Жанр: Научная фантастика
Технонекрофил
Елена Клещенко
Технонекрофил
Леониду Ашкинази
ОН ВСЕГДА ПОЯВЛЯЛСЯ РОВНО В ОДИННАДЦАТЬ. ДЛИТЕЛЬная работа в "ящике"
способствует выработке условных рефлексов. Ровно час на дорогу плюс десять
запасных минут на сволочные штучки автобуса; полчаса па дела и светскую
беседу с побочным начальством; сорок пять минут на обратную дорогу - и ровно
без минуты одиннадцать двинуть плечом в железную дверь, удерживаемую
атлетической "тараканьей ногой", и сбежать по пяти ступенькам в полуподвал,
где размещалась редакция.
Нет, мы не хотим сказать ничего плохого про остальных сотрудников
"ТВ-Видео-Текник-Ревью". Они не были разгильдяями, ибо не может быть
разгильдяем тот, кто в Москве 2002 года зарабатывает на жизнь любимым делом.
Но этот невероятный фокус - "ровно-в-одиннадцать-на-месте" - с такой
потрясающей воспроизводимостью получался только у Сани...
Впрочем, кому Саня, кому Александр, а кому и Александр Владимирович.
Последнее было бы вернее всего: большинству коллег он годился если не в
отцы, то в дядюшки. Однако при знакомстве он представлялся исключительно
Саней, передвигался быстрой рысью или галопом, лишь в очень присутственных
местах переходя на шаг, а нагрудный карман его рубахи из линялого денима
всегда оттопыривал плейер. Так что все здесь без особой неловкости
обращались к нему просто по имени.
- Сань, я вам лампы принесла, - сказала завредакцией, прикрыв ладошкой
телефонную трубку. - Да-да, слушаю вас...
Все знали о его хобби - коллекционировании радиоламп, и к жукам в чужой
голове относились уважительно. Посмеивались, но не удивлялись. Кто-то любит
автомобили, кто-то без ума от всего плоского и суперплоского, а кто-то
прется от радиоламп. Нормально. Ничем не хуже собирания спичечных коробков и
консервных ножей.
Он поставил сумку, сложил ровной стопкой листы корректур на своем столе.
В чайной комнате трепались бильд-редактор с обозревателем.
- ...А я ему говорю - ты купил кинескоп без ушей. Это была такая корка
у нас в КБ. Отдел дизайна разработал новый корпус - низенький, плоский, весь
из себя такой... Пошла сборка, оп-па - кинескоп не лезет. Уши мешают, ну,
те, за которые его носят. Цех - ё-моё. Мы им - пилите уши. Они и спилили,
конечно. Вся партия вышла с кинескопами без ушей. Гы-гы.
- Люди! Саперави от двадцать третьего числа пить НЕЛЬЗЯ!
- Типа того. Нет, они работали нормально, но когда кинескоп
кердыкнется - а они кердыкались! - заменить его было невозможно. Никакой
сервисмен тебе уши пилить не станет.
- Я тебя понял. Это ты к тому, что детали, идущие под замену, должны
быть заменяемы.
- Золотые слова! - воскликнул Саня, наливая кипятку в стакан с
пакетиком "Липтона".
Золотые слова. Детали должны быть заменяемы. Много тебе будет проку от
самого навороченного девайса, с самыми что ни на есть идеальными параметрами
эксплуатации, если этот девайс выберет неподходящий момент и, но выражению
коллеги Виктора, кердыкнется, да так, что ты не сможешь его починить? Утешит
тебя тот факт, что вероятность отказа составляла десятые доли процента? Вряд
ли.
- Да, хорошо. Спасибо. Всего доброго, - в третий раз произнесла
завредакцией и с грохотом опустила трубку на рычаг. - Ух! Вот, Саня,
держите. Папа с работы вынес, ему велели шкаф освободить.
- Настенька, спасибо, - сказал он, отодвигая чай и корректуры, - о,
какая прелесть.
- Семеныч прикармливает в журнале извращенцев, - сказал Витька. - Саня,
вы знаете, что такое технонекрофилия?
- Отстаньте от Александра, - сказала Настя, - он строит подпольную
радиостанцию.
- Настенька, спасибо еще раз, - галантно сказал он. Ничего нового и
особо нужного в свертке не было, но запас карман не тянет. -
Технонекрофилия - патологическое пристрастие к неработающей технике. В моей
коллекции все только работающее.
- Вот еще, - Настя вытащила из сумочки две большие стеклянные, - я их
боялась побить.
- Какая прелесть, - машинально повторил он. - Спасибо, Настя.
Радости не было. Он думал, что когда (если) найдет эту штуку на
радиорынке или в чьем-нибудь ненужном хламе, то от счастья будет прыгать до
потолка, петь во весь голос; даже начинал напевать про себя, представляя,
как это случится... Но теперь он испугался. Откладывать больше нет повода.
- К нам сегодня приходил
Некропедозоофил -
Мертвых маленьких зверюшек
Он с собою приносил, -
продекламировал Витька.
- Ты, некрозоофил, свои триста строк про дивиди мне принес? - ласково
поинтересовалась Настя.
- Э-э, Настюш...
- Не принес.
- Насть, я знаю, что я негодяй. Я исправлюсь.
- Ты последний негодяй, - уточнила Настя. - Все уже сдали, ты один
остался.
- Как все? А Серега?
- Лебедев предпоследний, - Настя сверилась со своим кондуитом, - вчера
вечером сдал. А макет уходит сегодня в семь.
- Так я сейчас! Минутное дело! - Виктор испарился.
- А в самом деле, Сань, что ты с ними делаешь? - спросил
бильд-редактор, выбивая трубку.
- Они красивые, - ответил он. - И светятся в процессе эксплуатации. Ты
должен помнить.
Святая правда. Они светились. И весь агрегат сиял, будто новогодняя
елка. Теперь наконец-то готовый к работе.
Девочка Настя ошиблась совсем немного. Устройство, которое он собирал
пять лет, не было подпольной радиостанцией. Собственно, принцип действия был
таков, что он даже сам с собой не употреблял названия, отражающего
назначение. Перед самим собой тоже не хочется выглядеть идиотом. Мысленно он
называл это просто "прибором". Шкаф, набитый высокотехнологичным стеклом и
проводочками, приютился на чердаке старого Дома культуры, где он вел
компьютерный кружок (то есть разговаривал с тремя толковыми
десятиклассниками, пока остальные балбесы играли в игрушки). Добрейшую
директрису ДК нисколько не волновало, что "прибор" не похож ни на компьютер,
ни на радиоприемник.
Неужели это возможно? Что ж, если у тебя высшее физическое образование и
многолетний опыт работы с аппаратурой; если эта работа становилась твоим
единственным занятием, когда твоя научная деятельность прерывалась по
причинам, от тебя не зависящим; если у тебя тысяча и один приятель, и все
они осведомлены о твоем экзотическом хобби и всегда рады оказать бесплатную
услугу хорошему человеку; если большинство приятелей работает в разного рода
"ящиках", шарагах и конторах, а их начальники не принимают всерьез ламповую
технику и готовы чохом списать все сделанное тридцать лет назад; если вообще
никто не принимает всерьез всю эту хрупкую и громоздкую рухлядь и мало кто
представляет себе ее возможности, тогда как в специальных областях ее до сих
пор не заменили микросхемы, и лампу, исходно предназначенную для
стабилизации напряжения, можно использовать в усилителе звука, а из
допотопного гетеродина сделать волновой психостимулятор... Если, если,
если... что тогда?
Он жил одиноко - не только в том смысле, что один в двухкомнатной
квартире и без постоянной подруги. Ни с кем из многочисленных приятелей он
не обсуждал свою затею, потому что не было никого - во всяком случае, среди
живых знакомых, - с кем стоило об этом говорить. Некому, следовательно, было
критиковать, насмехаться, ужасаться и ободрять. Приходилось самому
спрашивать себя: а не спятил ли ты, дружище? - и самому себе доказывать, что
ошибиться не стыдно, а стыдно отказаться от безумного эксперимента только
ради того, чтобы пополнить ряды нормальных людей, тем более что в случае
неудачи он не теряет ровно ничего, ведь ни одна душа не узнает, какого он
свалял дурака. Он уже так устал от этой шизофренической полемики, что вообще
перестал оценивать реальность своей затеи, а только повторял сам себе, что
исполнение задуманного откладывать столь же бесполезно, как и визит к
стоматологу.
Одежду он приготовил давно, когда еще не было никаких оснований считать,
что она в самом деле понадобится. Кеды с оптовки, клетчатая красно-бурая
ковбойка, джинсы из города Иванова. Он снял часы, выложил на стол паспорт,
бумажник, редакционное удостоверение, записную книжку, мобильник,
калькулятор, ключи и платок. Переоделся и рассовал по карманам все
необходимые предметы: другой паспорт, несколько сложенных листков бумаги в
клеточку, платок, три гелевые ручки, горсть монет и пачку презервативов. Он
знал, что с собой удастся пронести только легкие вещи и только вплотную к
телу. Набрал на калькуляторе несколько чисел, перемножил, записал результат
на бумажку. Все вещи со стола сложил в плотный полиэтиленовый пакет,
аккуратно свернул его и задвинул в щель между стеной и лакированной
деревянной панелью, прикрывающей батарею центрального отопления. Нормальную
одежду - джинсы "райфл", рубаху и кожаные туфли - вместе с сумкой убрал в
пустой шкаф. Как будто всё...
Писать прощальные письма было опять же некому. Оставалось набрать число,
допустимую ошибку и залезть в кабину. Точнее, в кабинку. Когда-то один
деловой человек собирался устроить в подвале ДК не то оздоровительный
комплекс, не то фитнес-центр, но пришел черный август, и деловой исчез, не
заплатив за аренду и бросив на произвол судьбы все оборудование, которое
успел завезти в подвал. Договориться с директрисой и получить в личное
пользование кабинку от солярия - плевое дело для человека, который родился и
вырос при социалистическом строе. Кабинка шикарная, круглый матово-сквозящий
цилиндр со сдвижными дверями. Любой дизайнер малобюджетного фильма отдал бы
полжизни.
А вот кнопка была совершенно не помпезная - черная, прямоугольная и
щербатая. Как в лифте. Может, поэтому он каждый раз подсознательно ждал, что
пол уйдет из-под ног. Или, наоборот, толкнет вверх - ведь здание могло
просесть... Но ничего не произошло.
Ну вот, так я и знал, ничего не получилось, видимо, из-за того, о чем я
думал с самого начала, напряжения не хватило, шиш, как сказал бы Виктор, вот
и завершилась эта дурацкая эпопея, - бормотал он, возясь с засовом. Наконец
дверца открылась - и тут-то пол ушел из-под ног.
Деревянные панели исчезли, стены были выкрашены в зеленый цвет. На
черном от гнили паркете поблескивала лужа. За оконным стеклом возникло
густое переплетение веток, застящих бледное утреннее небо. В сыром воздухе
чуть заметно пахло горелым.
Значит, получилось. И надо срочно соображать, что к чему.
Пока все совпадало. Липа за окном, лужи на полу - все так, как он
помнил. Он второй год занимался здесь в кружке школьников-радиолюбителей, и
весной в этой комнате, соседней с ними, потекла труба, после чего хоровой
кружок стал собираться этажом выше, а это помещение оставалось пустым.
Ремонт начали летом.
Не так. Хоровой кружок собирается этажом выше, а это помещение стоит
пустое. Ремонт начнут позже. И к этому моменту он должен отсюда убраться.
К дому напротив подъехала светлая "Волга". Первая модель: лупоглазая, с
покатым капотом и никелированной решетчатой мордой. Посигналила,
остановилась. Щелкнул замок правой двери; женщина, не дожидаясь помощи
кавалера, ступила на тротуар, одернула юбку в мелкую черно-белую клеточку.
- Д-да, - сказал он вслух, чуть заикаясь, - промозглая сырость вызывала
дрожь, - пози-тронных... эмиттеров мне здесь не достать. И не надо.
Он вытащил из кармана листок в клеточку, ручку и повернулся к прибору.
Первым делом надо было определить, откуда запах.
Все оказалось не слишком страшно: сгорели четыре лампы, и то не из самых
дефицитных. Он надеялся, что ему хватит денег. Было не особенно сложно
раздобыть монеты, имевшие хождение в 1965 году. Ему предлагали и бумажные
деньги, но он не решился. Во-первых, эти трешки и червонцы выглядели бы
здесь подозрительно потрепанными, во-вторых, купюра, как и человек, попадая
в прошлое, имеет шансы встретиться с самой собой - более новой купюрой с тем
же номером: хоть и маленький, а все-таки лишний риск. Куда как надежнее было
прикупить рубли, три монеты за доллар.
Коллекционеры не любопытствовали, чем ему плохи совершенно такие же
рубли более поздних годов выпуска. Если у человека патологическая страсть к
простым советским монетам 1965 года, это его право: у каждого, как уже
отмечалось, свое хобби. Попросить, что ли, какую-нибудь добрую киоскершу или
кассиршу обменять обычный рубль на юбилейный, в честь 20-летия Победы, и
отвезти этим ребятам в качестве большого спасибо?..
А вот порадовать здешних нумизматов ответным подарком вряд ли возможно.
Он хмыкнул при мысли о том, как бы отреагировал продавец в "Радиотоварах",
получив от покупателя монету с надписью "5 рублей" на реверсе и двуглавым
крылатым ананасом - на аверсе... Такого эксперимента ставить не следовало.
Тем более, что в своем паспорте он не был полностью уверен. Не мог же он
сказать торговцу с рынка, что ностальгический документ ему нужен не
баловства ради, а для использования по прямому назначению - удостоверять
личность.
Но разве коренные обитатели этого пространства-времени приобретают
нужные им предметы исключительно официальным путем? И только за деньги?
Как и положено настоящему разведчику, он просидел пару часов в уборной,
пока Дом культуры не заполнился народом, - чтобы не привлечь внимания
вахтера. В холле глянул на щит с газетами: да, спасибо, кажется, не
промазал - год 1965, май. Значит, в запасе несколько недель или даже месяц.
Теоретически время есть. Практически же - без крыши над головой и с
сомнительными документами лучше здесь не задерживаться. Так что
поторапливайся.
Он пошел вниз по улице, к метро, стараясь контролировать выражение лица.
Спокойствие, только спокойствие... Не таращить глаза на встречных прохожих,
не замедлять шага. Обычных людей не видал? Пожилой работяга с кудрявым
чубом, торчащим вперед, с бутылкой кефира в руке; круглолицая пионерка -
русые косы из-под малиновой, шитой золотом тюбетейки; красавец-мужчина -
шкиперская бородка и очки в черной оправе; девушка, удивительно похожая на
молодую Пьеху - только не смотреть в упор, не задерживать взгляда.
Местность была знакома. По этой улице он ходил ежедневно тридцать лет
подряд, и позднее часто бывал тут. Оказалось, улицы - как люди: меняются
незаметно и постепенно, но сравнивая лицо "тогда" и "теперь", и не поверишь,
что видишь одну и ту же персону. Эта улица и та, по которой он недавно
возращался из редакции "ТВ-Видео-Текник-Ревыо"... Как будто одинокая женщина
средних лет, бедная, но честная, вселилась в квартиру, из которой съехала
безалаберная богемная девка. И как будто обе они - твои родственницы или
подруги. Тебя умиляет порядок и уют, и в то же время жаль сумасшедших
граффити на стенах, музыкального центра, двухметрового постера с лысым
Витасом и двуспального матраса на полу... И нельзя давать волю эмоциям, что
бы ты ни увидел. Милиционеры с усталыми добрыми глазами, в белых летних
фуражках - они тут как тут, они бдят.
В киоске "Союзпечати", прилавок которого показался ему чересчур бледным,
с одинокими цветными пятнами "Огонька" и "Крокодила", он купил "Известия" -
газетный лист пригодится завернуть добычу, к тому же человек с газетой
больше похож на "своего". Можно заодно ознакомиться с последними новостями.
"Крупная победа советской науки" - на четверть полосы фотография обратной
стороны Луны. Мельче: "Заботы хлопкоробов", "Вести с полей", и справа от
Луны - "Зверская расправа расистов". Что из этого попало бы на первую полосу
сейчас... то есть тогда... словом, через сорок лет? "Крупная победа
российской науки"? "Заботы хлопкоробов" - заботы не наши. "Вести с полей" -
такой заголовок возможен, но, скорее всего, был бы снабжен подзаголовком. А
драки нью-йоркских чернокожих с белой шпаной на первую полосу точно не
потянули бы. Мало нам проблем на собственной территории?..
Надо было пройти мимо краснокирпичного пятиэтажного здания школы. Где-то
в этом здании сейчас находился Саня Борисов пятнадцати лет отроду... листал
в парте Ефремова и тут же поднимал честные глаза на указку Маргаритищи...
или, может, сегодня он замотал первый урок и сидел на чердаке другого дома,
серого, в глубине квартала, над книжкой, ловушкой для голубей или
усовершенствованным радиоприемником собственной конструкции... Факт не
ужасал, но и встречаться с Саней-младшим не хотелось. С бестолковым
сопляком, который ни черта не понимал в происходящем, половины не знал или
не замечал, а другую половину интерпретировал неправильно.
Нет, никакой ностальгии. Никаких сантиментов. Более того - ему следовало
бы сразу позвонить по телефону из старой записной книжки, не тянуть с этим,
но он торопился в институт. Не мог он ни о чем думать, пока прибор
неисправен. Не хватало еще здесь застрять! В пятнадцать лет ему тут,
помнится, нравилось, но теперь... елы-палы, одно дело - мальчишка, у
которого вся жизнь впереди, который твердо уверен, что будет жить при
коммунизме, и, действительно, доживет до недокапиталистической демократии, и
другое дело - взрослый дядька, который точно знает - помнит! - что
оставшиеся годы пройдут при развитом социализме. Да будь даже у него самый
что ни на есть подлинный, молоткастый и серпастый паспорт, только
представить себе - без компьютеров, с машинкой "Эрика"; без книжных ярмарок
и Интернета; с производственными романами и дефицитными изданиями за
макулатуру; без плейера, с радиоточками в каждой комнате; "без секса", но с
собраниями трудового коллектива - и так до конца... Нет уж, спасибо!
В институте, само собой, была проходная, но была также дыра в заборе и
служебный вход. Через год Саня-маленький будет лазить сюда в гости к
двоюродному брату, поклоняться электронной счетной машине и слушать
разговоры небожителей. А еще через десять лет, после того как оттрубит по
распределению, наконец-то попадет в штат. Но это будет совсем другая
история.
Вот здесь он наконец-то ощутил ностальгический трепет. Знакомый до боли
дырчатый камень подоконников, гулкий коридор, родной запах лабораторного
корпуса и даже сальная вонь из столовой в цокольном этаже. В курилке ему
пришлось присесть. Все вместе так шарахнуло, что когда по лестнице сбежал
Туманян и безразлично скользнул по нему взглядом - для Сани-маленького один
из небожителей, для него-теперешнего - смешной чернявый парень с торчащими
ушами, ничем не похожий на будущего академика, - даже это ничего не
добавило.
Так никуда идти нельзя. Нужно успокоиться.
Он поднял с полу сломанную сигарету. Обычное дело - человек в курилке
перед началом рабочего дня. Сейчас покурит и пойдет на место...
- Вам прикурить?
Веселый молодой голос, очки в массивной черной оправе, как у давешнего
прохожего. Нет, к счастью, не были знакомы. Он не курил давно, но чего не
сделаешь ради конспирации. Очкастый был не один, а с приятелем, очень
похожим, но без очков и без сигареты.
- Слушай дальше! - сказал приятель и раскрыл книжку, обернутую в
распечатку с перфорированным краем. - "Постепенно, видимо, от утомления,
речь его приобретала все более явственный кошачий акцент. "А в поли, поли, -
пел он, - сам плужок ходэ, а... мнэ-э... а... мнэ-а-а-у!... а за тым плужком
сам... мья-а-у-а-у!... сам господь ходэ или бродэ?.."
Очкастый хохотал так, что пепел сыпался мимо консервной баночки. Чтец
тоже давился смехом. Но сигарета закончилась раньше, чем глава. "Ладно,
идем. Я тебе потом ее дам". - "Когда?" - "Потом!" - со значением сказал
обладатель книги.
Народу становилось все больше, сотрудники института один за другим с
топотом сбегали по лестнице - многим, видимо, с утра пораньше занадобился
отдел ТО. Что было не так, как в его времени? Интерьер почти не изменился,
мода в этом здании - тоже: белые халаты, да и брюки с рубахами, кажется, в
2002-м донашивали все те же... Возраст, конечно. Чуть ли не каждому, кто
пробегал мимо, можно было дать около тридцати. Именно они потом станут
зубрами и старперами, и при них в полупустом здании будет копошиться мелкий
и крупный молодняк, студентики и аспиранты, рассылающие анкеты и
куррикулюм-витэ по Страсбургам и Массачусетсам, тридцатилетних же и
сорокалетних почти не будет. Да, возраст. И бодрая суета вокруг.
Конференция, что ли, подумал он, или чей-то юбилей? И тут же вспомнил, что
так было всегда - каждый день. Полно народу, очереди в каждой из четырех
столовых, борьба за рабочее пространство в лаборатории...
На него с любопытством глянула молодая особа - лет двадцать пять, без
макияжа, на затылке сооружен начес. Узнала? Каким образом?..
- Вам плохо?
- Мне? Нет-нет. Просто задумался. Один момент... - Он запустил пальцы в
карман ковбойки - хоть бы был здесь... Ага, вот: квадратик стикера с
котенком. - Вот. Это для вас из одной далекой страны.
- Ой, спасибо. У вас пуговица на рубашке оторвалась!
Хихикнула и убежала.
Спасибо, сказал он ей вслед. Девчонка такая веселая. Влюбилась,
наверное. И ребята с книжкой тоже, и Туманян... У нас такие довольные
физиономии бывают только на фуршетах... "Скажу, что ты кретин. - Почему? -
Где у тебя тут турбуленция?.. - Стой, стой... - Нет у тебя турбуленции. Вот
я и говорю: кре..." - собеседники скрылись за дверью в коридоре. Да-а. А
второй-то не обиделся. Ничто, как говорится, не слишком: ни радость, ни
откровенность, ни критика. Не принята была политкорректность, и дурака
называли дураком, а не представителем интеллектуального большинства... Я-то
думал, это аберрации памяти - что прошедшее время представляется много
радостней настоящего.
Глупо выходит. Ведь это же мой институт, и я теперь чужой на этом
празднике жизни. Чужой среди своих. Этот мир меня больше не примет.
...А собственно, почему нет? Можно симулировать потерю памяти. Как это
делается - просветился в свое время. Ну не съедят же меня! Положат в
больницу, накачают уколами... пусть: даже если я буду рассказывать чистую
правду, примут за бред. Если честно перескажу им события последних двух-трех
лет своей жизни, даже самый патологически бдительный сотрудник органов в
такое не поверит. В дурку можно загреметь? Да вряд ли. Просплюсь от укола и
продемонстрирую полную ремиссию: простой советский человек, знать не знаю
никаких российских президентов, никаких депутатов от компартии в нижней
палате Думы, никаких персональных вычислительных машин и отношусь к
подобному бреду критически. Пускай сочинят мне биографию, оформят документы.
Устроюсь работать, получу диплом на вечернем или сдам экстерном, если сейчас
это практикуется. Сюда, ясное дело, с перерывом в биографии не возьмут, но,
скажем, в Крольчатник... Да хоть обозревателем в "Науку и мысль", хоть
тушкой, хоть чучелком, но здесь! Среди своих!
Вдруг он понял, что обдумывает это на полном серьезе.
Все-таки спятил. Влияние хроноперехода на нейронный метаболизм... Нет,
ну чем черт не шутит? Сейчас же уйти, сделать то, зачем приехал, а потом -
взять ломик и несколькими ударами обезвредить дивное творение гениального
механика. А можно и без ломика и без лишнего пафоса - как-никак, жалко
коллекцию, просто по-тихому демонтировать, а потом уже идти сдаваться,
звонить по 02 и 03. Ну и что, что работать без компьютеров; намучаюсь с
черновиками, отвык уже "печатать", а не "набирать", от машинки руки будут
болеть - наплевать. Вот если историю партии снова придется учить, это хуже.
Да, может, и не заставят: кому это надо - насиловать датами съездов слегка
ненормального пожилого студента-вечерника, сдавал бы физику с математиками,
и ладно. В крайнем случае приду с коробкой конфет... или нет, это
практиковалось позже. В общем, прорвемся.
Пойду работать. Запишусь в турклуб, поеду в Крым. Заведу новых друзей...
Споры на кухнях, и о чем бы ни зашла речь - о политике, о литературе или
науке, об атеизме - ты принужден помалкивать и неопределенно улыбаться,
вечно в роли взрослого среди детей. И в лаборатории - ты, техник или
лаборант, вносишь посильный вклад в решение проблемы, решенной двадцать лет
назад. Удастся тебе разделить энтузиазм окружающих?.. Нет, все-таки - нет.
Видно, прав зануда грек: в одну и ту же реку не войти дважды. Либо река
высохнет, либо что-нибудь в нее сольют, либо врачи запретят плавать.
Он бросил сигарету в урну и встал. Приступ ностальгии благополучно
прошел, а время не ждало.
- Прошу прощения, могу я видеть Арнольда?
- Арнольда? Можете. Темка, а Темка! К тебе!
Из недр технического отдела явился... Да, вот когда понадобились
нечеловеческие усилия, чтобы сохранить пристойное выражение лица. Во-первых,
Арнольд-Арнольдик (в детстве Артем) запомнился совсем не таким. Работник он
был классный, но когда система принуждает менять работу на спирт, работа
кончается быстрее. Но сейчас из-за шкафа вышел не пропитой дядя, а стильный
молодой человек. Во-вторых и в главных, брючки-клеши и башмачки-копытца в
2002 году носили, как правило, юные худенькие девушки, и, по мнению
хронопришельца, этот наряд не гармонировал с толстыми сине-выбритыми щеками
товарища инженера.
Стараясь не разглядывать Арнольдовы клеши и не скалить зубы, он принялся
врат
...Закладка в соц.сетях
