Жанр: Научная фантастика
Пророки желтого карлика
Валентин Куликов
ПРОРОКИ ЖЕЛТОГО КАРЛИКА
Глава 2.
Глава 4.
Глава 6.
Глава 8.
Глава 10.
Послесловие от редакции.
Теплым летним вечером на Юго-Западе столицы, в маленьком скверике,
стиснутом стенами домов нового жилого массива, на скамейке, выкрашенной в
стандартный зеленый цвет, сидел человек. Ходя прошедший день выдался на
редкость жарким, на нем был серый пиджак с коричневым не в тон галстуком и
безукоризненно белая, сильно накрахмаленная сорочка. Неуверенное, немного
детское выражение белесых глаз выдавало близорукость, а полоска на
переносице свидетельствовала, что он лишь недавно снял очки, которые
торчали из нагрудного кармана пиджака. Во всем его облике было что-то от
машины, остановившейся на минуту лишь для того, чтобы вновь начать
размеренное движение. Человек находился в том состоянии, которое принято
называть задумчивостью, и редкие прохожие лишь слегка нарушали его
спокойное блаженство. Прошедший день, как и многие другие, был бы ничем
для него не примечателен, это был бы один из тех дней, которые пролетают
так быстро, что от них в памяти остается серая пелена...
Мысли томно брели, изредка спотыкаясь о декорации окружающей Среды.
Неожиданно на пути возникло какое-то препятствие, оно быстро оформилось и
приняло вид упитанной и ухоженной крашеной блондинки с ярко намазанными
губами. "Торговка, наверное, какая-нибудь,"- подумал он, и тут же одернул
себя:" Какое я, собственно, имею право не уважать работников торговли? Не
все же они воры, в конце-концов..."
Работник торговли медленно продефилировала мимо, окинув его
презрительным взглядом, и уселась на другой конец скамейки, зажав между
ног большую, плотно набитую хозяйственную сумку. Покой был нарушен.
Предметы вокруг приобрели четкие очертания.
Неподалеку в песочнице играли дети.
Песок в досчатый квадрат взрослые дяди забыли насыпать, и ребята что-то
увлеченно чертили на остатках песка прошлых сезонов. Гомон их разносился
на всю округу и человека на скамейке подивился, как он не слышал его
раньше. Впрочем, слов было не различить, голоса как-то странно
переплетались, кружились в вечернем воздухе, то звучали резкими
мальчишескими диссонансами, то вдруг сливались в удивительные, почти
музыкальные гармонии, будто здесь играли не карапузы родного двора, а хор
мальчиков акапелла...
" А ведь они говорят не по-русски, - прислушавшись, понял он, -
Итальянский? Испанский? Наверное, дети каких-то иностранцев, здесь на
Юго-Западе их много, словно финнов в Ленинграде. Нет, наверное, все-таки,
итальянский..." Женщина с сумкой тоже с любопытством разглядывала шумную
компанию. Дети становились все возбужденнее, прутики так и летали по
песку, но странное дело, гармония в звучании голосов усилилась, каким-то
непонятным образом перешла в настоящую полифонию. Лишь чье-то одно звонкое
сопрано все пыталось выпрыгнуть из общего потока, но постепенно и его
вовлекла звенящая стремнина голосовых аккордов. Пение, а в том, что это
было именно пение, человек на скамейке уже не сомневался, продолжалось,
достигло вершины напряжения и завершилось потрясающей красоты и
выразительности, с удивительными переходами, арией того самого звонкого
голоса, который сперва как бы спорил с остальными. И - словно отрезало.
Чудо кончилось. Дети опять были обыкновенными детьми, они смеялись и о
чем-то весело перешептывались. Главный солист - крепыш лет пяти-шести
подбежал к скамейке и вежливо осведомился "который час".
- Так, вы не итальянцы?
- Странный вопрос, - очень по-взрослому отреагировал мальчик, -Конечно,
мы русские, как и вы.
- А что вы такое пели?
- Мы не пели, а обсуждали одну небольшую проблему.
- Проблему? Вот интересно? Какую же, если не секрет?
- Да, поспорили с ребятами о музыкальной гармонизации общей теории
относительности.
- Гармонизации чего?
- Общей теории относительности. Это теория тяготения Эйнштейна. Да вы,
наверное, слышали...
Такая речь из уст шестилетнего поразила даже видавшую многие виды
женщину с напомаженными губами. И случилось невероятное - судорожно
всхлипнув, она обхватила ручонки мальчика своими толстыми пальцами с
яркими ногтями и вкрадчиво спросила:
- Чьи же вы такие будете?
- Мы не чьи, - обиделся крепыш, - Мы сами по себе!
- Господи, да родители у вас есть?
- Есть, конечно, мы вон в том доме живем! - мальчуган, высвободив,
наконец, руки, указал на дом в конце улицы.
Дом был самый обыкновенный:
девятиэтажный, серый с балконами и плоской крышей.
- И кто же вас всем этим премудростям обучает? - спросил человек в
пиджаке.
- Папа, тетя Лена и Света, ну и другие...
- Мучают детей! - возмущенно сказала блондинка, -Все стремятся
вундеркиндов каких-то сделать! Лишают детства! Возмутительно! Да таких
родителей надо...
Мальчишка давно понял, что незнакомая тетя любит поговорить и умчался к
своим друзьям. Вслед за ним поднялся и человек в пиджаке, молча кивнул на
прощание работнику торговли, продолжавшей монолог в гордом одиночестве.
По пути к дому он уже забыл этот эпизод, но сидя в ванной, почему-то с
досадой подумал, что напрасно не спросил, на каком же, собственно, языке
дети обсуждали свои проблемы.
АБСОЛЮТНО БЕЗНАДЕЖНОЕ
ПРЕДПРИЯТИЕ
(Из дневника Пашки Ковалева, мэнэса и фантазера)
31-го марта 198.. года в университете и нескольких институтах столицы
появились объявления следующего содержания:
"ЖЕЛАЮЩИЕ ЗАНИМАТЬСЯ проблемой создания искусственного
разговорно-теоретического языка с целью поднятия интеллекта человека на
качественно новый уровень обращаться к тов.
Ковалеву Павлу Ивановичу тел. 895-37-00 (звонить после 19.00) УЧЕНЫЕ
ЗВАНИЯ, КАРЬЕРА И ДЕНЬГИ НЕ ГАРАНТИРУЮТСЯ."
Полдня мы с Димкой носились по городу, расклеивая объявления. Последние
недели погода была отвратительная, но я нутром чувствовал что в день Х она
будет прекрасной. Вот рассупонилось-таки красно солнышко, небо
чистое-чистое, только ветер резкий и холодный, предупреждает, что не за
легкое дело взялись вы, ребятки мои дорогие. Сколько было радости, смеха,
скандалов с ВОХРами, которые никак не хотели пускать в корпуса институтов,
хотя мы и заверяли, что делаем все официально. Но, наконец, все, дело
сделано, теперь отступление невозможно. Заскочили на радостях в винный,
купили сухого и португальского портвейна. Вообще я портвейна не терплю, но
Димка уверял, что этот самый португальский - потрясная вещь. Все-таки это
была идея - собрать группу энтузиастов и работать над диалом всем вместе.
Язык поэтов и ученых, универсальный язык Лейбница, язык гениев - вот что
такое наш диал. Несколько лет пробивал я эту проблему и, без шуток,
кое-чего достиг. Но объем работ для создания сколько-нибудь работающего
языка колоссален, поэтому - да здравствует группа! Хотя, честное слово,
если бы мне еще недавно кто-нибудь сказал, что я, Пашка Ковалев, возьмусь
за организацию подобного рода предприятия, я бы ни за что ему не поверил.
Все, что угодно, но работать с людьми я никогда не умел и всегда
инстинктивно сторонился всяких выборных должностей и всякого рода
общественных дел. По натуре я был "тихим кабинетным ученым", если
набраться смелости и назвать ученым младшего научного сотрудника одного из
малоизвестных номерных институтов. Рисовала объявления моя прежняя любовь,
Ленка, и надо сказать, сделала это преотлично - все вышло в броском
рекламном стиле. Признаюсь, что с отчеством мое имя вписали для пущей
важности, но зато фразой насчет карьеры мы убивали сразу двух зайцев -
устраняли с нашего пути карьеристов и одновременно привлекали людей с
авантюристически-романтической жилкой, которые как раз и были нужны в
таком деле. Это была Димкина идея. сидим мы у Димки за этим самым
портвейном, который все же оказался гадостью, и мечтаем. Соберем, думаем,
настоящую ударную бригаду из близких по духу мужиков и - в бой! А в сердце
сидит паршивенькое такое: " А вдруг никто так и не позвонит?" Уж слишком
много развелось равнодушия даже в молодых ребятах. Ведь одно дело пить и
гулять вместе, даже в горы ходить, и совершенно другое - отдать всего
себя, всю свою единственную и невозвратимую жизнь идее, которая всем
кажется абсолютно нереальной.
Я взглянул на часы - десять минут восьмого. Еще раз выпили "за успех
нашего абсолютно безнадежного предприятия". Вдруг Димка говорит:
-Представляешь, сейчас звонит твоя мать и ... - это прерывает телефонный
звонок. Он берет трубку, лицо расплывается в улыбке, трубка тут же
передается мне.
-Я же говорил тебе, что я телепат.
Это действительно моя матушка - она ничего про объявления не знает,
удивляется, сообщает: звонили несколько человек, спрашивали меня,
почему-то по имени-отчеству...
Ура! Есть мушкетеры! Еще Польска не сгинела! Банзай! Мировецки!
Взглянул на Димку - состояние полного телячьего восторга, а он мне:
-Ты знаешь, у тебя такое лицо...
Телефон у меня дома не умолкал две недели. Звонили после семи и после
двенадцати ночи. Ужинал с трубкой в руке. Никогда не предполагал, что это
так тяжело - разговаривать по телефону. Все время новые и новые люди,
нервы напрягаются до предела, звонки снятся ночью. Звонки, звонки,
звонки... Опять звонят. Звонят без передыху, разные голоса, разные
интонации: серьезные, вежливые, развязные, ехидные, насмешливые, ироничные
и просто неуверенные.
Вежливо-боязливые первокурсники с филфака: "Скажите, а мы все поймем?
А чему мы научимся?" - птенчики... Самоуверенный голос: "...
Интересно! .Бьет по мозгам!" С этим холоден, осаживаю интонацией.
Благородный спокойный голос - голос джентльмена - как-то сразу
проникаюсь симпатией. "Интересно, какой он на самом деле? Уверен, что
красивый и умный мужик"(так оно и оказалось!). Со смехом: "А это не
шутка?" Выясняется, что под нашим объявлением у них повесили "С 1 -м
апреля"! - так оно и висело. Звонят, однако. Очень рады, что серьезно.
Ироничный: "Это вы занимаетесь лженаукой?" Первая мысль:
"Звонят из администрации, будут читать мораль: "студентов, мол, разными
там псевдонауками отвлекаем от учебной программы."
Оказывается, нет - просто у человека такой подход, он уже сталкивался с
подобными суждениями и теперь осторожен. Звонят с истфака, старшекурсница,
еще не знает сама, будет ли с нами работать, но интересуется. Спрашиваю
имя. "Александра Георгиевна". "Извините, а как короче? Или это
невозможно?" "Когда будем знакомы лучше..." Вот так, чисто по-женски: еще
не решив ничего - уже все решила. Звонит мужчина средних лет (по голосу),
плетет чего-то о бисексуальности, очень просит выслушать. Некому
выговорится. Бедняга...
Во весь рост встает проблема доски - на которой пишут мелом. Не на
потолке же писать, в конце -концов. Звоню Димке, как никак он в школе
детишек мучает, может достанет где...
Звонок. Называется Владиком.. Физик.
Идею воспринимает сразу, сразу же и предлагает помощь. Сообщаю, что на
первый случай нужна доска. Говорит, что достанет. Вот это мужик!
Но все это - после работы. Ведь каждое утро, как бы поздно ни лег,
какие бы проблемы не волновали, лезу в автобус, где люди, как летучие
мыши, спят, прижавшись друг к другу, мерно покачиваясь, когда машина
тормозит или набирает ход. Точно также, наверное, в далеком будущем люди
будут дремать в переполненном рейсовом звездолете, отправляясь на работу
куда-нибудь на Ипсилон Эридана. На работе - до деталей знакомый
опостылевший испытательный стенд со щелкающей лампой накачки лазера,
водопроводная техника охладительной системы. Засучиваешь рукава белой
рубашки и вперед!
Насколько это далеко от розового тумана мыслей о научном творчестве,
клубящегося в мозгах абитуриентов, осаждающих физические факультеты!
Экспериментальная наука - это настоящее производство, фабрики и заводы,
дающие информацию, а мы - пролетарии высшей квалификации.
Сегодня, выходя из корпуса, услышал разговор двух рабочих с нашего
опытного завода - один напоминал другому, не забыл ли тот выключить
станок. Я тут же вспомнил, что не отключил питание от своего стенда...
Лампа накачки чуть не накрылась.
Кто-то сказал: "Счастье - это когда с улыбкой идешь на работу и с
улыбкой возвращаешься домой." Ко мне эта формула очень даже применима, по
крайней мере, во второй ее половине.
С тех пор, как мы с Маринкой поженились, меня словно магнитом тянуло в
нашу маленькую комнатку. Когда моя девочка так уютно, с
непосредственностью котенка сворачивалась в уголке тахты с какой-нибудь
книжкой, поджав загорелые ножки, лишь слегка прикрытые коротким халатиком,
у меня становилось так тепло и спокойно на душе, появлялись такие силы и
уверенность в себе, что я сразу хватался за свое "дело", как называю то,
чем занимаюсь по вечерам, то есть то, что и есть из себя эта самая наука.
Мы оба любили и были любимы - что может быть прекрасней! С рождением Гошки
кое-что изменилось, и пока приходится жить у Маринкиных родителей, а это
довольно тяжеловато - они ведь были против нашего брака. Нельзя, однако,
не считаться с помощью Натальи Михайловны, без нее Маринке было бы трудно.
К тому же у Маринки после родов начался мастит, и она долго мучилась. Эх,
Маринка! Как жаль, что тебя сейчас нет рядом! Ну да ничего, скоро мы будем
жить здесь вместе, а пока нужно делать дело.
Владик не обманул - уже через день он завалился с небольшой, но вполне
приличной доской и выложил на кухонный стол целую пригоршню мела.
Владислав, как он на этот раз представился, был блондин с длинными
волосами, прихваченными на лбу черной лентой, и густой русой бородой. Его
слегка выпуклые карие глаза смотрели прямо и жестко, даже немного нагло,
так, что почему-то хотелось отвести взгляд. Посидели, разговорились.
Оказалось, он давно увлекается диалектикой, читает Гегеля, и его вся эта
проблема с языком занимает более с философской точки зрения. Давно я не
встречал такого интересного собеседника, мы трепались до полуночи и
расстались довольные друг другом. Нашего полку прибыло!
На следующий день позвонил Димка:
радостный, и сообщил, что он достал доску и, кажется такую, какую
нужно. Договорились, что приеду к нему в школу посмотреть, и если она
подойдет, привезем и ее, пусть будет две, другую потом кому-нибудь
отдадим. Доска оказалась просто прекрасной - совсем новая, в желтой раме.
У них в школе нет маленьких классных комнат, и она никому не была нужна.
Пока несли ее по улице, поняли, что она достаточно велика, чтобы нас
пустили в метро. В карманах, как всегда, пусто, да и в обычное такси такую
доску не впихнешь. Пошли ва-банк и спустились таки в подземку. Там
оказалась не одна, а две контролерши, причем их вредность складывалась
отнюдь не по законам арифметики. Уперлись, не хотят пускать, и все тут!
Ну, пока я их подчивал притчей о доске, так необходимой детишкам в доме
пионеров и злых дядях, которые пожалели выделить машину для такого святого
дела, Димка один за другим опускал монеты в турникет. Наконец теткам стало
жаль наших пятачков и они пропустили нас, ругая на чем свет стоит
противных дядей из РОНО.
Странное дело, до чего меняют служебные обязанности человека! Дома эти
самые контролерши, наверняка, добрейшие существа и прекрасно понимают, что
два мэнээса, имеющих детей со своими окладами ни никак не могут позволить
себе раскатывать на таксомоторах. Так ведь нет, раз уж они надели форму,
им понадобилась сказка о белом бычке и пионерском галстуке - хохма, да и
только! Впрочем, с философской точки зрения все призрачно: человек всего
лишь совокупность общественных отношений, а форма, надетая простой
советской женщиной, превращает ее в контролершу, облаченную маленькой, но
все же властью и, сообразно этому, ответ ставит ее в новые отношения, а
значит, изменяет.
Дома мы были уже в десять часов вечера, и тут выяснилось, что имеющийся
в наличии молоток слишком мал, чтобы выбить дырки в бетонной стене, Кроме
того, у Димки разболелась голова, Он вообще частенько страдал от головной
боли - был слишком впечатлительным. Позвонили соседке, кстати, очень милой
девушке, и с кавалерийским нахрапом потребовали большой молоток и пачку
анальгина, не забыв спросить, остались ли у нее еще таблетки. Стучали-то
мы ведь в ее стену...
Доска была, наконец, повешена и заняла единственную свободную в комнате
стену. Я свежим глазом окинул свое любимое жилище и с ужасом подумал, что
если придут все, кто звонил, им не на чем будет сидеть, а если обежать
всех соседей и добыть у них стулья, то многим придется сидеть и на
лестничной клетке. Утешился я мыслью о том, что большинство звонило из
чистого любопытства.
Звонки вроде бы прекратились. Кажется, отмучился на первом круге! А
ведь ни в одном институте объявление ни провисело и двух дней -
администрация бдит зорко! Пока ехал с работы (пилить то на другой конец
Москвы, в Сокольники да там еще на трамвае), представлял, как меня
встретит Маринка. В книжку о гравитации так ни разу и не заглянул.
Дверь открыла теща. Она со мной не поздоровалась. Так ей, видимо,
больше нравится. Маринка сидит на тахте, вяжет. Ей же нельзя, у нее
аллергия! Но все-таки у нее это здорово получается! Недавно такой свитер
себе связала, я аж зашелся от восторга. Вот ведь руки у девчонки! Подняла
глаза от вязанья, улыбнулась. Дите уже спит, тесть у телевизора - кажется,
опять на коньках катаются. Что-то буркнул в ответ на мое "Здрастье!" Я
быстро в ванную - умыться. Мыло опять отсутствует. Это теща мне намекает,
что я ни о чем не забочусь. Очень остроумно. А стиральный порошок в
наличии. На самом видном месте. Ну, что ж, надо быстренько перекусить и
браться за стирку. Пока ел, появилась идея! Так вот почему мы живем в
четырех, считая время, измерениях, а не в одном и не в двадцати!
Схватил книжку и в ванную. Все так, но надо еще кое в чем разобраться.
Только мысль сфокусировалась, вошла Маринка. Красивая до невозможности.
Состроила неодобрительную рожицу, и я сразу вспомнил о не выстиранных
пеленках. Она как-то без вдохновения съязвила и ретировалась. Надо кончать
это дело. Нет, не стирку, а вообще. Твердо решил - будем перебираться к
моей матушке, на Юго-Запад. Хоть помощи никакой, полная самостоятельность,
но там хоть жить можно.
Вечером у нас с Маринкой хорошего разговора как-то не получилось. Зато
потом я понял: соскучилась.
Правда, ночью взад-вперед по нашей комнате сновали предки. Мало им
мыла! А Гошка всего два раза просыпался, и я сразу к нему вскакивал.
Уснули мы с Маринкой под утро. Последней мыслью было: сколько из
позвонивших придет в условленный день.
ЧАЙ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ
(Из откровения Марины, жены Ковалева)
Вчера вечером вернулся Пашка. Усталый. И такой счастливый, будто ему
Нобелевскую премию дали. Глаза горят, улыбка во весь экран. Спрашиваю:
-Ну что? Докладывай!
Потом говорит, - я есть, знаешь, как хочу?!
Оголодал за неделю: рубашку снял - ребра торчат. Одним махом съел две
тарелки супа, потом в кастрюлю заглянул, может осталось? Я руками развела:
увы холодильник тоже пуст. Сам, мол, понимаешь, снабжение семейства
возложено на тебя, а ты увольнительную попросил, так что, извини... Я с
ребеночком сижу, у меня хлопот - невпроворот - А предки-то что же? Неужели
помочь не могли? - поинтересовался он. - Кстати, как они, в порядке?
- Как всегда, - говорю. - Папа сутками в своей части пропадает, мама в
ателье стаж дорабатывает. Насчет помощи не обращалась, ты же сам говорил,
мы должны быть самостоятельны.
Скажи спасибо, что у моей мамы давление и ей надо в лесопарке воздухом
дышать, а то бы с нашим сыном и погулять было некому...
Пашка сказал "спасибо" и нырк в своего Эйнштейна. Я ему так тихонечко -
Пашенька, ты уже три года одну и ту же книжку читаешь, неужели не надоело?
Не слышит. С головой нырнул.
Я ему в самое ухо:
- Паш! Что я спросила?
- Ну, что ты Маринка, - отвечает. - Конечно, не надоело, ты же знаешь,
как я тебя люблю!
- Явился муж, - сказала я. - Вроде бы тут, а вроде и нет... А у нас
целая гора пеленок накопилась...
Пашка посмотрел на меня отсутствующим взглядом, помолчал, подумал,
потом театрально поднял руку:
-Пеленки - это оковы личности, и чем дольше держать в них человечество,
тем длиннее будет его путь к познанию.
Встал и с книгой подмышкой двинулся в ванную.
Просто смех, но я специально заметила, больше часа оттуда не
раздавалось ни звука. Вода полилась в тот момент, когда окончились
показательные выступления по фигурному катанию, и папа выключил телевизор.
Услыхав, что из ванны доносятся всплески, мама многозначительно
вздохнула и посмотрела на меня. А я сделала вид, что ничего не вижу,
ничего не слышу и пошла в ванную - посмотреть, что там происходит.
Предчувствия меня не обмануло: мой ненаглядный муж сидел на бачке с
детским бельем, положив своего любимого Эйнштейна на стиральную доску,
которую он пристроил на раковине. Одной рукой он поигрывал со струей воды,
льющейся из крана, а другой, как всегда, когда его мысль напряженно
работала, теребил свою русую бороду. Картина, достойная кисти художника!
Реалиста, конечно.
- Пашенька!
Мне в ответ - ласковый восторженный взгляд.
- О, сколь прекрасны вы и удивительны, Марина Петровна!
- Пашенька, ты же большой умный мальчик, - сказала я, - не уводи меня в
сторону от магистральных задач сегодняшнего дня. Я, разумеется, прекрасна
и тем более - удивительна, но...
- Все, все, все, - он сунул мне в руки раскрытую книгу, - Отнеси,
пожалуйста, на кухню, только не захлопни или, лучше всего, заложи газетой.
Через пятнадцать минут я у твоих ног, и, знаешь, что расскажу? Потрясающую
историю о том, как два друга, сами того не ожидая...
- Бог в помощь! - прервала я его монолог и пододвинула большой таз, - В
конце-концов ты не только физик-теоретик, а и отец.
-Все, все, все, - согласился он. - Отец.
- И, наконец, взялся за стирку.
Я тихо прикрыла дверь и пошла ставить чайник.
- Опять засиделись заполночь, - упрекнула мама. - Режим есть основа
всего. Коль ты уж вынуждена не работать, то, тем более, не надо
распускаться. И если твой Павел - сова, то зачем же тебе, жаворонку, не
спать по ночам?
-Наташенька, предоставь их самим себе. - примирительно сказал папа. -
Не надо так волноваться по пустякам.
- Вот именно, мамочка - подтвердила я и на всякий случай быстро
выскользнула из кухни.
Всю эту неделю маме очень хотелось высказаться, а мне не хотелось,
чтобы это произошло именно сегодня.
Ведь у Пашки явно счастливый день, какая-то удача, и как только
родители улягутся спать, он мне все расскажет не торопясь.
Пока Пашка вершил свое отцовское действо, я тихонечко сидела возле
нашего дитяти - такого маленького, беззащитного, с тонкими беленькими
кудряшками на шейке, с длинными, подрагивающими во сне ресничками, - и
пыталась представить, каким он станет лет через двадцать. Но почему-то у
меня это плохо получалось:
все время виделся Пашка. То загорелый, с выгоревшими до бела волосами,
в альпинистских доспехах, с огромным рюкзачищем за спиной.
То коротко подстриженный, тощий, бледный после досрочно сданной сессии,
в гимнастерке, кирзовых сапогах и тоже с рюкзаком - таким он был, когда я
его на сборы пришла провожать и рыдала на вокзале как самая последняя
дура, а потом, как только лейтенант отвернулся, прыгнула в тамбур и
доехала с ребятами до самой Тулы... Никогда мне не забыть Ленкиного
выражения лица, она осталась одна на перроне и даже вслед не помахала, так
растерялась. Тот день все решил. Не явись я с повинной, быть бы Ленке, а
не мне его женой.
А в чем, собственно, я была виновата?
Всего-навсего в походе, еще в десятом классе, ушла ночью купаться с
физруком. Он же спрашивал ребят, кто пойдет, всех позвал. Кто же виноват,
что они предпочли песни петь у костра, а не купаться под луной? Мне бы
тогда сразу Пашке признаться, я, мол, всем девчонкам назло пошла: в этого
физрука все девы из двух десятых и двух девятых классов были влюблены до
умопомрачения... А я решила: пусть мой Атос поревнует, посмотрим, что
дальше будет. Вот и посмотрела... Стал Ковалев студентом, прописался в
институтской библиотеке, и уж тут Ленка оказалась самым нужным человеком.
Она из-за него два раза работу меняла, по мере возрастания Пашкиных
профессиональных и интеллектуальных запросов: сначала перешла в городскую
публичную научно-техническую библиотеку, а потом в историческую. И привык
он к ней, вроде как к книжному шкафу. Вобщем, дороговато мне эта его
привычка обошлась.
Через два года мы встретились в школе на встрече бывших выпускников. Он
едва мне кивнул и чуть ли не три часа простоял у окошка с нашим физиком,
Евстигнеем. Математичка, конечно, и тут своего не упустила, свела со мной
давние счеты. Она сразу поняла, что я маюсь от неразделенной любви,
подошла и, задумчиво глядя Пашке в спину, говорит:
- У твоего Ковалева, Марина, большое будущее. За всю мою педагогическую
деятельность у меня был пока всего один такой ученик.
Пол-ночи я тогда проревела белугой, всю подушку намочила, даже
вспоминать тошно. А позвонить, повинится - гордость не давала, как же,
первая красавица в школе, Мальчишки наперебой портфель таскали, никто ни
разу за косу не дернул, и вдруг сама звонит...
Девушки-подруженьки разное советовали.
Давай, мы ему позвоним, поболтаем о том о сем, а потом, вроде бы между
прочим, скажем, что Маринка тяжело заболела... И уж если он тебя еще
любит, то сразу прибежит. Или так можно сделать: у Генки Саламатина,
лучшего школьного друга, где Пашка часто бывает, книжку какую-нибудь
редкую попросить. А вдруг там и встретитесь... Но самым лучшим
предложением было собрать на вечеринку весь класс. Так и решили, ждали
только удобного случая, чтобы все получилось, как говорится, без
подтасовки, И Его Величество Случай представился.
Приехал Витька Кирюшин из Ленинграда, после долгого плаванья. Всех
однокашников, у кого были телефоны обзвонил, соскучился без вас, ребята
говорит, надо встретиться, погудеть. А Пашка был
...Закладка в соц.сетях
