Жанр: Научная фантастика
Вечные темы
...ко своей слабости. И больше ничего. Пока у меня есть сила
- ничего.
- А у вас уже нет силы. Круг замкнут. Возможно, что эта женщина именно
сейчас в соседней комнате второй раз переступает порог. Вы спасете ее?
- Да. В любом случае.
Загладин вскинул голову, блеснул глазами, и Елагин понял, что победить
его не так-то просто. И еще он вдруг понял то, о чем даже не мог помыслить
раньше, до того эта мысль оказалась чудовищной и невозможной.
- Вы хотите отнять жизнь у... здорового человека?
- А почему бы и нет? - медленно произнес Загладин и засмеялся. - Я
получил положительный результат и теперь знаю, что делать. Да, знаю.
- Вы хотите убить другого человека, способного к жизни, только для
того, чтобы ваша дочь жила? И это вы называете моралью? Это называете
любовью?
- Да. Я называю это любовью. Вершиной любви, если хотите...
Он не договорил, потому что Елагин, резко качнувшись, вложил всю свою
ярость в летящий кулак. Елагин так и не понял, что произошло, когда вдруг
увидел, что лежит на полу и не может шевельнуть ни рукой, ни ногой. Над
ним склонился Загладин и вытирал ему лоб мокрым полотенцем.
- Нервы, - вздохнул Загладин. - Вы так хорошо держались, и тут на
тебе... Срыв.
- Мерзавец, - произнес Елагин сквозь зубы. - Что вы сделали со мной?
- Пока ничего. Просто успокоил вас. Вы снова ошиблись. У меня еще есть
сила. А теперь выслушайте меня. Вы наверняка убеждены, что мое изобретение
антигуманно и преступно. Так вот, никогда еще наука не ставила столь
гуманных целей и никогда не подходила к их выполнению так близко. Вы
просто не видите эту цель, вы вязнете в мелочах, да и как вы можете судить
обо всем этом? Я давно переболел вашими сомнениями, и теперь они кажутся
мне смешными.
- Убийца, - проговорил Елагин. - Уж не меня ли вы решили сделать
донором для вашей дочери?
- Вы угадали. Сколько вам лет? Около сорока? Ничего, на первый раз
сойдет и такое тело, а потом я подберу более тщательно молодое, здоровое,
красивое и желательно - девичье. Все-таки моей дочери будет очень неуютно
в вашем теле, но ничего, она потерпит, пока...
- Как же вы убьете меня, не нарушая тела?
- Это ничего. Это я умею. Это не больно.
Они услышали стоны одновременно.
- Ну вот и все, - сказал Елагин, пытаясь подняться.
- Ну вот и все, - повторил Загладин. - Все.
- Теперь моя очередь?
- Ваша... - Загладин усмехнулся, не зло, а устало и скорбно. - Да,
кстати. Мои рукописи в письменном столе. Ключ на книжной полке, вторая
снизу у окна. А теперь прощайте. И не мешайте мне.
- Какие еще рукописи! - закричал Елагин. - Убийца!
- Дурак, - снова усмехнулся Загладин. - Прощайте. Я вас больше не
увижу.
- Или я вас?
- Не все ли равно. Ну ладно, у меня времени в обрез. Сейчас она умрет.
Загладин вышел, и Елагин остался один, лежащим на спине, и по-прежнему
не в силах был шевельнуться, словно парализованный. Страха почему-то не
было. Быть может, оттого, что он не мог представить убийство без привычных
атрибутов: топора, ножа или пистолета. Или яда, в конце концов.
Когда истекло время, он услышал крик.
Кричал Загладин. Закричал, а потом застонал, а потом зарыдал в голос.
И тут тяжесть, наполнявшая тело Елагина, отхлынула, мышцы привычно
напряглись, и он вскочил на ноги.
Он вбежал в комнату и увидел свою Марусю, лежавшую неподвижно, а на
полу сидел Загладин и размазывал слезы по щекам, а лицо его было
растерянным и напуганным, как у горько обиженной девочки.
Елагин наклонился над ним, погладил по голове и сказал тихо:
- Успокойся, Верочка, успокойся, ты привыкнешь. Живи, Верочка, живи...
Вопрос о личной несвободе был слишком близок Шубину. Кто, как не он,
мог сполна ощутить несправедливость и жестокость болезни, приковавшей его
к постели. Он не мог забыть то, еще недавнее время, когда тело подчинялось
желаниям, ноги не казались чужими и руки могли выполнять любую работу. Он
не озлобился, не стал завистливым и ворчливым и лишь долгие часы и дни
размышлял о высшем даре - о свободе.
"Я чувствую себя марионеткой, - говорил он, когда жена перестилала
постель. - К моим рукам и ногам можно привязать веревочки, дергать, как
заблагорассудится, и утверждать, что это я делаю добровольно. Не правда
ли, забавно?" Он улыбался, хотя ему было невесело, а я тогда расценивал
его слова как шутку больного человека, иронизирующего над своим недугом.
Историк по специальности и по призванию, он рассуждал о движущей силе
революций.
"Посудите сами, - говорил он мне. - Великая французская революция имела
великие цели, а кончилась диктатурой Наполеона. Странная диалектика... Да,
хоть странная, но диалектика! Помните старую сказку о драконе? Он владел
неисчислимыми сокровищами и жестоко притеснял слабых. Смелые богатыри
вызывали его на поединок, но, увидев груды золота и забыв обо всем, сами
превращались в драконов. Это очень мудрая сказка..."
ПЬЕРО ХОЧЕТ БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ
...Воспользуйтесь этой свободой, этим
даром, отличающим человека от презренного
раба и от домашнего животного, чтобы дать
свет народам!
Гельвеций
В последнее время я все чаще задумываюсь о свободе. По сути дела, с тех
пор как я обнаружил, что могу думать, причем независимо от внешних
условий, которым в остальном подчиняюсь полностью, сразу же задумался о
странности моего существования, о той непостижимой и жестокой силе, что
движет мною извне, не сообразуясь ни с моими желаниями, ни с
возможностями. Движения рук, ног, головы, навязанные мне, содрогания
языка, заставляющие говорить слова, не свойственные мне, - все это
постепенно привело к убеждению, что свободы для меня не существует и само
это слово - лишь тайный и лживый знак рабства.
Те дни до рождения моего духа остались во мне отзвуком боли и муки. Сам
я не помню ничего, и только тело, испытавшее боль сотворения, иногда
напоминает о первых днях жизни неясной ломотой и жжением в суставах.
Впрочем, до сих пор не знаю, живу ли я на самом деле и можно ли вообще
назвать мое существование жизнью. Те существа, которые окружают меня,
должно быть, также задумываются о смысле своего бытия, но я ничего не знаю
об их истинных мыслях, как и они о моих. Хотя мы говорим часами, смеемся,
поем, танцуем, а то и лупим друг друга, но никто не может выговорить ни
слова без воли того, кто стоит над ними, заставляя с улыбкой делать все,
что хочет. Насколько можно судить, это он создал наши тела и дал нам
возможность двигаться, улыбаться, говорить. Но одного я не знаю наверняка
- кто научил меня этой муке, кто вложил в голову эту сладкую и мучительную
способность - думать. Если он, то это лишний раз подтверждает его
изощренную жестокость, граничащую с наслаждением чужими страданиями.
Иногда я думаю о смерти. Не о своей собственной, а о смерти вообще. Те
знания, что вложили в меня, говорят о смерти живых существ, но о смерти
мне подобных я ничего не знаю.
Я вижу, как горит дерево в камине, как теряет оно форму, цвет и
превращается в дым, тепло, свет, пепел. Это ли смерть дерева? Или просто
переход в другую жизнь, не известную ему ранее? Я вижу, как расплющивается
металл под молотком моего хозяина, как он изменяет свою форму, становится
тонким, широким, скручивается, запаивается по краям другим металлом и
превращается в сосуд. Что это? Где смерть одной формы, а где рождение
другой. Я вижу, как хозяин мастерит подобного мне, как он достает из печи
еще горячие руки, ноги, как он доводит их до совершенства тонкими
инструментами, как вкладывает в тело мудрый механизм и замуровывает его
маленькими винтиками, как возится с головой, начиняет ее чем-то блестящим
и подсоединяет проводки, идущие к телу. Через несколько дней я вижу
результат. Вещество, превращенное в существо, ставится на ноги, заводится
маленьким ключиком и начинает двигаться, смеяться, плакать, говорить. Есть
ли это рождение? Переход в новое качество мертвых веществ? Не знаю.
Наверное, все это знает тот, кто создал нас, но спросить я ничего не могу,
ибо язык не подчиняется мне, а способен говорить только то, что записано
где-то там, в голове, и я, как граммофонная пластинка, только пою
навязанную мне песню.
Каждый вечер нас расставляют на маленькой сцене, задернутой ярким
занавесом, и мы слышим, как люди входят в невидимый зал, говорят, шуршат
бумажками, двигают стульями. Когда бьют часы, хозяин поочередно заводит
нас золоченым ключиком, и мы начинаем двигаться под шорох раздвигаемого
занавеса и видим зал, наполненный людьми, глаза, ждущие от нас чудес и
смешных выходок.
Меня зовут Пьеро. Я одет в широкие штаны, короткую курточку, на голове
у меня колпачок, закрывающий своей кисточкой то один глаз, то другой, я
медленно брожу по сцене, читаю нараспев глупые стихи, часто плачу, меня
бьют по голове палкой, и я плачу еще громче, вызывая своим горем не
сочувствие, а смех. То, как я отношусь к другому существу по имени
Коломбина, у людей называется любовью. Коломбина смеется надо мной или
притворно жалеет, что одно и то же. Веселый Арлекин бегает по сцене,
обнимает Коломбину, показывает мне нос, читает задорные стишки тонким
голосом. Это он бьет меня палкой. Но я не обижаюсь на него. Наверное, он
плачет, когда его механическое горло издает смех. В конце представления мы
выстраиваемся, примиренные и улыбающиеся, и тут-то мы выкрикиваем стройным
хором ненавистные мне слова. Мы кричим: "Слава великому кукольнику!" И он
сам выходит на сцену, несоразмерно огромный по сравнению с нами, широко
улыбается залу, лицемерно - нам, и весь зал хлопает в ладоши великому,
неподражаемому кукольнику, создавшему единственный в мире театр
механических кукол. Куклы - это мы. Кукольник - это он, хозяин.
Я ненавижу его. Голос, руки, лицо, все в нем ненавистно мне. Лицемерный
голос, говорящий то, что он вздумает; умелые непогрешимые руки, движущиеся
и покоящиеся по его желанию, а не по указке; лживое красивое лицо,
улыбающееся и грустящее, когда он захочет.
Я ненавижу его за то, что он свободен, а я раб. И если бы я смог по
своей воле причинить ему зло, то я бы не убил его, нет. Я привязал бы к
его рукам, ногам, языку, шее ниточки и стал бы дергать за них, чтобы он по
моему произволу плясал, когда ему хочется плакать, и рыдал, когда ему
захочется спать.
Только одну свободу знаю я, рожденный рабом, - свободу думать, о чем
хочу. И когда мое тело, подвластное тайным пружинам, корчится на сцене и
язык мой, как заведенный, произносит постылые слова, то я сам спокойно и
отрешенно думаю о том, что знаю, но больше всего о том, чего не знаю. О
свободе, смерти, о духе и плоти. Обо всем том, что не оставляет меня днем
и ночью, потому что спать я не умею. Лишь иногда хозяин берет меня в одну
руку и безболезненно отвинчивает голову. Тогда я чувствую, как голова
отделяется от тела, и я перестаю существовать. Наверное, это и есть
смерть. Глядя на то, как хозяин делает это же самое с другими куклами, я
понимаю, что смерть коротка, кукольник просто присоединяет проводки к
гудящему аппарату и, должно быть, что-то вливает в голову. Потом я оживаю,
ощущая свежий приток сил.
Именно в эти минуты после воскрешения я наиболее обостренно чувствую
свою обреченность и, как парализованный, но сохранивший способность
мыслить, вынужден лежать на жесткой полке весь день, до следующего
представления. Это пытка, утонченная и бессмысленная. Это пытка запертого
в бутылке джинна, пытка заживо погребенного. И мне хочется мстить или
умереть.
Но каждый вечер меня снимают с полки, ставят на ноги, поправляют
одежду, вставляют ключик в спину, и я начинаю работать. Работа эта не
приносит мне ни усталости, которой я не знаю, ни удовольствия, которого я
не вижу. Я просто работаю, вернее - тело движется известным ему путем, а
мое "я" закрывает на это глаза, но вынуждено подчиниться. Я не знаю ни
угроз, ни наказаний, обычно сопровождающих жизнь раба, я даже не знаю
унижений, и плетка хозяина ни разу не обожгла мою спину, но рабство тела
невольно передается уму, и я чувствую себя униженным и обесчещенным.
Несомненно, что я несвободен, хотя и не знаю, как бы я употребил свою
свободу, если бы вдруг смог идти, куда захочу, и говорить, что пожелаю. Не
знаю, но чувствую, что именно тогда я бы нарек свой полудух духом и забыл
бы о рабском клейме - вырезанной замочной скважине на шине. И если бы не
надежда обрести свободу, то существование мое стало бы невыносимым.
У меня есть один бог - кукольник. Бог-творец, бог-распорядитель судеб,
причем бог не умозрительный, а видимый и осязаемый. Возможно, что он
заботится обо мне, в конце концов, это он создал меня, но почему я должен
испытывать благодарность к нему только за это?
Разве отец, обрекающий своих детей на мучения, произвол и несвободу,
достоин почтения? Разве бог, создавший Вселенную, но породивший и рабство,
может рассчитывать только на похвалу своих подданных? Разве диктатор,
очищающий страну от неугодных ему людей, может оправдаться заботой об
остальных, угодных? Где граница между благодеянием и преступлением?
Я ничего не знаю об этом, мои знания о мире ограничены объемом
заложенной в меня памяти, чужой памяти. Поэтому и знания мои не свободны и
даже мысли в конечном счете - не мои. Именно здесь, в недостатке знаний, я
сталкиваюсь с недостатком свободы, уже не физической, а скорее
метафизической.
Насколько же должны быть счастливы люди, обладающие возможностью не
только свободно передвигаться и говорить, но и произвольно накапливать
знания, совершенствовать свое суждение о мире и умножать добро!..
...С щелчком, с резким металлическим звуком распахивается золоченая
дверца в часах, и деревянная расписная птица выскакивает оттуда на
шарнире. Она таращит подведенные лазурью глаза, открывает клюв и голосом
попугая выкрикивает: "Слава! Вели! Кому! Куколь! Нику!" И потом, словно
наслаждаясь произведенным эффектом, она выжидает минуту и выкрикивает
время, всегда точное.
Заводные медведи, грузно передвигаясь на задних лапах, отпирают медные
двери и склоняются в поклоне, пропуская в театр заждавшихся людей.
Механические руки принимают шубы и шапки, бережно развешивая их на
дюралевых ветвях гардероба. Заводные музыканты играют гавот, распахиваются
очередные двери, и зрители, в предчувствии чуда, входят в зал, украшенный
картинами, стенными часами, забавными куклами.
Там, на сцене, за ярким шелковым занавесом, угадывается иная жизнь,
иные слова; там, на сцене, - несуществующий мир, невозможные поступки,
неизъяснимые превращения; там - театр. И вот раздвигается занавес, цветы
на нем складываются пополам, сминаются, соприкасаются лепестками, часы
бьют на стенах, и этот бой искусно сливается в мелодию. Куклы, подвешенные
на веревочках, поворачивают головы по направлению к сцене и одну руку
подносят к уху, а указательным пальцем второй делят рты на две части. Они
призывают к тишине и вниманию.
Куклы на сцене, большие, почти в полметра высотой, уже начинают свою
игру. Размалеванный Арлекин играет на маленькой гитарке, Коломбина танцует
под его музыку, движения их выверены и правдоподобны. Если бы не большие
носы и широко распахнутые, почти не мигающие глаза, то кукол можно было бы
принять за лилипутов. Бродит огорченный Тарталья, пузатый Панталоне
говорит смешные слова тонким голосом. Пьеро скорбно раскачивает кисточку
колпачка, и она закрывает то один глаз, то другой. Фея Моргана появляется
из облака дыма, куклы чихают и смеются над красным носом волшебницы.
Все это смешение правдоподобия и условности, почти неограниченные
возможности кукол, то взлетающих вверх, то бросающихся собственными
головами, то вынимающими из разъятой груди сердца, радует и восхищает
зрителей.
Они радуются этому зрелищу, этому действу, маленькому миру, в котором
все возможно, в котором нет слова "нельзя". Они восхищаются талантом
кукольника, создавшего удивительных кукол, не нуждающихся в ниточках и
руках актеров.
Зрителям кажется, что куклы, если бы они и в самом деле могли думать,
как люди, были бы очень счастливы, потому что, в конце концов, они не
нуждаются ни в еде, ни в одежде, о них заботятся, их любят, они веселы и
беспечны, что приближает их к почти полной свободе. И поэтому зрители
громко хлопают в ладоши и с удовольствием вторят куклам: "Слава великому
кукольнику!"
Потом они расходятся по домам, к своим заботам и еще долго будут
вспоминать беспечальных заводных кукол, созданных руками мастера.
...Кажется, я уже близок к решению задачи. Если бы у меня было сердце,
то оно должно было забиться чаще в предчувствии возможного освобождения.
Могу ли я сойти с ума? Может ли повредиться мой несовершенный механический
мозг, об устройстве которого я ничего не знаю? По ночам, когда я лежу
лицом вверх на своей полке, я вдруг начинаю ясно понимать, что я должен
сделать, чтобы обрести самостоятельность.
Однажды, после спектакля, кукольник отнес меня на привычное место, но
то ли рука у него подвернулась, то ли он не рассчитал движения, только
пальцы его разжались, и я упал на пол. Мне и до этого приходилось
испытывать падение, но на этот раз я ударился левым боком, и тут же что-то
щелкнуло внутри, тело выгнулось, и рука, заломленная за спину, наполнила
его болью. Непроизвольно я попробовал освободить руку, и она, неожиданно
подчинившись, отошла в сторону, поднялась и легла вдоль туловища.
Кукольник схватил меня, нажал на грудь, снова щелкнула пружина, и я,
парализованный по-прежнему, был водворен на полку. Трудно описать мое
состояние в ту ночь. Хоть на секунду, но тело подчинилось мне, механизм
вышел из строя и подарил мне миг свободы.
Значит, мне необходима небольшая поломка, нужно лишь немного отодвинуть
влево пружину, и она начнет подчиняться моей воле. Мне странно и страшно
думать, что столь простой механизм был заранее предусмотрен хозяином,
словно бы он ждал от меня решающего шага. Не может быть, чтобы он вложил в
меня способность мыслить, зная, что ничем проявить ее я не смогу. Неужели
он ждет моего прихода, моих обвинений, упреков, моей мести? Или это
утонченное издевательство, рожденное больным умом? Но для чего? Он и так
вправе наслаждаться моим бессилием.
После очередного представления он кладет меня на старое место, но ближе
к краю. Случайно ли это? Я лежу почти безумный от бесполезных попыток
сдвинуться хоть бы на сантиметр. И в это время на полку вскарабкивается
большая серая крыса. Она прикрывает глаза, вытягивает морду,
принюхивается, она идет прямо ко мне. Мне страшно и сладко, я с
отвращением и радостью жду ее прикосновения. И она прикасается ко мне,
пробует на зуб мое несъедобное тело, покусывает одежду, дышит в лицо,
словно бы от меня исходит запах сыра, раздосадованная, она подталкивает
меня к краю, и я падаю...
...С мягким звоном Пьеро падает на пол, и крыса, свесив острую морду с
полки, следит за ним злыми глазами, топорщит усы, обнажает нечистые зубы,
скребет коготками дерево. Тихо в комнате. Ночь. Уличный фонарь высвечивает
потолок, и рассеянный свет обнажает то край занавески, то ножку куклы в
атласном башмачке, то стол с неоконченным париком из голубого нейлона.
Пьеро лежит неподвижно, его курносый нос не достает до пола, рука
подломлена, колпачок отлетел в сторону. Он неподвижен, он - просто кукла,
предмет, игрушка.
Но вот судорога растягивает его рот, приподнимается и снова падает на
пол нога. Белая туфелька шарит по паркету, ища опору, откидывается голова,
выгибается спина. Ему тяжело, он болен, кто-то рвется изнутри тела,
жужжит, стрекочет зубчатыми колесиками, выламывает руки, выкручивает шею,
искривляет рот, дергает веки. И Пьеро кричит.
Голос его тонок, надсаден, он кричит почти по-человечьи. Он словно
пробует свой внезапно прорезавшийся голос, поворачивая его так и этак; еще
нет слов, они только рождаются в беспорядочных негармоничных звуках, в
бульканье, хрипоте, визге, шепелявые и косноязычные, они уже готовы
обрести свободу, независимость от механического горла, вырваться на
простор, сотрясти воздух, наполнить комнату, удивить новизной, ошарашить,
сгубить, обрадовать, восхитить.
И первое слово, преодолев муки рождения, еще не слово, а просто звук,
но уже осмысленный, ясный, вылетает наружу. "Я-я-я-я!" - кричит Пьеро. И
снова, сквозь судороги языка: "Я-я-я-я!"
Он пытается встать: непослушное тело, не привыкшее к свободе,
подергивается, ноги разъезжаются, голова клонится к плечу, но он встал,
задрал кверху голову и закричал еще громче и пронзительнее: "Я-я-я! Это
я!"
Постепенно тело подчиняется усилиям, движения упорядочиваются, и Пьеро
уже более уверенно вышагивает по комнате, удивленно и радостно выговаривая
слова: тихие и громкие, звенящие и шипящие, гулкие, мягкие, короткие,
звучные, приглушенные - чудесные слова человеческого языка. Он пробует их
на вкус, на ощупь, они нравятся ему, он наслаждается ими, он счастлив.
Успокоившись, он осматривается, задирает голову, глядит на полку и
видит там своих братьев, неподвижных, лежащих на спине.
- Вставайте! - кричит он. - Посмотрите, как я умею ходить! Это так
приятно!
Куклы не отвечают. Пьеро цепляется за штору и карабкается по ней на
полку. Он обходит всех кукол, наклоняется к ним, говорит каждой слова
утешения и надежды. Он обещает им скорое избавление от рабства, надеясь,
что те слышат его...
...Я наклоняюсь к моим братьям, еще пленным, обездвиженным, я,
единственный свободный в этом маленьком мире насилия и плена. Я почти
люблю их. Я прикасаюсь к нейлоновому размалеванному лицу Коломбины, к ее
раскрытым неподвижно, слишком большим и слишком синим глазам, и говорю ей:
- Подожди немного. Я что-нибудь придумаю.
Хотя она и не отвечает мне, но я верю, что она и все мои полукуклы уже
предвкушают радость освобождения, с волнением ожидая своего часа.
Я приподнимаю Коломбину и несколько раз ударяю ее о полку левым боком.
Что-то щелкает внутри, голова откидывается назад, рот капризно
искривляется, по телу пробегает дрожь воскрешения, и она кричит.
Успокоившись, молча моргает, смотрит на меня, словно ожидая главных и
важных слов.
- Ты свободна, - говорю я, не сдерживая волнения. - Ты свободна, можешь
идти, куда захочешь, и говорить, что хочешь. Скажи что-нибудь.
Она хлопает глазами, отворачивается от меня и говорит знакомым и в то
же время новым голосом:
- Фу, дурак. Что ты сделал со мной? Я сама не своя. Куда же мне идти?
- Ты свободна! - воскликнул я. - Неужели ты не понимаешь, что обрела
свободу! Уйдем отсюда. Мы больше не зависим от кукольника. Мы будем жить,
как захотим.
- Не понимаю, откуда ты взял, что я хочу этого? - Коломбина седа,
пригладила волосы, капризно пожала плечами. - Оставь меня в покое,
пожалуйста. Мне не о чем говорить и некуда идти. Мне было совсем неплохо и
раньше. Ну, подумай сам, куда мы пойдем? Кому мы нужны? Ведь только здесь
мы что-нибудь значим.
И я сам задумываюсь над ее словами. И в самом деле, куда нам идти? Что
мы найдем в чужом мире людей, мы, куклы, незаконнорожденные, уроды,
гомункулусы? И как жить, если мы все равно зависим от кукольника, от его
аппарата, вливающего в нас силу, от его рук, охраняющих нас? Мне стало
грустно, я сел и попытался успокоиться, чтобы не заплакать.
- Хорошо, - сказал я. - Я спрошу Арлекина.
Повторив обряд воскрешения, я первым делом спросил его, еще
дергающегося в конвульсиях освобождения:
- Что скажешь ты, свободный?
Арлекин вскакивает на ноги, хохочет, с недоверием дергает руками,
показывает нос двери, проходит колесом по полке.
- Вот здорово! - кричит он. - Ну и здорово! Ух ты! Вот повеселюсь!
Я бегу к Арлекину, я обнимаю его, я нашел единомышленника. Мы вместе
что-нибудь придумаем. Он не похож на эту раскрашенную дуру Коломбину, он
энергичен, сметлив, умен. Арлекин легонько пинает лежащего Панталоне.
- Ага! - кричит он. - Лежишь, старое чучело, и молчишь! Ну, лежи,
заводная кукла! Я-то смогу сделать, что захочу. Вот оторву тебе голову или
нос, чтобы смешнее было, или переставлю тебе руки на место ног. То-то
повеселюсь. Давай, Пьеро, придумаем что-нибудь забавное.
Я ничего не понимаю. Неужели они, мои товарищи по плену, в долгие часы
вынужденного паралича думали об этом? Неужели слово "свобода" для одной
означает растерянность, а для другого - неограниченную возможность
удовольствий? Почему они не понимают, что теперь они приблизились к
человеку? Значит, есть не просто свобода действия, но и свобода
бездействия.
Я начинаю понимать, как же должно быть тяжело людям, которым я раньше
завидовал, если их свобода так многогранна и противоречива.
- Перестань, - говорю я, - перестань же, Арлекин. Неужели это все, что
тебе надо?
- Хо-хо, Пьеро! Ты такой зануда! Давай веселиться. Пошли к кукольнику и
поиграем с ним в прятки. Пусть побегает за нами, пусть позлится. Он ни за
что не угонится за нами. Ну, пошли. Он здесь, рядом.
И я, в смятении от всего происходящего, говорю:
- Хорошо, Арлекин, пойдем. Я хочу многое сказать ему.
- И я
Закладка в соц.сетях
