от недавно пристроенной к цеху комнаты народного контроля,
объяснил их новые обязанности, а потом сам провел их в фабричную столовую.
Поселили их в общежитии, в комнате на третьем этаже с видом на Оку. Там же от толстой
комендантши они получили новенький железный чайник, две кружки и набор столовых
приборов на двоих на случай самоличного приготовления пищи в кухне общежития.
Жизнь для Добрынина и Ваплахова началась в Сарске деловито. Так она и продолжалась
потом. Но была эта жизнь легче и приятнее, чем та, военная. Каждый день что-то менялось к
лучшему. Воскресенье снова стало выходным днем. Снова заработал профком фабрики, и тут
же появились результаты его работы: в столовой увеличились порции.
Медленно текла мимо городка Ока-река. Каждый день исправно светило солнце, а ночью,
кокетливо изменяя свою форму, прогуливался по небу месяц. Природа жила своей обычной
жизнью, и только люди, объединив свои усилия, возрождали разоренную войной страну,
возрождали будни и праздники, города и села, заводы и виноградники.
В конце июля директор фабрики товарищ Фомичев зашел в комнату народного контроля.
Добрынин и Ваплахов как раз заканчивали проверять партию надувных красноармейцев.
Для математического упрощения каждая партия изделий состояла из ста единиц, и поэтому
количество отбракованных единиц сразу становилось процентом брака. Эту вроде бы простую
вещь придумал Ваплахов, но идея так понравилась директору, что он назвал Ваплахова
рационализатором, вручил ему грамоту, а идею внедрил по всей фабрике.
- Ну, каков процент брака? - спросил директор, бросив взгляд на нескольких вяло
лежавших на столе сдутых красноармейцев.
- Семнадцать, - ответил Добрынин.
- Многовато... - директор покачал головой. Потом бросил задумчивый взгляд на
Дмитрия и сказал: - Ты бы, товарищ Ваплахов, придумал что-нибудь...
После ухода директора контролеры успели проверить еще двадцать семь красноармейцев.
Двадцать два выдержали испытание, а пять начали сдуваться, и тогда Добрынин и Ваплахов,
определив места выхода воздуха, обвели их красным восковым мелком.
- Знаешь, - сказал, переодеваясь в обычную одежду, урку-емец, - а ведь мы можем
брак уменьшить.
- Как?
- Если они нам принесут резиновый клей, мы сами будем заклеивать найденные дырки, и
тогда брака вообще не будет.
Добрынин задумался.
- Давай заедем сейчас к Фомичеву, скажем об этом, - наконец предложил он.
Директор сидел у себя в кабинете и сравнивал последние показатели с намеченным ранее
планом.
Услышав о новом предложении Ваплахова, он обрадовался и тут же, к удивлению
Добрынина и Ваплахова, достал из сейфа графин и стаканы.
- Конечно, - говорил он, разливая из графина по стаканам прозрачную жидкость. - Я
прикажу, чтобы у вас каждый день был на столе свежий резиновый клей. Вы же знаете, как им
клеить. Просто нанести мазок на поврежденное место, и клей сразу застынет... Это так просто!
Почему я об этом сам не догадался?
Добрынин задал и себе этот вопрос. Но ответа не нашел. Такого ответа, который бы ему
понравился. Было похоже, что урку-емец действительно умнее. Но это, в общем-то, не очень
огорчало;
Добрынин взял в руки стакан, поднес ко рту - запах водки ударил в нос.
- Подожди! - остановил его директор фабрики. - Это по другому поводу.
Добрынин опустил стакан на стол, и в глазах у него появилось недоумение.
- Я, собственно, поэтому и зашел сегодня к вам, но потом решил не отвлекать от
работы... Но раз вы сами пришли... - директор вытащил из ящика стола несколько листов
бумаги. - Тут пришли новые инструкции насчет народных контролеров. Вот, прочитайте.
Добрынин принял из рук Фомичева документ и стал читать. И чем дальше он читал, тем
бледнее становилось его лицо.
В документе говорилось, что все народные контролеры Советской страны подчиняются
теперь только уполномоченному товарищу Свинягину, однако зарплату получают по месту
работы, должность помощника народного контролера отменяется, и все помощники становятся
теперь полноценными народными контролерами. Выходить на связь с Кремлем они могут
только в экстренных случаях, в остальное же время они должны работать в том месте, куда они
прикомандированы до особых распоряжений. Дальше были описаны другие изменения в жизни
народных контролеров, но это было для Добрынина уже слишком, и он передал документ
Ваплахову.
- Ты что, огорчился? - удивился Фомичев. - Это же к лучшему!
- Почему к лучшему? - спросил Добрынин.
- Все, что происходит, - к лучшему, - ответил Фомичев.
Добрынин почувствовал вдруг, что возмущение, возникшее в нем в момент чтения
документа, куда-то уходит. И не то чтобы покорность приходит вместо возмущения, а какое-то
другое, более здоровое чувство. И тогда он развел руками и, глядя на Фомичева, сказал:
- Ну, раз порядок теперь такой...
Фомичев поднял свой стакан.
- Давайте за перемены к лучшему!
Выпили, однако закусить было нечем, и тогда они занюхали своими руками. Руки,
конечно, пахли тальком и резиной.
- Завтра же зайдете в отдел кадров, заполните личные листки, и я определю зарплату, -
сказал Фомичев. - Нельзя же, действительно, и дальше работать бесплатно!
Ваплахов кивнул.
Добрынин подумал о деньгах, и стало ему как-то неприятно в душе. Еще никогда ему не
нужны были деньги. Хватало иногда показать свой мандат, и он получал то немногое, в чем
ощущал необходимость. И вот теперь, столько лет спустя, ему предлагают деньги за то, что он
верно служит Родине. Захотелось народному контролеру сказать что-то резкое и громкое.
- Как же это - за деньги? - спросил он.
- Там же написано, - директор кивнул на документ, лежавший на столе, - что
мандатное распределение продуктов и товаров с 1 августа сего года прекращается...
Эта новость для Добрынина была настоящим ударом. Он опустился на стул для
посетителей и тяжело вздохнул.
- Все будет хорошо, вот увидите! - пообещал Фомичев. - Со мной тоже так было,
когда я получил приказ перейти с должности начальника железнодорожного депо на должность
директора этой фабрики. Я, честно говоря, чуть не плакал. Но вот видите, я здесь, и все в
порядке...
С работы Добрынин и Ваплахов возвращались дальним путем по берегу реки. Тропинка
бежала метрах в десяти от воды. Заходившее солнце краснело на глазах, ветерок, дувший с
реки, был приятно влажен.
- Теперь ты тоже народный контролер, такой, как я, - задумчиво говорил Ваплахову
Добрынин. - Поздравляю...
Ваплахову документ с самого начала понравился, и настроение его было отличным от
настроения старого друга и товарища Добрынина. Но, понимая состояние своего друга,
Дмитрия хотел как-то ободрить Павла, хотел сказать ему что-нибудь приятное.
- Знаешь, - заговорил урку-емец, - а давай в реке искупаемся.
Добрынин остановился и внимательно посмотрел на Ваплахова.
- А ты плавать умеешь? - спросил он.
- Нет. Но ты ведь умеешь?
- Я? Я умею... Ну давай, - согласился Добрынин. Последовавшие затем дниГлава 33
Трудно было Банову первые дни привыкать к свой новой подкремлевской жизни. Все
вроде было хорошо. И еды им хватало на двоих с Кремлевским Мечтателем. Спал он со
стариком в одном шалашике, но старик крепко храпел, и храп этот будил Банова каждую ночь.
И тогда выходил Банов из шалаша, смотрел на звезды и думал о Москве. О школе своей думал,
о Кларе. Страшно делалось ему, когда понимал он, что в каком-то смысле предал он и школу со
своими учениками, и любимую женщину, бывшую для него не только женщиной, но и самым
близким по мировоззрению товарищем. Переживал он сильно, даже появлялись капитулянтские
мысли, предлагавшие ему пойти сдаться, рассказать все и ждать справедливого решения своей
участи. Но, будучи человеком неглупым, понимал Банов, что справедливое решение его участи
может привести и к двадцати годам тюрьмы, и к расстрелу. И поэтому, хоть и выслушивал он
такие мысли терпеливо, но их советам не следовал. Стал уже думать, как бы улучшить свой
подкремлевский быт. Первым делом, конечно, собирался поставить себе отдельный шалаш
недалеко от шалашика Кремлевского Мечтателя. Уже и место выбрал между трех елок -
малозаметное со стороны и вполне надежное. Натаскал туда веток, но до самого шалаша дело
еще не дошло. Много оказалось работы у Банова - старик его сразу секретарем своим
определил, ну а Банов даже рад был такому доверию.
По-прежнему каждый день приносил курьер два мешка: один с письмами, второй - с
посылками и бандеролями. Старик теперь распечатывал только посылки и бандероли, а письма
Банову поручил. Попросил, чтобы самые интересные письма Банов откладывал, а обычные и
неинтересные клал обратно в мешок, чтобы отдать курьеру на следующий день для
последующей доставки их в Институт марксизмаленинизма.
Так и просиживал Банов с завтрака до обеда и с обеда до ужина над бесконечными
письмами. Интересных писем было мало, но все-таки были. Кто-то из далекой сибирской
глубинки не соглашался с "Апрельскими тезисами", написанными Кремлевским Мечтателем
много лет назад, и писал свои аргументы. Кто-то предлагал свои собственные мысли для
будущих работ Кремлевского Мечтателя. Многие письма начинались со слов "Дорогой
Эква-Пырись!". Прочитав первое такое письмо, в котором писавший просил "Эква-Пырися"
"послать ему удачную охоту", Банов вспомнил, что когда-то Кремлевский Мечтатель
спрашивал его насчет этого странного имени. Помнил Банов и то, что решили они в тот раз, что
так переводится на какой-то язык имя Кремлевского Мечтателя. Должно быть, так оно и было.
По вечерам пили чай с лимоном и мечтали. Мечтал, конечно, Кремлевский Мечтатель, а
Банов только слушал его, то и дело проваливаясь в дрему, и кивал, соглашаясь со всеми
планами и мечтами старика.
Через некоторое время старик поручил Банову самому отвечать на интересные письма, а
ему уже ответы показывать и на подпись давать.
Вот тогда-то и заметил Банов, что подписывает старик письма именем "ЭкваПырись".
Видно, понравился ему этот перевод его имени.
Так и шло время. Лето подходило к концу. Но птицы по-прежнему пели и на юг улетать
не собирались. Может быть потому, что не было на Подкремлевских лугах ни юга, ни севера.
Все стороны света были здесь равны, как и полагается им быть в мире всеобщего равенства.
Только по штемпелям на посылках и письмах узнавал Банов, какой примерно месяц идет
наверху. И по штемпелям определил он, что заканчивается лето и дело к осени идет.
И все было хорошо, только одно не нравилось бывшему директору школы: не нравилось
ему каждый раз прятаться, когда солдат еду старику нес.
Уже обещал Кремлевский Мечтатель поговорить с солдатом, рассказать парню о Банове.
Был уверен старик, что солдат Банова не выдаст.
- Он хороший, - говорил старик. - Он меня про конспирацию расспрашивал, чай и
лимоны приносит. Скоро попрошу его газеты приносить...
Но время шло, а старик все не говорил солдату, и приходилось Банову прятаться и, лежа
где-нибудь под елкой, дожидаться ухода этого солдата.
Под ярким летним солнцем все росло, цвело и зеленело. Пели птицы, прогревалась речная
вода, и рыбы, любившие прохладу, ложились на илистое дно. Когда доходило до жары -
жизнь замирала, замирала до вечера, до охлаждающих сумерек. И тогда уже приходила
свежесть. И даже пуле легче было продолжать свой бесконечный полет, хотя в наступавшей
темноте шансы найти героя уменьшались до нуля, но пуля все равно летела неспешно и
невысоко, присматриваясь к каждому горящему окну в селах и городках, над которыми
проходил ее полет. Но не было за этими окнами никакого движения, способного привлечь
внимание пули, и летела она дальше, все ниже и ниже опускаясь к земле. Годы зеленили ее
бока, окислившиеся из-за постоянных дождей и влажности воздуха, и была бы она счастлива
остановиться и зарыться навсегда в мягкую податливую землю, но для этого сперва надо было
найти героя и остаться в нем. И летела она в поисках героя, которого, может быть, и не было на
этой земле, ведь полет длился уже лет тридцать, а то и больше, позади остались миллионы
километров, тысячи убитых по ошибке негероев, "обманувших" пулю то ли орденами и
медалями на груди, то ли своим необычным поведением. И продолжался ее полет, насколько
целеустремленный, настолько и безрадостный.
Казалось, что война закончилась только вчера, но нормальная жизнь с каждым днем
набирала обороты, и Марк Иванов снова колесил по поднимавшейся из пепла стране, выступая
с Кузьмой на заводах и стройках, на свинофермах и токах. Заезжая время от времени на
день-другой в Москву, он все так же слышал немецкую речь на улицах, но больше этому не
удивлялся. Товарищ Урлухов давно объяснил артисту, что бывшие оккупанты теперь строят то,
что разрушили, и на самом деле города поднимались из руин прямо на глазах.
Правда, глаза у Марка Иванова за военное время ослабли, и теперь он носил очки с
толстенными линзами. Но одевал он их, только когда надо было что-то прочитать, а в другое
время старался обходиться оставшимся зрением, которого хватало разве что на силуэты
проходивших мимо людей.
Проносились по дороге в прошлое дни, недели и месяцы. Отсчитывали стыки рельс
поезда. Иногда, во время сырой погоды, давало о себе знать раненное во время войны легкое. В
черных жидковато-курчавых волосах появилась проседь. Но Марк не унывал, понимая, что
назад в детство дороги нет, и радуясь тому, что до старости осталось еще лет пятнадцать.
Местный медлительный поезд вез Марка с Кузьмой в дальнее Подмосковье, в Первые
Кагановичи. Там, в районном Доме культуры, проходил в эти дни Всесоюзный съезд
кролиководов, и на сегодня был намечен большой вечер мастеров искусств, среди которых
должен был выступить и Марк с Кузьмой. Урлухов предупредил, что намеченный концерт
будет очень серьезный, и посоветовал повторить с попугаем что-нибудь из классической
Ленинианы.
Марк глянул на Кузьму, сидевшего в клетке. Потом перевел взгляд на мутноватое окно.
На улице моросил дождь.
В Первых Кагановичах Марк быстро нашел Дом культуры, который правильнее было бы
назвать Дворцом культуры, потому что здание это было самым большим и современным в
сером и невзрачном городке. Дежуривший на входе мальчик отвел Марка в комнату для
артистов, где можно было причесаться, привести себя в порядок и немного отдохнуть в
ожидании своей очереди.
Кроме Марка в комнате находилась мощногрудая певица лет сорока - известная
исполнительница русских народных песен. Больше никого пока не было.
Марк поставил клетку с Кузьмой на гримерный столик, а сам уселся в удобное глубокое
кресло.
Кузьма с интересом рассматривал свое отражение в зеркале, поворачиваясь к отражению
то левым, то правым глазом.
Открылась дверь, и в комнату влился поток детей во главе с маленькой мальчикоподобной
женщиной.
- Плащи сложите в угол! - скомандовала она своим подопечным.
Марк безразлично наблюдал за детьми.
Маленькая женщина неожиданно остановилась перед ним и протянула свою ручку.
- Художественный руководитель детского хора "Красная звездочка" Татьяна Иванова.
- Марк Иванов, артист, - отрекомендовался в свою очередь Марк, мягко пожав ручку
женщины.
- Однофамильцы! - улыбнулась она и пошла знакомиться с певицей, стоявшей теперь у
окна и смотревшей на моросивший за окном дождь.
"Завтра выходной, - думал Марк, - можно будет в кино пойти... и надо наконец зайти в
столовую водопровода, может, пригласить куда-нибудь ту девушку?" Неожиданно какой-то
треск отвлек Марка, он обернулся и, к ужасу своему, увидел упавшую на пол клетку и в ней
распластавшего сине-зеленые крылья Кузьму.
Марк вскочил, поднял скособоченную от удара клетку и вытащил оттуда попугая.
- Надо думать, куда свои вещи ставить, - нравоучительно прозвучал тоненький голос
руководительницы хора. - Гримерный столик не для этого!
- Да вы, вы... - нервно заговорил Марк, прижимая Кузьму к груди. - Вы -
бездушный человек!..
Маленькая женщина отвлеклась от зеркала и бросила на своего однофамильца
презрительный взгляд.
Дверь открылась, и кто-то прокричал: "Хор на сцену!" Женщина не спеша поднялась и
вышла, а за ней следом выплыл в коридор выводок мальчиков в одинаковых синих
костюмчиках с пионерскими галстуками и девочек в такого же цвета платьях.
Марк сидел на стуле и дрожал.
- Да все с ним в порядке, вы посмотрите, как он головой крутит! - попробовала
успокоить артиста певица.
Марк осмотрел попугая - вид у птицы был слегка возбужденный, но в общем-то
действительно нормальный. Только клетка пострадала от падения, но что стоило Марку
выровнять проволочный каркас? Мелочь, такие "аварии" бывали у Марка уже не раз.
Успокоившись, Марк сам сел за гримерный столик, глянул на себя в зеркало и задумался.
- Вы бы красные пятна на лице запудрили! - посоветовала народная певица.
Марк послушался совета, тем более что открытая пудреница и синяя глазурованная
вазочка, заполненная ватой, стояли прямо перед ним. Оторвав немного ваты и обмакнув ее в
пудру, он прошелся по красным пятнам.
- Ну кто так делает? - мягко сказала певица. - Давайте я вас приведу в порядок.
Она подошла, взяла из его рук ватку с пудрой и ласковыми движениями подгримировала
Марка.
Тут дверь открылась, и ее вызвали на сцену.
Марк хотел побыть в одиночестве, но это ему не удалось. Из коридора уже доносился
топот детских ног. Чтобы не испортить себе настроение окончательно, Марк взял попугая и
пошел к сцене.
Наконец наступила его очередь выступать. Уже выйдя из-за кулис и остановившись перед
микрофоном, Марк бросил взгляд в зал и ощутил приятное волнение: перед ним сидели сотни
людей, многие из них были орденоносцы. А в первом ряду по самой середине сидел человек,
лицо которого Марк видел только на портретах и в газетах. Это был товарищ Тверин,
руководитель страны, победившей фашизм.
- Ну, говори! - прошептал Кузьме Марк. Кузьма помедлил несколько секунд, напугав
этим артиста. Потом заговорил, задекламировал. Сотни пар глаз смотрели на него.
- Грудой дел, суматохой явлений день отошел, постепенно стемнев. Двое в партии. - Я
и Ленин - фотографией на белой стене.
Что-то дернулось внутри у Марка. Чувствуя, как немеют руки и плечи, он суматошно
пытался понять, что произошло. И тут, когда он наконец понял, - его затошнило. Да, попугай
перепутал одно слово в стихотворении, одно, но какое! Что он сказал? Он сказал: "Двое в
партии - я и Ленин..." "Господи, - подумал Марк. - Неужели это все?" Но боковым
зрением Марк видел, что все зрители были спокойны и с интересом слушали дальше. Они,
видимо, не заметили ошибки.
- Вы прослушали стихотворение "Разговор с товарищем Лениным" Владимира
Маяковского, - дрожащим голосом объявил Марк и, не обращая внимания на аплодисменты,
не кланяясь зрителям, похромал за кулисы.
В комнате для артистов уже никого не было.
Марк одевал плащ и с ужасом думал об этой глупой ошибке.
Это, наверно, из-за падения на пол, решил он.
Всунув Кузьму в скособоченную клетку, Марк вышел из комнаты.
Его и Кузьму арестовали на платформе Первых Кагановичей, когда до прихода местного
поезда оставалось три минуты.
Осень в Сарске наступила внезапно, словно по указу. Казалось, в один день пожелтели
листья деревьев, тучи опустились ниже и начали поливать город неприятным холодным
дождем.
Добрынин и Ваплахов почти бегом, под одним зонтиком добрались до фабрики. В
комнате контроля переоделись в синие комбинезоны и принялись за монотонную привычную
работу. План по красноармейцам к концу сентября был перевыполнен, но пришло неожиданное
распоряжение выпустить для октябрьско-поинерской демонстрации три тысячи надувных
матросов. Чтобы успеть вовремя, восьмой цех работал в полторы смены, и контролеры с трудом
поспевали проверять продукцию.
За обедом в фабричной столовой к ним подсел начальник отдела кадров Софронтов.
- Из Красноярской тюрьмы пришла благодарность директору за Зою Матросову, -
сказал он. - Она там на носочной фабрике работает и план перевыполняет.
Добрынин был рад услышать эту новость.
- Да, - сказал он. - Кто из нас в юности не ошибался? - и тут же, задумавшись,
добавил: - Я, правда, кажется, не ошибался, - но тут вспомнились ему японские
революционеры и вся история с коммунистом Кривицким, сожженным на костре. - А может, и
ошибался... но уже не в юности...
- Да и я ошибался, - махнул единственной рукой Софронтов. - А ты, Дмитрий,
ошибался?
Ваплахов остановил возле рта ложку со щами.
- Сильно нет, не помню, - сказал он. - Нет, наверно.
В общежитие контролеры возвращались поздно и тоже под дождем.
- Здесь снег будет? - спрашивал по дороге урку-емец.
- Будет, будет, - вздыхал уставший Добрынин. - А что, соскучился?
- Да, - признался Ваплахов. - Очень соскучился. Помнишь, как он под ногами
скрипит: хрып-хрып, хрып-хрып... Я к такому длинному лету не привык...
В общежитии их встретила комендантша.
- Я тут уже час вас жду, - заговорила она. - Очень важная бандероль пришла... из
Москвы. Я расписалась в получении, а вас все нет... и так боялась, она у меня в сейфе с
ключами, сейчас принесу...
И побежала по коридору к своей комнате. Нагнала их уже на третьем этаже. Добрынин
как раз открывал двери.
- Вот, товарищ Добрынин! - запыхавшись, проговорила она, вручая контролеру
большой бумажный пакет.
Уже в комнате Добрынин устало посмотрел при свете слабосильной лампочки, свисавшей
с потолка, на пакет, и тут его словно подкосило. Он оглянулся - до стула возле стола было
ближе, чем до кровати, и он сел за стол, опустив перед собой бандероль.
- Это что? - спросил его урку-емец, снимавший ботинки, сидя на своей кровати.
- От товарища Тверина... - негромко, все еще не веря своим глазам, сказал Добрынин.
Зашелестела жесткая упаковочная бумага. Добрынин разворачивал бандероль аккуратно,
будто собирался еще раз использовать ее упаковку.
Наконец добрался до вложения: в бандероли оказалась книга и письмо. Руки сами
потянулись к письму.
"Дорогой Паша!
Очень хорошо, что ты написал мне! Я все пытался узнать, где ты сейчас, но никто здесь
этого не знал. Огромное спасибо за шинель и печенье. Шинель мне подошла как раз, и я свою
старую, которая была мне слишком велика, попросил отдать в детский дом. Новостей у меня
много - поэтому каждый день болит голова и из-за плохой памяти многое забываю. В Москве
сейчас очень много немцев, и я, иногда выходя из Кремля, вижу их. Очень слабый и
истощенный народ - почти скелеты. Просто удивительно, что мы так долго с ними воевали -
должно быть, военные просчеты виноваты. В Кремле жизнь стала тише и спокойнее - умер
наконец наш поэт Бемьян Дебный. Правда, последние годы он, кажется, ничего не писал, не
знаю, что он делал вообще последние годы. Вчера я подписал приказ о расширении
строительства автозавода в Москве. Вообще в стране сейчас много строек. Много в стране и
бандитизма, и в Москве тоже. Просто изуверства какие-то - находят почти полностью
обглоданных людей - только мужчин и очень часто боевых офицеров. Посылаю тебе "Книгу
про Ленина", это третий том, он должен был выйти еще до войны, но не успели. Узнавал про
твоих. Мария Игнатьевна жива и здорова, Григорий, твой старший сын, уже школьник, а
младшенькая Маша у нас, в кремлевских яслях. Я ее как-то видел, конфетку дал..." - Какая
младшенькая? - вырвалось у Добрынина. - Какая Маша?
Озадаченный, он вернул свой взгляд на письмо, отыскал последнее прочитанное
предложение и продолжил:
"... Твой друг Волчанов - уже полковник, но со мной не здоровается. Не знаю, чем я его
обидел. Просьбу твою о переводе в другое место передал товарищу Свинягину - он теперь
отвечает за народных контролеров. Я его очень просил помочь тебе. Большой привет
Ваплахову. Будешь в Кремле - обязательно заходи. Жму руку. Твой Тверин".
Дочитав письмо, Добрынин глубоко задумался. Удивляло его, что в письме не было ни
строчки о Маняще, Пете и Дарьюшке. Но ведь Тверин сам письменно признался, что с памятью
у него плохо - значит, забыл он о первой семье Добрынина.
- Что пишет? - спросил, присаживаясь за стол, Ваплахов.
- Тебе привет передает.
- Покажи! - не поверил Ваплахов. Добрынин показал часть письма с приветом для
Ваплахова.
Урку-емец был счастлив.
- Пишет, что в Москве много немцев, поэт умер, начали строить автозавод, шинель ему
подошла... правда, он только печенье с ней получил. О папиросах не написал - украли,
наверно. Что тут еще? Убийства страшные в Москве... - и тут Добрынин вспомнил, как погиб
комсомолец Цыбульник, и обглоданного коня Григория вспомнил он.
Было много общего между описанными в письме убийствами и смертью Цыбульника.
- Митя, - Добрынин посмотрел на Ваплахова задумчиво. - Помнишь, какой-то злой
дух убил и обглодал комсомольца Цыбульника... и только это оставил, штуку...
...Закладка в соц.сетях
