Рассказы

Александр КАЗАНЦЕВ
Рассказы:
Блестящий проигрыш.
ВЗРЫВ.
ГОВОРЯЩИЙ ХОЛСТ.
ДАР КАИССЫ.
КЛИН КЛИНОМ.
КОЛОДЕЦ ЛОТОСА.
КУСОК ШЛАКА.
Подвиг зрелости.
Посадка.
РОКОВАЯ МИНА.
Тринадцатый Подвиг Геракла.
Александр Казанцев
Блестящий проигрыш
Рассказ

---

Книга: "Мир приключений". Сборник прикл. и фант. повестей и рассказов
Издательство "Детская литература", Москва, 1983
Оформление В.Колтунова
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 7 февраля 2002 года

---

Творчество старейшего советского фантаста А.П.Казанцева многогранно: он
пишет романы и повести, рассказы и стихи. В 1981 году ему была присуждена
премия по научной фантастике "Аэлита", учрежденная Союзом писателей РСФСР и
журналом "Уральский следопыт".
Александр Петрович - международный мастер по шахматной композиции.
Новый его рассказ "Блестящий проигрыш" может быть отнесен к жанру
приключений: это - приключение мысли. Шахматисты увидят в рассказе красоту и
изящество этюда, над созданием которого автор трудился около двух десятков
лет. Читатели, далекие от шахмат, познакомятся с новой гранью таланта
А.П.Казанцева.
Тогда еще не был построен Центральный Дом литераторов. Клуб писателей
помещался в старинном особняке на улице Воровского, рядом с домом Союза
писателей, где поселил когда-то великий Толстой семью графа Ростова в "Войне
и мире".
Матч шахматистов "Писатели - ученые", организованный Клубом писателей и
московским Домом ученых, должен был состояться в нижней гостиной с камином,
примыкавшей к большому дубовому залу с винтовой лестницей на антресоли. С
нее якобы свалился подвыпивший император Александр III. Ныне это -
ресторанный зал Центрального Дома литераторов.
Матч состоялся на десяти досках. В ту пору я не считался еще ни
мастером, ни тем более международным мастером, но играл, быть может,
сильнее, чем теперь, когда этими почетными званиями награжден за этюдную
композицию.
Меня посадили на третью доску. На первой честь литераторов защищал
капитан команды А.А., полный тезка великого Алехина, "человек
неожиданностей". Он считался неукротимым игроком в блиц, обладал
феноменальной памятью, знал, когда и в каком турнире какое место занял любой
его участник. И любил сверкать острословием и знанием необыкновенных событий
из шахматной и не только шахматной жизни. Это о нем, ходячем энциклопедисте,
кажется, сам Виктор Борисович Шкловский говорил, что, ежели А.А. чего-нибудь
не знает, надо послать за слесарем. Слыл А.А. большим чудаком и словно
ставил своей целью удивлять людей. Так, спустя несколько лет после матча, о
котором пойдет речь, он удивил, более того, поразил и ошеломил работников
Мосгаза, потребовав отключения своей холостяцкой квартиры в многоэтажном
доме близ Смоленской площади от газа... Оказалось, что выполнить такое
несуразное требование куда труднее, чем газифицировать новостройку.
Потребовались несчетные согласования, разрешения, резолюции... И только
упрямая настойчивость нашего шахматного Капитана позволила ему настоять на
своем праве жить в Москве без газа!
Эта настойчивость и способность удивлять, несомненно, помогали его
шахматным успехам. Проигрывать он не любил и всякий раз удивлялся этому сам.
К шахматам он относился прежде всего как к спорту. "Очко любой ценой!"
- вот его девиз. Правило "пьес туше, пьес жуе" он почитал в шахматах
основным, чем часто огорчал нашего шахматиста-Поэта, игравшего на десятой
доске, который обычно просил у Капитана ход обратно, но слышал неумолимое
"Тронул пешку - бей!". Играл же Поэт скверно, но самозабвенно. Уже пожилой в
то время, высокий, грузноватый и совсем седой, он обладал неистощимым юмором
и был всеобщим любимцем, расточая шуточные стишки и эпиграммы по любому
поводу. Это он поддразнивал в двадцатых годах Маяковского в споре с поэтом
Атуевым - "Ату его, Атуева!"
Особенно сильных шахматистов среди нашей команды не было, и наибольшей
известностью в шахматном мире пользовался писатель Абрам Соломонович Гурвич.

Ныне он признанный классик шахматного этюда, разработавший его эстетику.
Тогда же, после перенесенной болезни, ограничившей его подвижность, играть
он не стал, а пристроился у моей доски, как собрат по этюдам, наблюдателем.
Когда он был здоров, то прославился не только как первый театральный критик,
гроза драматургов и режиссеров, но и как непревзойденный бильярдист. Помню
рассказы о нем Константина Георгиевича Паустовского, обучавшего меня не
только писательской, но и бильярдной премудрости. Гурвич, оказывается, мог
кончить бильярдную партию (американку) "с одного кия"... То есть не давая
партнеру даже хоть раз ударить по шару. Разумеется, в том случае, когда
первый удар был за ним.
Первый удар на моей доске был не за мной. Моим противником оказался
стройный инженер-полковник, который, в отличие от меня, уже снявшего
полковничьи погоны, явился к нам вместе с профессорами и доцентами в полной
военной форме. Я удивился, что полковник играет за Дом ученых, когда война
уже кончилась. Его фамилия ничего мне не сказала. Он крепко, по-мужски, до
боли в моей кисти пожал мне руку и уселся за белые фигуры. Молодое лицо
оттенялось совершенно седыми волосами. А ему едва ли стукнуло сорок лет!
Много позже я узнал, что это ему, незадолго до войны закончившему курс
Института тонкой химической технологии, за его студенческую дипломную работу
присвоили не только звание инженера, но и ученую степень кандидата
химических наук! Его ждала блестящая научная будущность! А шахматная?..
Партия наша складывалась своеобразно. Короли взаимно вторглись в
пределы противника, белые ради этого даже пожертвовали пешку, которая,
однако, не сулила мне каких-либо шансов. Наш Капитан выиграл, вызвав
примененным дебютом удивление партнера. Его примеру последовали еще три
наших писателя, двое сделали ничьи. Поэт, конечно же, проиграл, потому что
брать ходы обратно в матче не полагалось. Правда, он нашел иное оправдание
своему поражению, заявив, что его погубила слишком красивая девушка,
стоявшая за спиной у противника и наблюдавшая за игрой.
Это была моя молодая жена, с которой я не успел познакомить Поэта.
Кстати говоря, она совсем не знала шахмат.
Великолепный седовласый Поэт поднялся во весь свой могучий рост и
протянул руку выигравшему у него старичку:
- Поздравляю от души,
Приготовьте беляши!
И добавил:
- Страсть как их люблю.
Непременно приду!
Вместе со своим противником и девушкой, погубившей его "смертную (в
отличие от бессмертной андерсоновской) партию", Поэт перекочевал к моей
доске, где борьба должна была решить исход матча, ибо после окончания девяти
партий литераторы вели в счете с преимуществом в одно очко.
Я слышал, как за моей спиной наш Капитан А.А. громко рассуждал о
великом искусстве незабвенного Капабланки делать ничьи, угрожая тем самым
самому существованию шахмат. Капитан старался, чтобы я услышал его и понял,
что обязан сделать ничью любой ценой.
Впрочем, положение на доске, пожалуй, было равное, несмотря на
недостачу белой пешки. (Диаграмма 1.) Во всяком случае, мне беспокоиться,
казалось бы, не приходилось.
Белые сыграли: 37.Ке1, напав на мою ладью и грозя вторжением своей
ладьи на е2. Легко убедиться, что шах ладьей 37.Ле1+ вел просто к потере
пешки g2 и давал мало шансов на продолжение атаки. Ходом коня мой противник
и защищал (по крайней мере от короля) пешку g2 и вселял надежды на
многообещающую атаку. Спокойной игрой свести эти шансы к нулю, вероятно, не
составило бы труда. Скажем: 37...Ле3 и на 38.Фb1 Фd1 39.Ф:f5 Ф:е1 40.Л:е3
Ф:е3 41.Ф:d5 g4+ 42.Kph5 gh 43.gh Ф:h3 - ничья!
Все это я рассчитал, времени до контроля у меня было достаточно (в
отличие от моего противника!), но... Вариант показался и длинным и скучным.
К тому же рядом со мной сидел художник шахмат Гурвич, а напротив стояла,
смотря не столько на доску, сколько на меня, вызывая мой ответный взгляд
влюбленного, "слишком красивая", по словам Поэта, "девушка" - моя молодая
жена. И мне захотелось покрасоваться перед ней и блеснуть замашками
этюдиста. Пусть, в отличие от Гурвича, она не поймет отражения своей красоты
на шахматной доске, но, быть может, услышит восторженные восклицания
окружающих! У партнера на часах ожил флажок. И я сделал безумный цейтнотный
ход - пожертвовал "на ровном месте" ладью! Все ахнули.
37...Лh3+.
Противник мой вздрогнул. Ход был неожиданным. Флажок на его часах
грозно поднимался, а он думал...
План мой, как мне казалось, был ярок и верен: оживить черную пешку g5,
с темпом перебросить ее на h3, откуда она будет стремиться превратиться в
ферзя на h1!

Молодой полковник с седой головой взглянул на часы и нерешительно взял
ладью пешкой - 38.gh.
Собственно, ничего другого ему и не оставалось. И совершенно напрасно
возвышавшийся над зрителями наш Поэт внятно, с расстановкой по слогам
произнес:
- Не вижу здесь лад я,
Коль гибнет так ладья!
Я взглянул на Гурвича. Он был непроницаем, но мне показалось, что он
укоризненно качнул головой.
Я не давал опомниться загнанному в цейтнот противнику.
Вот позиция, стоявшая тогда на доске. Ход черных. (Диаграмма 2.) Но
есть ли у белых выигрыш? Неужели моему дерзкому плану оживления пешки g
можно противопоставить другой план?
И я стал выполнять свой план: 38...g4+ 39.Kph5!
Противник сыграл быстро. У него не было времени. Я и теперь не знаю,
почему он двинул короля вперед, а не отошел назад? Тогда не получился бы
финал, который он не мог - честное слово! - не мог видеть в цейтноте! -
39...gh.
Я осуществил свой замысел. Пешка g превратилась в грозную проходную,
но... нашла коса на камень. На доске, по существу, завязалась не только
борьба фигур, но и борьба планов! Чей план окажется дальновиднее и
результативнее? Конечно, король мой открылся. Ладья могла его шаховать. Но я
предвидел это и считал, что закроюсь от шаха конем, который надежно
подкреплен пешкой f5. Так оно и случилось. Партнер мой сделал последний до
истечения времени ход: 40.Лg7+ Kg4! - как и было задумано!
Казалось, все в порядке! Моя ожившая пешка на h3 доставит белым
достаточно хлопот. Как они теперь пойдут, какой ход будет записан при
откладывании партии? Ждать придется до завтра!
Я осмотрел зрителей. Жена улыбнулась мне, и я был вознагражден за свое
шахматное ухарство. Капитан А.А. хлопнул меня по плечу и, наклонившись к
моему уху, шепнул:
- Ничья! Молоток! Правда, не капабланковская. Вычурная...
Моей ничьей было достаточно для выигрыша матча.
Я встал и вместе с друзьями отошел к камину, огромному, глубокому, где
когда-то завораживающе пылали угли. Гурвич захватил шахматную доску и,
засунув ее в камин, поставил ее там на решетку (наверно, чтобы не видны были
варианты), расставил отложенную позицию.
- Ничья, говорите? - обратился он к А. А. - Подождите, как бы атака не
привела к мату.
- К мату? - презрительно усмехнулся Капитан. - Ваши маты бывают только
в задачах. Ллойд там... или, куда ни шло, наш Петров. Еще Пушкину
понравилась его задачка - "бегство Наполеона из Москвы". Здесь Наполеоном,
извините, не пахнет. Анахронизм это, с позволения сказать!
- Но позволения как раз и нет! - отпарировал Гурвич. - Все
результативные партии заканчиваются матом. Правда, не все доводятся до него.
Но мат венчает удачную атаку на короля.
- Атака, говорите? Так она захлебнется, как котенок в колодце! -
продолжал Капитан. - Одна пешка h чего стоит!
Жена понимала, что спорят из-за меня, что я взбудоражил всех, но что
все равно пора идти домой. И она передала мне это взглядом. Но я сделал вид,
что не понял.
К камину подошел Поэт и продекламировал, глядя на мою жену:
- А как он ловко съел ладью! Пешченкой раз - и нет, адью!
Капитан наблюдал, как полковник заклеивает и передает судье конверт:
- Интересно, какой ход он записал?
- Скорее всего 41.Л:g4+, - отозвался Гурвич.
- Что? Жертва качества! - удивился Капитан. - Зачем? - И он взял белую
ладью черной пешкой: 41... fg. - И что же? (Диаграмма 3.)
- А вот теперь шах слоном, чтобы затормозить пешку h, - показал Гурвич:
42.Сc5+ Kph2.
- Собака не лает, когда зарыта. Так где? - спросил Капитан.
- Все дело в том, знает ли он этюды, есть ли у него эстетический
шахматный глаз? - загадочно произнес Гурвич.
- Что за "клеточная эстетика"? - возмутился А. А.
- Надеваю "эстетические очки", не подыщу рифмы. Что надо увидеть? -
спросил Поэт.
- Блестящую матовую комбинацию, - заверил Гурвич.
- Да что он, Алехин, что ли? - возмутился Капитан. - Или все мы тут
слепые котята?
- Просто вам нужна ничья, вот ее вы и видите. Алехин, конечно, разгадал
бы позицию! Решил этюд!
- Он не Алехин, а Сахаров, Борис Андреевич, - вмешался я. - Мы прежде с
ним не встречались. Не знаю его отношения к этюдам, но нам с Абрамом
Соломоновичем, этюдистам, в отложенной позиции действительно видится мат.

- "Видится, кажется"! Раньше в таком случае крестились. А теперь все -
басурмане. Так что за нечистая здесь сила? Покажите, - потребовал Капитан.
- Покажем? - спросил меня Гурвич.
Я молча кивнул и двинул вражеского ферзя, грозя матом, на g1 - 43.Фf1!
Капитан оттеснил меня от камина и стукнул фигурой по доске:
- Есть защита! - 43...Cg2! Нате, выкусите! Пожалуйте бриться! Какой уж
тут выигрыш! Не до жиру...
Друзья впоследствии подтрунивали над ним, говоря, что он потому
отказался от газовой плиты, что грел чайник темпераментом.
Все смотрели в камин на "пылающую там позицию" и переглядывались.
- Так ради какой псевдоэстетики жертвовали вы ладью на g4? Покажите
нам, несмышленышам, - требовал Капитан.
- Покажем? - опять спросил меня Гурвич.
Я снова молча кивнул и дал шах конем собственному королю: 44.Кf3+.
(Диаграмма 4.)
- Ну уж позвольте, мушкетеры! - возопил, втискивая свое громоздкое тело
в камин, Поэт. - Знаем мы этих этюдистов, стрекулистов. У них все построено,
как у рыбаков, на приманке. Клюнет рыбка, и он ее вытащит. А мы не клюнем -
и тогда "дырка" - опровержение этюда!
- Бывает, конечно, - согласился Гурвич. - Хотите отойти королем, пойти
на размен? Пожалуйста.
- Хода обратно не попрошу, - заявил Поэт и сделал ход: 44.Kpg3.
Гурвич усмехнулся и показал вариант:
- 45.K:d2 С:f1 46.K:f1 Kpf3! 47.Kph4! - это очень важный ход!
(Диаграмма 5.). - 47...Kpg2 48.Ke3+ Kpf3 49.K:g4 Kpg2 50.Cd6 - и белые
выигрывают!
- Ишь какой хитрец! Беру ход обратно после вашего важного хода королем:
47...g3! - попробуйте-ка взять пешку? А?
- А мы другую возьмем, - улыбнулся Гурвич. - 48. Kp:h3 g2 49.Kh2+
(Диаграмма 6.), - и вы, черные, проиграли.
- Черные не вы, а мы! - неожиданно вмешался Капитан. - Вернемся назад.
Благо шахматисты - единственные, кто владеет "машиной времени" и может
начинать сначала, при анализах, разумеется. Значит, придется после шаха
конем на f3 брать его пешкой.
- Тогда последует заключительная фаза комбинации, - показал я: -
44...gf 45.Фf1+ Kpg3 46.Фf2+.
- Ферзя-то зачем зевать? - крикнул Поэт и, дотянувшись длинной рукой до
доски, схватил белого ферзя.
Я поставил на его место черного и объявил:
- Cd6 - мат! (Диаграмма 7.)
- Обратите внимание, - заметил Гурвич. - Все фигуры передвинулись.
Целых четыре поля вокруг черного короля заняты его пришедшими на эти места
фигурами: двумя пешками, слоном и даже ферзем - четыре активных
блокирования! И белый король оказался на месте, чтобы принять участие в
матовой картине.
- Неужели он видел ее, когда пошел королем вперед? - прошептал я.
- Все это позволило белым, - не слушая меня, продолжал Гурвич, - дать
мат единственным оставшимся у них слоном. Не без помощи защитников,
заметьте. Совсем как при досадном голе на футбольном поле.
- Вы бы еще пенальти перенесли на шахматную доску, - сердито буркнул
Капитан.
- И мат дан не с краю доски. Это тоже красивее, - продолжал Гурвич. -
Вот в этом и заключается эстетика на клетчатой доске. - И он взглянул на
Капитана. - Высшая красота, как и в жизни, в торжестве мысли над грубой
силой! - И Гурвич назидательно постукал пальцами по группе сгрудившихся
черных фигур.
- Эстетика, эстетика! Чего тут восхищаться! - вскипел Капитан. - Мы же
проиграли эту партию. И матч не выиграли!
- Но зато какой мат получили, - улыбнулся Гурвич.
- Блестящий проигрыш! - всплеснул руками Капитан, вложив в эти слова
весь сарказм, на который был способен.
Поэт заключил спор тут же придуманным четверостишием:
- Кто бывает рад,
Когда получит мат?
Конечно, этюдист!
Попробуй разберись!
Мы разобрались в позиции и стали расходиться. Жене хотелось домой. Она
и так стоически провела здесь вечер, утверждая, что ей были интересны люди и
их переживания, а не фигурки, переставляемые на доске. Однако меня что-то
удерживало. Мы прошли через дубовый зал, и я заметил своего моложавого, но
седого полковника. Он кого-то ожидал. Оказывается, меня!
Подойдя к нам и извинившись перед моей женой, он несколько застенчиво
обратился ко мне:
- Я очень рад, что встретился за доской с этюдистом.

- Почему? Вас интересуют этюды или способность этюдиста к практической
игре?
- Видите ли... я сам немного этюдист. Хочется показать вам некоторые
мои слабенькие этюды.
Мы переглянулись с женой и вернулись в гостиную, где столбиком стояли
на столе еще не унесенные комплекты шахмат.
- Какие же этюды вы составляете, Борис Андреевич? - поинтересовался я.
- Стремлюсь выразить что-нибудь необыкновенное, хотя я совсем не
"гений, парадоксов друг". Вот, например, мой самый первый этюд - мат одним
конем в середине доски.
- Представьте, мой первый этюд тоже был на такую тему, только конь был
превращенный. А еще какие темы вас занимали?
- Да вот еще... Этюд несовершенный, конечно, не все поля вокруг короля
активно блокируются пешками, но все-таки получился мат в середине доски
одним слоном.
- Одним слоном? - не веря ушам, переспросил я.
- Да, но вокруг черного короля, к сожалению, одни лишь пешки, фигур
нет.
Я ужаснулся. Только жена заметила это, но, как и я, постаралась не
подать виду. Она наблюдала, какие страсти владеют людьми, всего лишь
смотрящими на шахматную доску. Ей было непонятно, но занятно.
- Мне очень нравятся этюды Гурвича. Жаль, что он не играл сегодня, -
продолжал Сахаров. - Мне близки его взгляды на этюды.
- У нас общие вкусы, - заметил я, пристально глядя в лицо недавнему
противнику. И я решился: - Скажите, Борис Андреевич, почему вы так долго
думали над записанным ходом? Увидели этюд?
- Знаете, так бывает в шахматах. Вдруг покажется. Хотите, я покажу вам
записанный ход?
- Нет! Зачем же! - запротестовал я. - Это против правил!
- Это правила для игроков, а мы с вами этюдисты, художники!
- Если хотите оказать мне доверие, то я им не воспользуюсь.
Но я воспользовался! Неожиданно для себя воспользовался, едва он назвал
записанный ход - 41.Л:g4!
- Если вы записанным ходом жертвуете мне качество, то я сдаю вам
партию, - объявил я.
- Что вы! Зачем? - запротестовал он. - Нам предстоит еще сложная игра!
- Даже красивая, этюдная. Я покажу вам ее. Мат одним слоном.
- Вы решили подшутить надо мной! - Седой полковник стал сразу
серьезным, подобранным, почти оскорбленным.
- Отнюдь нет! - И я быстро расставил отложенную позицию и показал наше
с Гурвичем ее решение.
- Мат одним слоном при четырех активных блокированиях, - торжествующе
сказал я. - Пешками, слоном и даже ферзем!
Борис Андреевич нахмурился.
- Я не видел этого финала, - отрезал он. - Вы зря сдали партию. Могли
бы встретиться завтра.
- Мы встретимся! Еще встретимся, - пообещал я.
Он снова жестко пожал мне ладонь и учтиво поцеловал жене руку. Она
смотрела на него, стройного, удаляющегося с высоко поднятой головой.
- Зачем же было обыгрывать самого себя? - обернулась ко мне жена. Ей
действительно было непонятно. А понял ли я?
...Я до сих пор не знаю, ради чего Сахаров пожертвовал свою ладью на
g4? Директор крупнейшего научно-исследовательского института, доктор
химических наук, профессор, член-корреспондент Академии наук СССР, лауреат
Ленинской премии и вместе с тем мастер спорта СССР по шахматной композиции
Борис Андреевич Сахаров не оставил любимые шахматы. Случилось так, что ему
привелось заменить меня на посту руководителя советских шахматных
композиторов и вице-президента Постоянной комиссии по шахматной композиции
ФИДЕ.
Когда четверть века спустя я предложил Борису Андреевичу вернуться к
его "детскому этюду" с матом одним слоном на середине доски, отразившемся на
сыгранной нами когда-то партии, он охотно согласился на совместное
творчество.
Наша партия не сохранилась в записи, хотя Гурвич советовал мне убрать
все лишние фигуры и представить идею в чистом, этюдном виде. Вдвоем с
Сахаровым мы много работали над этой сверкнувшей идеей и, смею сказать,
подружились. Но воплотить в корректной форме наш замысел нам никак не
удавалось. И уже после его безвременной кончины, всегда помня о нем, я
опубликовал в своей книге "Дар Каиссы" в очерке "Поэты не умирают"
получившуюся у нас позицию. Гурвича уже не было, чтобы оценить, насколько в
ней воплощены его идеи о шахматной эстетике. Но сам я не слишком одобрял наш
общий этюд. И пытался, пытался и пытался найти иное воплощение замысла.
Однако терпел крушение за крушением.
И только сейчас, спустя столько лет, я, наконец, могу показать, как,
возможно, протекала наша с Борисом Андреевичем партия, завершившаяся этюдом,
который я посвящаю его памяти.

Я сохранил в этом этюде первый ход за черными, поскольку с этого
начинается борьба идей, в которой торжествует комбинация с матом одним
слоном.
Александр КАЗАНЦЕВ
ВЗРЫВ
Рассказ-гипотеза
Сканировал: Ершов В.Г. 05/08/98.
Картина далекого детства навсегда осталась в моей памяти. Высокие
холмы обрываются к воде, как будто срезанные гигантским ножом. Широкая
река делает крутой поворот. Берега - дикие, каменистые, угрюмые. Сразу за
ними - вековая тайга.
Наша лодка поднимается по Верхней Тунгуске, как здесь зовут Ангару.
На перекатах только я да рулевой остаемся в лодке. Все остальные, в том
числе и отец, тянут бечеву. Сейчас перекат позади, и все сидят на веслах.
Я устроился на носу и чувствую себя капитаном. Это гребная галера. Мы
отважные корсары и идём открывать новые земли за океаном. Эй, кто там на
марсе? Что за остров на горизонте? Плавучий остров? Свистать всех наверх!
Плоты один за другим показываются из-за темной, закрывающей полнеба
скалы. Слышится блеяние.
Капитану понятно все. Это проклятые рабовладельцы ограбили туземцев,
погрузили на плавучий остров их скот, далеко в трюмы спрятали закованных в
цепи невольников. Я понимаю, что именно сейчас нас ждет благородный
морской подвиг. Смелее, корсары, вперед!
Тихое-тихое утро. Небо безоблачно. Где-то далеко глухо урчит
пройденный вчера перекат.
Я проклинаю всплески от наших весел. Ненавистные рабовладельцы ничего
не должны заметить. Галера быстро приближается к плавучему острову. Ясно
видны овцы и избушка на переднем плоту. Но я-то знаю, что это рубка
рабовладельца-капитана. Вот он, бородатый, в синей рубахе, выходит и
смотрит на небо. Потягивается, чешет спину, потом зевает и крестит рот.
Тише, гребцы! Мы должны подойти к противнику незаметно и сразу
ринуться на абордаж. Где-то слева шуршит белка на лиственнице. Если он
оглянется... Тихо-тихо. Еле слышны всплески от весел.
И вдруг страшный удар. Я втягиваю голову в плечи. Я плачу, я забыл о
корсарах. Плотовщик от неожиданности падает на колени. Рот у него открыт.
Овцы блеют, шарахаются к самой воде. И тут второй удар, более страшный. В
избушке порывисто открывается дверь, но никто не показывается из нее.
Слева, за тайгой, что-то сверкает, споря с солнцем.
- Держись! - еле доносится до меня голос отца.
Воздух - густой, тяжелый - толчком обрушивается на меня. Я хватаюсь
за борт, кричу. Мне вторит испуганное, исступленное блеяние овец.
Я вижу, как овцы одна за другой падают в воду, словно их кто-то
гигантской ладонью сметает с плота. По реке идет высокий вал. Вижу, как
переламывается пустой уже плот. Бревна его встают торчком. Нашу лодку
подбрасывает, словно на перекате. Я захлебываюсь и ловлю ртом воздух.
Разжимаются пальцы, и, весь мокрый, я скатываюсь на дно. Там вода и пахнет
рыбой. И сразу становится тихо-тихо...
Далекое воспоминание, страница из детского дневника. Вот она,
затрепанная коричневая тетрадка, помеченная 1908 годом. В этом году,
тридцать восемь лет назад, в двухстах пятидесяти километрах от места, где
сметены были в воду овцы с плотов, в тайгу упал страшный метеорит, о
котором так много писали и рассказывали в Сибири.
Зачем понадобилась мне старая тетрадка? Почему завален мой стол
статьями и книгами о Тунгусском метеорите?
Полный полемического задора и дискуссионной злости, беру я лист
бумаги. Да, я готов спорить!
Рассказ, пожалуй, лучше всего начать с того часа, когда утром 3
апреля 1945 года ко мне в редакцию журнала вошли два человека. Каждый из
них положил на мой стол по объемистому конверту.
Тот, что поставил на пол большой чемодан, был гигантского роста. Он
сильно сутулился; казалось, будто он что-то рассматривал на полу. У него
были крупные, словно рубленые черты лица и сросшиеся лохматые брови,
из-под которых мечтательно смотрели светло-голубые глаза.
Его спутник сидел на стуле прямо, не касаясь спинки. Он был строен,
чуть узок в плечах. Роговые очки придавали его немного скуластому лицу
выражение учености.
- В-в-вашему журналу, - начал гигант, заикаясь на букве "в", -
несомненно, интересен научный спор, который будет разрешен во время
этнографической экспедиции Академии наук в район Подкаменной Тунгуски.
- Если научным спором можно назвать утверждение и отрицание
бессмыслицы, - едко заметил человек в очках.

- Я просил бы в-в-вас, — свирепо обернулся к нему первый посетитель,
- не прерывать меня. В-в-вот два конверта, - он уже говорил со мной, как
бы не замечая своего противника, - здесь изложены две гипотезы по поводу
странной этнографической загадки.
- Не познакомите ли вы меня с сутью спора? - попросил я.
- Знаете ли в-в-вы, что на севере Сибири, в-в-восточнее Енисея, живет
народность эвенки? Люди нашего с вами возраста - конечно, я не говорю о
специалистах - иногда неправильно именуют их тунгусами. Эвенки принадлежат
к желтой расе и родственны маньчжурам. Когда-то они были народом
в-в-воинственных завоевателей, в-в-вторгшимся в Среднюю Азию. Однако они
были в-в-вытеснены оттуда якутами и, отступив на север, укрылись в
непроходимых сибирских лесах. Правда, и якутам пришлось уступить
завоеванную ими цветущую страну более сильным завоевателям - монголам - и
тоже уйти в сибирские леса и тундры, где они стали соседями эвенков...
- Сергей Антонович настолько любит этнографию, что никогда не
упускает случая пропагандировать эту науку, - прервал второй посетитель. -
Я позволю себе сформулировать его мысль: ни эвенки, ни якуты не являются
коренными жителями Сибири.
Он говорил подчеркнуто серьезно, но чуть опущенные уголки губ
придавали его рту выражение едва уловимой насмешливости.
- И докажу! В-в-вот! Не угодно ли в-в-взглянуть?
Сергей Антонович, кряхтя, согнулся, раскрыл свой огромный чемодан и,
к величайшему моему изумлению, извлек оттуда какую-то пожелтевшую
исполинскую кость. Он торжественно положил ее передо мной на стол, поверх
рукописей.
- Что это? - невольно отодвинулся я.
- Берцовая кость коренных обитателей Сибири, - с пафосом возвестил
Сергей Антонович, глядя на меня счастливыми прозрачными глазами.
- Коренных обитателей? - Я с ужасом попытался представить себе
обладателей таких костей.
- Это берцовая кость слона, - рассеял мои предположения Сергей
Антонович.
- В Сибири? Слоны? Может быть, мамонты? - усомнился я.
- Слоны! Эту кость нашел я. В-в-в прошлом году я исколесил таежные
болота и гривы, лазал по неприступным сопкам в поисках кое-каких
ископаемых и, представьте себе, наткнулся на шестьдесят пятом градусе
северной широты и сто четвертом градусе восточной долготы на кладбище
слонов. Плоскогорье, как гигантским забором, было отгорожено хребтами со
в-в-всех сторон. Жаркое сибирское солнце растопило слой в-в-вечной
мерзлоты и... В-в-вот, закурите, - протянул он портсигар.
- Спасибо, не курю.
- Я сам отпилил заготовку для этого портсигара от настоящего
слонового бивня - прямого, а не загнутого, как у мамонта. Три недели я не
ел ничего, кроме пучек. Это растения из семейства зонтичных, из которых
куда лучше делать дудочки, чем съедобные блюда. Я оставил на кладбище
слонов в-в-всю провизию, лишь бы донести эту кость и часть клыка.
- Надо заметить, что Сергей Антонович самоотверженно нагрузил на себя
эти любопытные кости, помимо образцов найденной им ценной руды.
Любитель-этнограф, любитель-палеонтолог, он в добавление ко всему этому
еще и профессионал геолог.
Гигант взглянул на своего спутника.
- Изучение обнаженных геологических слоев привело меня к заключению,
что до последнего ледникового периода в-в-в Сибири был жаркий африканский
климат. Там в-в-водились слоны, тигры...
- И естественно, жили африканские негры, как готов утверждать наш
почтенный ученый.
- Да, я уверен, что племя коренных доледниковых сибиряков
существовало и, может быть, даже имеет потомков, доживших до нашего
времени. В глуши сибирской тайги ходят легенды о неведомой чернокожей
женщине...
- Есть красочное описание встречи с ней ангарца-зверобоя Кулешова, -
сказал спутник Сергея Антоновича, снимая очки, чтобы протереть их платком.
Прищурившись, он посмотрел поверх меня куда-то вдаль. - Благодаря любезной
настойчивости Сергея Антоновича я выучил его наизусть. Представьте себе:
рев, грохот и черные мокрые камни среди белой пены. Почти шаркая о
нависшие с берегов скалы, меж камней скачет шитик - лодка с поднятыми
бортами. Высоким носом шитик зарывается в пену. В нем стоит чернокожая
женщина. На ней только набедренная повязка. По ветру трепещут, развеваются
длинные рыжие волосы. Кулешов готов был поклясться, что она гигантского
роста. Лица ее он не рассмотрел. Охотник говорил, что она шаманит у
стариков. Через перекат переправлялась она без одежды, вероятно боясь в
ней утонуть.
- Я утверждаю, что это последний потомок доледниковых сибиряков, -
положил на стол свой огромный кулак Сергей Антонович. - В-в-в этой женщине
сказалась отдаленнейшая наследственность!

- Вот любопытный образчик вывода, не основанного ни на каких
посылках. Здравомыслящий человек вряд ли придет к такому заключению.
- Я посмотрю, как в-в-вы будете это отрицать там, на месте, -
рассердился Сергей Антонович. - Я твердо решил в-в-взять в-в-вас с собой,
хоть в-в-вы и кабинетный физик, а экспедиция укомплектована. В-в-возьму
как своего противника и не дам вам заниматься никакими электронами и
нейтронами, пока в-в-вы не сдадитесь и не признаете моей гипотезы!
Физик улыбнулся.
- Мы просим вас вскрыть конверты, - обратился он ко мне, - и
опубликовать ту гипотезу, о которой мы телеграфируем вам из Вановары, куда
отправляется комплексная экспедиция Академии наук под начальством Сергея
Антоновича.
- А мне телеграфно сообщите в-в-в В-в-вановару, какой
глубокомысленный бред был запечатан в-в-в конверте этим почтенным, в-в-все
отрицающим ученым, - пробурчал Сергей Антонович.
Мои враждующие посетители распрощались со мной и ушли. Я задумался,
глядя на оставленные конверты. Какой странный повод заставил так спорить
столь различных специалистов?
- Простите, - услышал я негромкий голос.
Подняв глаза, я увидел перед собой физика. На этот раз его глаза были
серьезны, губы крепко сжаты.
- Я вернулся предупредить вас, что в моем конверте действительно
изложена одна гипотеза, но она не имеет никакого отношения к чернокожей
женщине, что, безусловно, поразило бы милейшего Сергея Антоновича, не
допускающего отвлечения своей экспедиции посторонними вопросами.
- О чем же ваша гипотеза? - спросил я, заинтересованный. Дело
становилось все более и более запутанным.
- О Тунгусском метеорите.
- Который упал близ фактории Вановара в 1908 году?
- Который никогда не падал на землю.
Не падал на землю?! Перед моим мысленным взором прошли плоты с
торчащими бревнами, овцы в воде, зарево над тайгой.
- Вы были на месте падения? - едва сдержался я.
- Специальной экспедиции туда нет, и я пользуюсь случайным
расхождением во взглядах с Сергеем Антоновичем в вопросе о его чернокожей,
чтобы побывать в этом районе. Я хочу установить там некоторые детали и
тогда пришлю вам телеграмму с просьбой вскрыть конверт. Вы поймете, что
надо будет сделать.
Все это он говорил совершенно безапелляционно, с обезоруживающей
убежденностью в тоне.
- У меня есть основания пока никому не сообщать о своей гипотезе.
Сергея Антоновича я познакомлю с ней по прибытии на место, а то он еще,
чего доброго, откажется взять меня с собой. А теперь прощайте!
Необычайный доверитель, протянув руку, назвал свою фамилию. Еще раз я
был поражен в этот день. Передо мной стоял известный физик-теоретик.
Я смотрел на закрывшуюся за ним дверь, пытаясь осознать все
происшедшее. История с чернокожей как-то сама собой отодвинулась на второй
план. Меня волновала совершенно новая мысль.
Метеорита не было?!
Ну нет, я не сдамся так скоро! О метеорите я готов поспорить. Я сам
видел зарево катастрофы, и я испытал воздушную волну гигантского взрыва.
Решение было принято. Я опровергну гипотезу знаменитого физика,
какова бы она ни была.
Я перерыл свои архивы. Все, что касалось Тунгусского метеорита,
когда-то специально интересовавшего меня, было извлечено. Вот запись из
детского дневника. А вот выдержка из доклада Л. А. Кулика, сделанного им
Академии наук в 1939 году:
"Факт падения тунгусского метеорита около 7 часов утра 30 июня 1908
года отмечен многочисленными наблюдателями... при ясном небе и тихой
погоде... После падения болида на тайгу над ней взвился к небу "столб
огня", а затем раздались три-четыре мощных удара, слышимых за тысячу
километров. Воздушной волной в реках воду гнало "валом", людей и животных
сбивало с ног, опрокидывало заборы, повреждало постройки, сотрясало дома,
качало в них висячие предметы".
Как можно говорить, что метеорита не было, мой уважаемый друг? Или вы
считаете заслуживающей доверия лишь свою проникновенную интуицию, а не
показания многих тысяч людей?
Так вот вам объективные записи бесчувственных приборов.
Воздушная волна была дважды зарегистрирована в Лондоне, то есть
обошла вокруг земного шара два раза. Сейсмические станции в Иркутске,
Тбилиси, Ташкенте и Иене отметили земную волну с эпицентром в районе
Подкаменной Тунгуски.
Что вы можете противопоставить этому, мой дорогой ученый физик?
Воплощенную самонадеянность?
Я перебирал многочисленные свидетельства очевидцев:
"Огненный шар ярче солнца... огненный столб, видимый за сотни
километров... черные клубы дыма, превратившиеся в тучу на безоблачном
небе... стекла, лопнувшие на расстоянии 400 километров..."
Это показания корреспондентской сети Иркутской сейсмической станции.

Ими нельзя пренебрегать.
Прочтем дальше: "разметало чумы...", "кончало оленей...", "ворочало
лес..." - это эвенки.
"Пахнуло таким жаром, что будто рубашка загорелась..." - это рабочий
в Вановаре. Даже близ Канска, за 800 километров от места падения,
машинист, испугавшись грохота, остановил поезд.
Нет, мой почтенный, но легкомысленный оппонент, время, когда Л. А.
Кулику приходилось доказывать факт падения Тунгусского метеорита, прошло.
С тех пор под руководством Кулика было проведено несколько экспедиций в
район падения. Там были обнаружены следы поразительных разрушений: на
площади в восемь тысяч квадратных километров вся тайга сплошь повалена. Вы
сами увидите в районе гигантского бурелома, как стволы исполинских
лиственниц лежат, показывая своими вывороченными корнями в одно место - в
центр феноменальной катастрофы. Вы убедитесь, что в радиусе тридцати
километров не устояло ни одно дерево, а в радиусе шестидесяти километров
деревья вырваны на всех возвышенностях. Чтобы вызвать взрыв такой силы,
нужны сотни тысяч тонн сильнейшего взрывчатого вещества.
Откуда могла появиться такая энергия? Я отвечу вам, мой дорогой
ученый, как вы сами ответили бы школьнику. Метеорит, сохранивший свою
космическую скорость, ударился о землю, а вся его кинетическая энергия
мгновенно перешла в тепло, что равносильно взрыву.
Обращу ваше внимание, мой ученый противник, никогда не бывавший в
районе тунгусской катастрофы, что для местных жителей падение метеорита не
представлялось спорным. Старожилы уверяют, что к месту, где спустился с
неба бог огня и грома - ослепительный Огды, - не приближался ни один
местный житель. Оно проклято шаманами. Лишь в первые дни после катастрофы
эвенки ходили по бурелому, разыскивали обугленные туши своих оленей,
погибшие лабазы с имуществом, видели фонтан воды, бивший три дня из-под
земли. Пожалуй, лучше будет, мой безусловно заслуживающий лучшей участи
оппонент, если вы вместо гипотезы, отрицающей очевидное явление,
придумаете объяснение этому запоздалому страху местных жителей.
И наконец, последнее необъясненное явление, свидетельствующее о связи
его с каким-то космическим событием.
Передо мной на столе лежит фотография, сделанная в Наровчате
Пензенской губернии местным учителем. Снимок сделан ночью, через сутки
после падения метеорита в Сибири. А вот ссылка на находившегося той ночью
в Ташкентской обсерватории, ныне здравствующего академика Фесенкова,
тщетно ждавшего темноты для начала своих наблюдений.
После падения метеорита во всем районе, от бассейна реки Енисея до
Атлантического океана, даже в Средней Азии и на Черном море, стояли белые
ночи, позволявшие читать в полночь. На высоте 83 километров были замечены
светящиеся серебристые облака неизвестного происхождения.
Вот вам задача, тщетно жаждущий лавров, дорогой мой оппонент.
Объясните связь этого явления с упавшим метеоритом, а не компрометируйте
себя спором по поводу установленного факта падения болида.
Словом, я был заражен полемическим азартом, и язвительная блестящая
статья, громившая неизвестную мне антиметеоритную гипотезу, была уже в
моей чернильнице. Мне не терпелось узнать содержание переданного мне
конверта.
Но нетерпение мое, равно как и полемический азарт, было подвергнуто
большому испытанию.
С 3 апреля по 14 августа 1945 года я не получал от своих доверителей
никаких известий.
Сообщение о пресловутой атомной бомбе, сброшенной на Японию, отвлекло
меня от всяких мыслей о физике, геологе-этнографе и об их гипотезах. Но
внезапно полученная телеграмма представила мне все в новом, неожиданном
свете:
"Сравните сейсмические данные сотрясений 30 июня 1908 года и второго
американского подарка. Ищу негритянку".
Сомнений быть не могло. Мой физик имеет в виду атомную бомбу, о
которой услышал по радио.
Не скрою, я пережил ощущение, будто меня ударили туго набитым мешком
по голове.
С волнением принялся я изучать подробности взрыва опытной бомбы в
штате Нью-Мексико, когда с места испарившейся стальной башни к небу
поднялся огненный столб, видимый за многие десятки километров.
С пристальным вниманием читал я описания взрывов бомб в Хиросиме и
Нагасаки, где ослепительный огненный шар газов, раскаленных до температуры
в двадцать миллионов градусов, взвился вверх, оставив за собой столб
пламени, который прожег облака и расплылся по небу гигантским грибом
черного дыма.
Руки у меня дрожали, когда я сравнивал эти подробности с так
тщательно подготовленными мной для дискуссии описаниями взрыва в
тунгусской тайге.
Чтобы проверить себя, я побывал в Академии наук, в Комитете по
метеоритам и получил дополнительный материал о "тунгусском падении". Там
же я узнал о гибели ученого секретаря по метеоритам Л. А. Кулика.

Замечательный русский ученый в первые же дни Отечественной войны
добровольно встал на защиту Родины с такой же верой в победу, какой
удивлял мир при розысках Тунгусского метеорита.
Как жаль, что этот выдающийся ученый не смог завершить свои
исследования сопоставлением сейсмических записей падения метеорита и
атомного взрыва!
Это сопоставление с помощью института Академии наук удалось сделать
мне.
Характерной особенностью сейсмических записей тунгусского сотрясения
была регистрация двух толчков с тем большим расстоянием во времени друг от
друга, чем дальше от места взрыва отстояла сейсмическая станция. Второй
толчок в районе регистрирующей станции вызывался воздушной волной,
распространявшейся от места взрыва с меньшей скоростью, чем волны земной
коры.
Анализ показаний сейсмографов, отметивших атомный взрыв в Нагасаки, с
поражающей точностью воспроизвел картину записей 30 июня 1908 года.
Неужели же в 1908 году мы имели дело с первым атомным взрывом на
земле?
Передо мной лежал конверт, скрывавший мысли русского
теоретика-физика, гениально угадавшего атомную реакцию в тунгусской
катастрофе. Я едва мог побороть раздражение против ученого, разыскивающего
в тайге какую-то рыжую негритянку вместо опубликования своих идей.
Я считал колебания излишними и вскрыл конверт.
Я оказался прав в своих запоздалых догадках. Мой теоретик предвидел
все.
Да, тунгусская катастрофа, во время которой взрывы были слышны за
тысячу километров, катастрофа, вызвавшая небывалые разрушения и настоящее
землетрясение, породившая ослепительный шар газов, раскаленных до
температуры в десятки миллионов градусов, который превратился затем при
стремительном взлете в огненный столб, видимый за 400 километров, - эта
катастрофа могла быть только атомным взрывом.
Физик предполагал, что влетевший в земную атмосферу метеорит, вес
которого он определял не в тысячи или сотни тысяч тонн, как прежде
считали, а максимально в сто килограммов, был не железо-никелевым, как
обычные металлические метеориты, а урановым или состоял из еще более
тяжелых трансурановых элементов, неизвестных на земле.
Огромная температура, которую метеорит, пролетая через земную
атмосферу, приобрел, была одним из условий, при которых стала возможной
реакция атомного распада. Метеорит взорвался, выделив свою атомную
энергию, так и не коснувшись земли. Все его вещество, в основной массе,
мгновенно испарилось, а частично превратилось в энергию, равную энергии
взрыва двухсот тысяч тонн взрывчатого вещества.
Вот почему не смог найти Л. А. Кулик каких-либо остатков метеорита
или его воронки. В центре бурелома оказалось лишь болото, образовавшееся
над слоем вечной мерзлоты.
Наконец и два последних загадочных момента тунгусской катастрофы
объясняла гипотеза моего физика. Таинственные серебристые облака,
освещавшие ночью землю, были остатками радиоактивного вещества метеорита,
выброшенными силой взрыва до слоя Хевисайда. Радиоактивный распад их
атомов вызывал свечение окружающего воздуха.
Суеверный страх эвенков, бродивших в первые дни после катастрофы по
бурелому, вызван "гневом" бога огня и грома, ослепительного Огды. Все, кто
побывал в проклятом месте, погибали от страшной и непонятной болезни,
поражавшей язвами внутренние органы человека. Бедные эвенки оказались
жертвами атомного распада мельчайших остатков вещества метеорита,
рассыпанных в районе катастрофы.
Какими блестящими и тонкими казались теперь соображения моего физика!
Ведь именно с этим явлением столкнулись японцы в Нагасаки после взрыва
атомной бомбы. Распад оставшихся атомов мог продолжаться в течение
полутора-двух месяцев.
Очередной номер журнала со статьей физика был уже сверстан и
направлен в типографию, когда я получил от него телеграмму из Вановары:
"Гипотеза неверна. Уничтожьте рукопись. Видел чернокожую.
Возвращаюсь".
Я был вне себя от изумления. Теперь я снова не хотел верить физику.
Постороннему человеку трудно было бы себе представить, до чего мне было
жаль расстаться с гипотезой об атомном взрыве метеорита! Я не мог... не
мог заставить себя позвонить в типографию.
Но как же быть? Какие опровержения мог найти физик на месте
катастрофы?
Принесли еще одну телеграмму - опять из Вановары. Трясущимися
пальцами развернул я бланк:
"Последний отпрыск доледниковых чернокожих сибиряков найден.
Публикуйте".
С недоумением разглядывал я телеграмму Сергея Антоновича. Какое же
влияние могла оказать доледниковая негритянка на гипотезу атомного взрыва?

Наконец я сообразил, что все равно ничего понять не смогу. Мне
казалось, что тут надо иметь воображение по меньшей мере помешанного.
Махнув рукой на все догадки, я вскрыл конверт Сергея Антоновича и
стал прикидывать, сможет ли его статья заменить по объему другую, уже
заверстанную в очередной номер журнала.
Я так увлекся этим профессиональным занятием, что не заметил, как
дверь ко мне открылась и в комнату вошел бородатый человек в грязных
сапогах, оставлявших следы на паркете. Расстегнув меховую куртку и сняв
шапку-ушанку, он протянул мне руку, как старому знакомому.
Выжидательно посмотрев на незнакомца, я вежливо поздоровался и...
вдруг узнал его.
Борода! Отсутствующие очки! Однако как же мог он так скоро оказаться
в Москве? Ведь я только что получил его телеграмму!
Я взял в руки телеграфный бланк и посмотрел на дату отправления: ну,
конечно... задержка.
- Рукопись... - тяжело дыша, видимо от быстрой ходьбы, проговорил
физик. - Я спешил с аэродрома...
- Журнал еще в типографии, - ответил я. - Но где же ваши очки?
Физик махнул рукой.
- Они разбились.
Он молча уселся в кресло, вытащил из кармана кисет, свернул
загрубевшими коричневыми пальцами цигарку и достал кремень с трутом.
Я протянул ему электрическую зажигалку. Посетитель смущенно
улыбнулся.
- Одичал, - односложно сказал он, прикуривая.
Мы сидели молча друг против друга. Я рассматривал моего
преобразившегося ученого. Он казался теперь шире в плечах. Здоровый загар
и окладистая курчавая бородка делали его похожим на доброго молодца.
Затягиваясь крепкой махоркой, он мечтательно смотрел в угол. По-видимому,
мыслями он был далеко.
- Рассказывать? - односложно спросил он.
- Конечно же!
- Вы знаете, - он посмотрел на меня и вдруг, близоруко прищурившись,
превратился в уже знакомого мне теоретика-физика, - до сих пор я никогда
не спал в лесу, а болото видел только из окна вагона. Я не выносил комаров
и поэтому избегал ездить на дачу. Ванну я принимал два раза в неделю, - он
сбросил пепел на пол, потом усмехнулся и виновато посмотрел на меня. -
Словом, одичал, - совсем непоследовательно добавил он.
Мы помолчали.
- Вас, вероятно, интересует, зачем же, собственно, я ездил на место
тунгусской катастрофы, что там искал? Я начну с пейзажа тайги в месте
бурелома. Представьте себе: в центре катастрофы, вокруг болота, прежде
считавшегося основным кратером, где, казалось бы, действие взрыва было
страшнее всего, лес остался на корню. Деревья, поваленные всюду в радиусе
тридцати километров, там не лежат, а стоят. Из земли торчат огромные
палки, между которыми уже пророс молодняк... Это бывшие деревья, корни их
давно мертвы, на них нет коры, она обгорела, обвалилась. Все ветви срезаны
чудовищным вихрем, а на месте каждого сучка - уголек. Телеграфные столбы -
вот на что походят эти деревья. Они могли устоять только под вертикальным
ураганом, под ураганом, упавшим сверху.
Мой посетитель сильно затянулся и с видимым наслаждением выпустил в
потолок густой клуб дыма. Я не прерывал его молчанья.
- Именно эта картина и нужна была мне, - продолжал он, с видимым
трудом отрываясь от своих мыслей. - Почему устоял этот мертвый лес? Только
потому, что деревья в том месте были перпендикулярны к взрывной волне. А
это могло быть лишь в том случае, если взрыв произошел над землей!
Раскаленные до температуры в сотни тысяч градусов газы, пролетев с
огромной скоростью, срезали ветви, ожгли деревья и создали за собой
разряжение. Холодный воздух, устремившийся следом, загасил пожар.
- Так, значит, взрыв все же произошел? - почти обрадовался я.
- Да, на высоте пяти километров над землей. Я подсчитал эту высоту,
исходя из размеров площади мертвого леса, оставшегося на корню. Простая
геометрическая задача.
- Никакого взрыва, кроме атомного, не могло произойти, если метеорит
не коснулся земли. Теперь я готов защищать вашу гипотезу даже против вас
самого! - с жаром воскликнул я.
- Это интересно, - сказал физик. - Научная дуэль? Защищайтесь!
И вот мы приступили к довольно странной дискуссии. Физик все-таки
оказался моим оппонентом, но... мы поменялись с ним ролями.
- Отчего же мог произойти мгновенный взрыв метеорита? - спросил
физик, затягиваясь махрой.
- Надо полагать, что он был из изотопа урана с атомным весом 235,
способного к так называемой "цепной реакции".
- Правильно. Или изотоп урана, или плутоний. Теперь опишите картину
цепной реакции, и вы сразу увидите слабость защищаемой вами гипотезы.

- Охотно вам отвечу. Если атомы изотопа урана бомбардировать
нейтронами, электрически не заряженными элементарными частицами вещества,
то при попадании нейтрона ядро будет делиться на две части, высвобождая
огромную энергию и выбрасывая, кроме того, три нейтрона, которые разбивают
соседние атомы, в свою очередь выбрасывающие по три нейтрона. Вот вам
картина непрерывной цепной реакции, которая не прекратится, пока все атомы
урана не распадутся.
- Совершенно правильно. Но ответьте, что требуется для начала атомной
реакции?
- Разбить первый атом, попасть нейтроном в первое ядро.
- Вот именно. Но здесь-то и кроется ловушка. Вы знаете, как далеко
друг от друга расположены атомы? Расстояния между ними подобны расстояниям
между планетами, если приравнять величину планет и атомных ядер.
Попробуйте попасть несущейся кометой, какой можно себе представить
нейтрон, в одну из планет - в ядро. Физики подсчитали, через какую толщу
урана надо пропустить нейтрон, чтобы по теории вероятности он попал в
атомное ядро. У некоторых получилось, что для начала цепной реакции так
называемая критическая масса урана должна быть не менее восьмидесяти тонн.
- Неправда! Вы прибегаете к нечестным приемам. Так думали прежде. Для
начала атомной реакции достаточно, чтобы урана было только один килограмм.
- Согласен, - улыбнулся физик. - Вы бьете меня моим же оружием, но вы
не разгадали еще моего коварства. Да, действительно, в полукилограмме
урана цепная реакция под влиянием потока нейтронов начаться не может, в
килограмме урана она начнется обязательно. Что же из этого следует? Как
будто ужо ясно, что падавший метеорит должен был иметь изотопа урана 235
не менее килограмма.
- Совершенно верно.
- Но, с другой стороны, нужны летящие нейтроны. Скажите мне, отчего
же началась реакция? Откуда взялись потоки нейтронов?
- А космические лучи? В них ведь встречаются летящие нейтроны?
- Вы подготовлены, безусловно подготовлены, - усмехнулся физик. - Но
ведь такой поток нейтронов существовал и за пределами атмосферы. Почему же
метеорит не взорвался там?
- Решающую роль здесь должна играть скорость нейтронов. Ведь при
большой скорости нейтроны могут не причинить ядру вреда, подобно пуле,
пробивающей доску, но не роняющей ее.
- Замечательно верно, - ударил физик кулаком по столу. - Для начала
цепной реакции летящие нейтроны надо притормозить.
- Если на изменение скорости нейтронов повлияла высокая температура,
нагревание метеорита при прохождении им атмосферы...
- Попались! - закричал физик, вскакивая. - Вы разбиты, дорогой
оппонент! Нам уже приходится делать допущения. "Если"! Никаких "если"! Я
не знаю, как сделали американцы свою атомную бомбу, но мы с вами сейчас
невольно разобрали весь ее "механизм". Да, самое трудное, что американцам
пришлось сделать, - это затормозить нейтроны. И в этом они вряд ли
обошлись без тяжелой воды.
- Верно, американцы действительно применили тяжелую воду. Как,
однако, вы были хорошо осведомлены, находясь в тайге!
- Я был осведомлен не в тайге, а до тайги. Я ведь теоретик. Теоретики
должны видеть решение задачи за много лет вперед, за много лет до того,
как она будет решена практиками, эмпириками. Так вот, в нашем с вами
метеорите трудно себе представить наличие тормозящих элементов,
включающихся в нужный момент. Ведь в американской атомной бомбе они были
сделаны искусственно.
- Так что же вы искали в тунгусской тайге, если до отъезда туда
знали, что атомного взрыва произойти не могло? - вскочил я, готовый
броситься на физика, с такой убийственной холодностью опровергавшего
самого себя.
- Я искал то, что могло быть там до катастрофы. Для этого я с
миноискателем в руках исходил немало километров, в кровь искусанный
проклятым гнусом.
- С миноискателем?
Я уставился на физика и несколько мгновений молчал соображая.
- Что же, найденное там изменило ваши взгляды? - почти закричал я. -
Неужели вы подозреваете, что взрыв был подготовлен искусственно, что мы
имели дело с атомной бомбой?
- Нет, - спокойно возразил физик. - Этот атомный взрыв не был вызван
бомбой.
- Я сдаюсь. Я больше не могу. Значит, все не верно... Вы ничего не
нашли?
- Да, в течение полутора месяцев пребывания в районе бурелома я не
нашел ни метеоритного кратера, ни осколков метеорита или его следов, ни
каких-либо металлических предметов, которые могли быть там до взрыва. Это
и не мудрено. Взрывом даже деревья вдавливало в торф на четыре метра.
Но...

- Что "но"? Не мучайте... Рассказывайте, что же вы нашли?
- Не прерывайте. Я расскажу вам все по порядку.
- Я сдаюсь. Я уже не оппонент, но лишь слушатель. Разрешите только
записывать.
- Как я уже вам сказал, поиски с миноискателем не дали мне ничего.
Так как экспедиция только начинала работу, то я вынужден был после поисков
в районе бурелома отправиться вместе с Сергеем Антоновичем, по нашему с
ним уговору, разыскивать его дурацкую чернокожую женщину, жившую где-то в
тайге. Конечно, я тогда не думал, что она сможет опровергнуть мою
первоначальную гипотезу. Мы достали проводников-эвенков и верхом на их
оленях двинулись в путь.
- Атомный взрыв и чернокожая! Какая связь? - простонал я.
- Вы обещали не прерывать.
- Но должна же быть у вас, ученых, логика. Ну хорошо, молчу.
- Около двух месяцев гонялись мы без устали за последней из племени
чернокожих сибиряков. Мы узнали, что она была жива и чуть ли не шаманила
где-то. Мы добрались до нее, наконец, в стойбище, около местечка с
удивительно звучным названием "Таимба", неожиданным и для русского и для
эвенкийского языка. Привел нас туда эвенк, Илья Потапович Лючеткан,
когда-то служивший проводником самому Кулику, несмотря на шаманские
запреты. Это был глубокий старик с коричневым морщинистым лицом и
настолько узкими глазами, что они казались почти всегда закрытыми.
"Шаманша - непонятный человек, - говорил он, поглаживая голый
подбородок. - Сорок или меньше лет назад она пришла в род Хурхангырь.
Порченая была".
Мы знали, что порчеными эвенки называют одинаково и контуженных и
безумных.
"Говорить не могла, - продолжал Илья Потапович, - кричала. Много
кричала. Ничего не помнила. Умела лечить. Одними глазами умела лечить.
Стала шаманшей. Много лет ни с кем не говорила. Непонятный человек. Черный
человек. Не наш человек, но шаман... шаман... Здесь еще много старых
эвенков. Русского царя давно нет. Купца, что у эвенков мех отбирал, давно
нет, а у них все еще шаман есть. Другие эвенки давно шамана прогнали.
Учителя взяли. Лесную газету писать будем. А здесь все еще шаманша есть.
Зачем ее смотреть? Лучше охотничью артель покажу. Так вам говорю, бае".
Сергей Антонович всячески допытывался, из какого рода сама шаманша,
надеясь узнать ее родословную. Но удалось нам установить только то, что до
появления ее в роде Хурхангырь о ней никто ничего не знал. Возможно, что
языка и памяти она лишилась во время метеоритной катастрофы, по-видимому,
окончательно не справившись от этого и до наших дней.
Лючеткан говорил:
"Эвенков при царе заставили креститься, а они шаманов оставили, не
хотели царя слушаться. Все черной гагаре, рыбе тайменю да медведю
поклонялись. А теперь шаманов прогнали".
Он же рассказал нам, что у черной шаманши были свои странные обряды.
Она шаманила ранним утром, когда восходит утренняя звезда.
Лючеткан разбудил нас с Сергеем Антоновичем. Мы тихо встали и вышли
из чума. Рассыпанные в небе звезды казались мне осколками какой-то атомной
катастрофы вселенной.
В тайге нет опушек или полян. В тайге есть только болото.
Конический чум шаманши стоял у самой топи. Сплошная стена лиственниц
отступала, и были видны более низкие звезды.
Лючеткан остановил нас.
"Здесь стоять надо, бае".
Мы видели, как из чума вышла высокая, статная фигура, а следом за ней
три эвенкийские старушки, казавшиеся совсем маленькими по сравнению с
шаманшей. Процессия гуськом двинулась по топкому болоту.
"Бери шесты, бае. Провалишься - держать будет. Стороной пойдем, если
смотреть хочешь и смеяться хочешь".
Словно канатоходцы, с шестами наперевес, шли мы по живому,
вздыхающему под ногами болоту, а кочки справа и слева шевелились, будто
готовые прыгнуть. Даже кусты и молодые деревья раскачивались, цеплялись за
шесты и, казалось, старались заслонить путь.
Мы повернули за поросль молодняка и остановились. Над черной
уступчатой линией леса, окруженная маленьким ореолом, сияла утренняя
звезда.
Шаманша и ее спутницы стояли посредине болота с поднятыми руками.
Потом я услышал низкую длинную ноту. И словно в ответ ей, прозвучало
далекое лесное эхо, повторившее ноту на какой-то многооктавной высоте.
Потом эхо, звуча уже громче, продолжило странную, неясную мелодию. Я
понял, что это пела она, шаманша.
Так начался этот непередаваемый дуэт голоса с лесным эхом, причем
часто они звучали одновременно, сливаясь в непонятной, но околдовывающей
гармонии.
Песня кончилась. Я не хотел, не мог двигаться.

"Это доисторическая песнь. Моя гипотеза о доледниковых людях
в-в-верна", - восторженно прошептал Сергей Антонович.
Днем мы сидели в чуме шаманши. Нас привел туда Илья Иванович
Хурхангырь, сморщенный старик без единого волоска на лице. Даже ресниц и
бровей не было у лесного жителя, не знающего пыли.
На шаманше была сильно поношенная эвенкийская парка, украшенная
цветными тряпочками и ленточками. Глаза ее были скрыты надвинутой на лоб
меховой шапкой, а нос и рот закутаны драной шалью, словно от мороза.
Мы сидели в темном чуме на полу, на вонючих шкурах.
- Зачем пришел? Больной? - спросила шаманша низким бархатным голосом.
И я сразу вспомнил утреннюю песнь на болоте.
Подчиняясь безотчетному порыву, я пододвинулся к чернокожей шаманше и
сказал ей:
"Слушай, бае шаманша. Ты слышала про Москву? Там много каменных
чумов. Мы там построили большой шитик. Этот шитик летать может. Лучше
птиц, до самых звезд летать может, - я показал рукой вверх. - Я вернусь в
Москву, а потом полечу в этом шитике на небо. На утреннюю звезду полечу,
которой ты песни поешь".
Шаманша наклонилась ко мне. Кажется, понимала.
"Полечу на шитике на небо, - горячо продолжал я. - Хочешь, возьму
тебя с собой, на утреннюю звезду?"
Шаманша смотрела на меня совсем синими испуганными глазами.
В чуме стояла мертвая тишина. Чье-то напряженно-внимательное лицо
смотрело на меня из темноты. Вдруг я увидел, как шаманша стала медленно
оседать, потом скорчилась и упала на шкуру. Вцепившись в нее зубами, она
стала кататься по земле. Из ее горла вырывались клокочущие звуки - не то
рыдания, не то непонятные, неведомые слова.
"Ай, бае, бае, - закричал тонким голосом старик Хунхангырь, - что
наделал, бае!.. Нехорошо делал, бае. Очень нехорошо... Иди, скорей иди,
бае, отсюда. Священный звезда, а ты говорил - плохо..."
"Разве можно задевать их в-в-верования? Что в-в-вы наделали?" -
злобно шептал Сергей Антонович.
Мы поспешно вышли из чума. С непривычной быстротой бросился Лючеткан
за оленями.
Я не знаю более миролюбивых, кротких людей, чем эвенкийские лесные
охотники, но сейчас я не узнавал их. Мы уезжали из стойбища, провожаемые
угрюмыми, враждебными взглядами.
"В-в-вы сорвали этнографическую экспедицию Академии наук", - с трудом
выговорил Сергей Антонович, придержав своего оленя, чтобы поравняться со
мной.
"Гипотеза ваша не верна", - буркнул я и ударил каблуками своего
рогатого коня.
Мы поссорились с Сергеем Антоновичем и все три дня, прошедшие в
ожидании гидроплана из Красноярска, не разговаривали с ним ни разу.
Один только Лючеткан был доволен.
"Молодец, бае, - смеялся он, и глаза его превращались в две
поперечные морщины на коричневом лице. - Хорошо показал, что шаманша
только порченый человек. В эвенкийскую лесную газету писать буду. Пускай
все лесные люди знают!"
Странные мысли бродили у меня в голове. Прилетевший гидроплан от
быстрого течения уже подрагивал на чалках. Уже шитик доставил меня к
самолету, но я все не мог оторвать взгляда от противоположного берега
Подкаменной Тунгуски.
За обрывистой, будто топором срезанной скалой река как бы нехотя
поворачивала направо, туда... к местам атомной катастрофы. Но на
противоположном берегу ничего нельзя было разглядеть, кроме
раскачивающихся верхушек уже пожелтевших и покрытых ранним снегом
лиственниц.
Вдруг я заметил над обрывом подпрыгивающую фигуру. Послышались
выстрелы. Какой-то человек, а рядом с ним сохатый!
Эвенк на лосе!
Ни минуты не колеблясь, я сел в шитик, чтобы плыть на ту сторону.
Неожиданно в лодку тяжело спрыгнул грузный Сергей Антонович. Ангарец налег
на весла. Эвенк перестал стрелять и стал спускаться к реке.
Шитик с разбегу почти наполовину выскочил на камни.
"Бае, бае! - закричал эвенк, - Скорей, бае! Времени бирда хок. Совсем
нету. Шаманша помирает. Велела тебя привести. Что-то говорить хочет".
Впервые со времени нашей ссоры с Сергеем Антоновичем мы посмотрели
друг на друга.
Через минуту лось мчал нас по первому снегу, между обрывистым берегом
и золотисто-серой стеной тайги.
Когда-то я слышал, что лоси бегают со скоростью восьмидесяти
километров в час. Но ощущать это самому, судорожно держась за сани, чтобы
не вылететь... Видеть проносящиеся, слитые в мутную стену пожелтевшие
лиственницы... Щуриться от летящего в глаза снега... Нет, я не могу вам
передать ощущения этой необыкновенной гонки по тайге! Эвенк
неистовствовал. Он погонял сохатого диким криком и свистом. Комья снега
били в лицо, словно была пурга. От ураганного ветра прихватывало то одну,
то другую щеку.

Вот и стойбище. Я протираю запорошенные глаза. Очки разбиты во время
дикой гонки.
Толпа эвенков ждет нас. Впереди старик Хурхангырь.
"Скорее, скорей, бае! Времени совсем мало!" - По щекам его одна за
другой катятся крупные слезы.
Бежим к чуму. Женщины расступаются перед нами.
В чуме светло. Трещат смолистые факелы. Посредине на каком-то подобии
стола или высокого ложа распростерто чье-то тело.
Невольно я вздрогнул и схватил Сергея Антоновича за руку. Окаменевшая
в предсмертном величии, перед нами, почти не прикрытая, лежала прекрасная
статуя, словно отлитая из чугуна. Незнакомые пропорции смолисто-черного
лица были неожиданны и ни с чем не сравнимы. Да и сравнишь ли красоту
скалы из дикого черного камня с величественной красотой греческого храма!
Мужественная энергия и затаенная горечь создали изгиб этих с болью
сжатых женственных губ. В напряженном усилии поднялись у тонкой переносицы
строгие брови. Странные выпуклости надбровных дуг делали застывшее лицо
чужим, незнакомым, никогда но встречавшимся.
Рассыпанные по плечам волосы отливали одновременно и медью и
серебром.
"Неужели умерла?"
Сергей Антонович наклонился, стал слушать сердце.
"Не бьется", - испуганно сказал он.
Ресницы черной богини вздрогнули. Сергей Антонович отскочил.
"У нее сердце в-в-в правой стороне!" - прошептал он.
Вокруг стояли склонившиеся старухи. Одна из них подошла к нам.
"Бае, она уже не будет говорить. Помирать будет. Передать велела.
Лететь на утреннюю звезду будешь, обязательно с собой возьми..."
Старушка заплакала.
Черная статуя лежала неподвижно, словно и в самом деле была отлита из
чугуна.
Мы тихо вышли из чума. Надо было уезжать. Ледостав мог сковать реку,
гидроплану - не подняться в воздух. Ну вот... и я здесь.
Физик кончил. Он встал и, видимо в волнении, прошелся по комнате.
- Она умерла? - нерешительно спросил я.
- Я вернусь, обязательно вернусь еще раз в тайгу, - сказал мой
посетитель, - и, может быть... увижу ее.
К его гипотезе об атомном взрыве метеорита мы уже дописали несколько
фраз, когда в комнату вошел тоже обросший бородой Сергей Антонович.
- Опубликовали мою гипотезу о чернокожей? - спросил он, даже не
здороваясь от волнения.
Вместо ответа я протянул ему страницу, на которой я начал писать под
диктовку физика. Ошеломленный Сергей Антонович несколько минут сидел
молча, не выпуская из рук бумажки. Потом встал, попросил у меня свою
статью и методически разорвал ее на аккуратные мелкие кусочки.
Я еще раз перечитал добавление к гипотезе физика: "Не исключена
возможность, что взрыв произошел не в урановом метеорите, а в межпланетном
корабле, использовавшем атомную энергию. Приземлившиеся в верховьях
Подкаменной Тунгуски путешественники могли разойтись для обследования
окружающей тайги, когда с их кораблем произошла какая-то авария.
Подброшенный на высоту пяти километров, он взорвался. При этом реакция
постепенного выделения атомной энергии перешла в реакцию мгновенного
распада урана или другого радиоактивного топлива, имевшегося на корабле в
количестве, достаточном для его возвращения на неизвестную планету".
АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ КАЗАНЦЕВ
ГОВОРЯЩИЙ ХОЛСТ
Я дарю вам этот холст. У меня на родине
принято дарить то, что понравилось гостю.
Солнце нещадно палило.
Я шел к лесу. Густая зеленая стена манила прохладой.
Голова кружилась от медвяных запахов. В хлебах, колыхавшихся по обе
стороны, маячили васильки.
Лес был смешанный. Ели тянули вниз мохнатые лапы, заботливо прикрывая себя
до самой земли. Рядом, будто беззвучно, тряслись в неуемном хохоте
жизнерадостные и легкомысленные осины. А поодаль, казалось, хмуро и
осуждающе мыслили дубы.
При ходьбе в чаще появлялись и пропадали березки. Словно девушки в белых
платьях играли там в прятки. Синеокие, светлокосые, смешливые... Возьмут
за руку и утащат в свой хоровод, чтобы снова стал молодым...
Великий Гёте семидесяти четырех лет создал знаменитую Марианбадскую элегию
- тайную песню о своей взаимной любви с девятнадцатилетней Ульрих, легкой,
восторженной, белокурой...

И тут я увидел... свою девятнадцатилетнюю!..
Профиль как с камеи! Тяжелый узел волос на затылке вороненой сталью
блестит на солнце. Стрельчатые ресницы, устремленные вперед вместе с
нацеленным взглядом.
Я опешил. Остановился.
Можно понять Фауста, продавшего за молодость душу дьяволу! Не себя ли
вспомнил Гёте, создавая своего бессмертного доктора? Спустя семь лет после
нежной и горькой, как запах черемухи, вспышки чувств к кроткой девушке!
Девушка сидела перед мольбертом.
Оглянулась и отнюдь не кротко, а насмешливо взглянула на меня.
Должно быть, лицо мое было уморительным, когда я рассматривал изображение
на холсте.
Прохладный лес только что манил к себе густой зеленой тенью, а здесь... он
пылал!
Огненный смерч перелетал с дерева на дерево. Высокие стволы взвивались
факелами. Дым стелился по земле, и сквозь него просвечивали злые языки
пламени, подкрадываясь по иссохшей траве к очередной зеленой жертве.
- Что это? - изумленно спросил я, забыв "закон гор" и все слова
приветствия.
- Стихия! - ответила художница, пожав обнаженными покатыми плечами, мечтой
ваятелей. И вытерла кисточку тряпкой.
- Простите, - начал я. - Понимаю, непосвященным полработы не показывают.
Но, может быть, вы сделаете мне исключение? - И я назвал себя.
Она улыбнулась:
- Фантаст должен понять меня.
- В чем?
- В желании увидеть то, чего нет.
- В игре воображения?
- Если хотите, то так. Кстати, это уже не половина работы. Это законченный
этюд.
- Законченный? Он никогда не закончится! - запротестовал я. - Деревья в
нем сгорают! Я слышу их треск. Ваш холст говорит! Кричит!
- В самом деле?
- Клянусь самой Фантазией!
- В таком случае он ваш.
- Что?
- Я дарю вам этот холст. У меня на родине принято дарить то, что
понравилось гостю.
- Я ваш гость?
- Конечно. Это мой дом! Здесь все мое: лес, поле, воздух! И вы пришли ко
мне. А я Тамара Неидзе из Тбилиси, студентка. И я приду к вам, чтобы
узнать, что расскажет вам мой холст. Приду, если позволите, с ребятами,
которым обязана тем, что написала на холсте. Идет?
Она говорила с очаровательным кавказским акцентом, выделяя слова и тем
придавая им особую весомость. Мне ничего не осталось делать, как принять
княжеский дар.
- Беру, княжна! Да пылает ваш талант, как этот изображенный вами пожар!
И я шел из лесу с колдовским подарком под мышкой.
Медвяные запахи или что-то еще окончательно вскружили мне голову. Ай да
Гёте!
Правда, придется платить. К счастью, не дьяволу, а моей будущей гостье
платить рассказом ее говорящего холста!
Придет ли она одна? Или с провожатыми, как обещала?
И вот я сижу перед натянутым на раму полотном. Мне кажется, что от него
пышет жаром. До боли жаль горящее дерево. Глупо, но я поставил рядом с
собой ведро воды.
Вообще-то полезно было бы окатиться с головы до ног!
Кто не смотрел как зачарованный на живое пламя костра? Для меня на картине
огонь, перелетавший с дерева на дерево, был таким же живым, жадным,
жгучим. И попадавшие в его раскаленные лапы стволы извивались, как от
боли, корчились, загорались с треском, с пальбой, рассыпая снопы искр, от
каждой из которых где-то вспыхивал новый язычок пламени, разбухал,
наливался алой краской и превращался в ревущий факел с черной дымящейся
шапкой.
И все это смешивалось, сливалось, шипело, стонало, грохотало.
А перед тем...
Хромой начал свой путь наверняка в десяти километрах ниже Хабаровского
моста через Амур, близ устья полугорной речки Тунгуски (не путать с
Подкаменной Тунгуской, в которую превращается в низовьях Ангара!)
Он начал свой путь там, где у села Ново-Каменка высится базальтовый холм
"Пагода Дьявола". Черная борода "Каменного Пришельца из дальних мест"
свисала, извиваясь твердыми струями.
Перед засухой последний дождь тайги застал Хромого именно у камнепада,
превратившегося на час в черный кипящий "смолопад", ниспадающий с крыши
"Пагоды".

Неспешной походкой опытного искателя женьшеня отправился Хромой на север,
уклоняясь к востоку.
Если бы кто-нибудь заглянул в его котомку, то удивился бы при виде
человекоподобных корней целебного растения, до зарослей которого путник
далеко еще не дошел.
Велика слава банчуя, велико суеверное преклонение перед ним. Хромой,
конечно, прекрасно знал, что лишь после того, как в изумрудной зелени на
смену ароматным цветам появятся сплюснутые, с бороздкой в центре
темно-красные печечки-ягоды, можно выкапывать корень.
Однако не встретилось на пути странного искателя женьшеня изумрудной
зелени, зато попались дикие, долго цветущие золотые пуговки пижмы, похожие
на маленькие солнцелюбивые подсолнухи. Встретились и прямые высокие
деревья с бархатной корой. Ажурная крона на высоте семиэтажного дома
позволила Хромому, запрокинув голову, полюбоваться через нее летящими
облаками, а о бархат коры ему было приятно потереться щекой.
Хромой все знал об этом дереве, даже сказку о том, что оно приносит черный
жемчуг и расцвело когда-то в саду рыбака, тщетно искавшего на дне моря
черный жемчуг, чтобы его отваром спасти дочь. Черный жемчуг с дерева в его
саду спас больную.
Но черный жемчуг мог принести владельцу несметное богатство. Больных,
готовых все отдать за целительное средство, много, ой как много! Если
умело разводить "жемчуг" и ловко торговать, то будешь с большой прибылью!
Да и не только черным жемчугом заниматься или женьшенем, но и пробкой, и
другими целебными травами! "Эх! Не раскинулись в тайге "плантации
растущего золота" с именем (а не с прозвищем Хромого) на вывеске о трех
кедровых столбах!.."
Встречались Хромому на пути и сосны-книги, на коре которых неведомыми
письменами начертаны якобы судьбы людей. Но едва ли смог прочесть свою
судьбу Хромой по изогнутым линиям, тянущимся по тонкому, как бумага, слою
коры на кривых соснах. Никак не разобраться ему в таинственных знаках,
полукружьях, точках, овалах и прямых углах.
Неукротимая сила влекла Хромого вперед. Некогда ему было размышлять о
своей горькой судьбе, пусть даже записанной здесь злыми духами! О прошлом
же своем он и читать бы не стал!
Отец - властный бородач с ниспадающим на глаза чубом. Из уссурийских
казаков. Набожный, сулил он сыну миллионы с таежных плантаций, посылая
учиться в Харбин. Помощник грамотный нужен был ему! А сам он, подавшись
сначала к атаману Семенову, а потом к барону Унгерну, принял вместе с ним
"желтую веру", может быть, потому, что напоминала она ему всегда желанный
желтый металл? Да сложил он где-то там свою чубатую голову.
На плантациях отца с сыном, как они замышляли, должны были гнуть спину
пришлые беспаспортные людишки. Теперь их в тайге не осталось. Но если б
мог Хромой прочесть свою судьбу по загадочным знакам вещих сосен, то понял
бы, что есть в тайге послушный забросившим его сюда заокеанским хозяевам
несостоявшийся владелец...
Хромой шел и шел, бездумно, безучастно ко всему окружающему, двигался как
запрограммированный автомат.
И лишь спустя многие недели ходьбы, изнемогая вместе с окружающей тайгой
от жары, пройдя несчетные распадки, обойдя лесистые сопки, стал он
вынимать из котомки и бросать в высохшую траву металлические пластинки.
Воровски оглядывался и, по-тигриному мягко ступая, шел дальше и дальше в
таежную глухомань.
Впереди должна была встретиться Великая Просека, пробитая в вековом лесу
энтузиастами, стремящимися обжить таежную глушь, проложить через нее
стальные полосы пути.
Казалось поначалу, что Хромой шел к этим людям, но звериным своим чутьем,
что-то почуяв, круто свернул он на восток и зашагал к океану, хоть и было
до него еще море лесов.
Стояла редкая для этих мест жара. Иссохшая трава шуршала. Пот застилал
прищуренные и уже отупевшие глаза Хромого. Но он, припадая на левую ногу,
все шел и шел, оставляя за собой след из разбросанных пластин. Силы уже
оставляли Хромого, но его гнал теперь, помимо чужой злой воли, еще и
собственный Страх.
На давно пройденном им распадке лежала в траве пластинка, похожая на
отстрелянную гильзу. Олень, чутко поводя великолепной рогатой головой,
нечаянно наступил на нее и сразу же отскочил, почуяв недоброе. Задымилась
под его копытом сухая трава, а пластинка ожила под жгучими лучами солнца,
свернулась и воспламенилась.
Загорелась трава. Легкий ветерок раздул огонь и погнал по распадку к
ближнему дереву. Дым окутал листву, а потом дерево загорелось, сначала у
корня, а потом жадные языки взвились к ветвям. Еще миг - и в смолистый
факел превратилась нарядная черная береза, какой не встретишь ни в каком
другом уголке земного шара!
Крепчал ветер, раздувая пожар. Скоро огненная стена двинулась, гоня перед
собой перепуганного оленя.

Бушующее пламя губило вековые исполины. Гибли сосны, погибал пахучий
кедрач. Огонь приближался к заветной Просеке Молодых, грозя баракам,
первым строениям и деревянным мостам новой дороги.
Казалось, ничто не остановит жаркого вала и огненная стихия сметет все,
что дерзко возвели здесь люди.
Часть поднялась по тревоге. Поднялась в прямом смысле - в воздух! И не
тихоходные вертолеты, а быстрые самолеты в хвост друг другу вереницей
полетели над тайгой, сберегая минуты, секунды...
В одном из них как на подбор сидели тридцать три богатыря и с ними дядька
Черномор, которого звали сержантом Спартаком. Носил он, как и все,
тельняшку, форму поверх нее и берет десантника. Азиатский разрез глаз
как-то не вязался у него с выпуклыми, четкими чертами лица, доставшимися
от отца, когда-то механика полярной станции в тундре, а потом видного
инженера. Мать же его из оленеводческого стана пошла вслед за любимым в
большие города с многоэтажными чумами.
А рядом со Спартаком сидел его друг Остап, маленький, верткий. Он не
дослужился до сержантского звания из-за озорной своей сущности и
несметного числа нарядов, выполнявшихся им вне очереди.
- Эх, траншеекопатель зря не взяли! Клёвое бы дело было! - вертелся на
идущей вдоль фюзеляжа скамье Остап. - Я бы подсуетился и на парашюте его
спустил прямо хоть в очко нужника.
- Твой канавокопатель от слова "копаться" происходит. А нам время дорого,
- степенно возразил Спартак.
- Так и я про брызги! Канаву бы пропахать! Или на худой конец - полосу.
Испокон веков так делали. А тут без всякой техники летим. Вроде нагишом.
- Хватит тебе в зебры играть.
- А что? Они вроде нас - полосатые! Правда, полосы у них под прутики
растущие, а у нас - под морские волны.
- Так то у моряков!
- А у нас вроде от тайги! - и Остап кивнул на иллюминатор. - Мо-оре! Как в
песне!
И он запел про крыло самолета и зеленое море тайги.
Ребята подхватили.
А в переднем салоне самолета спор шел на несравненно более высоком уровне.
Знаменитый лесовед профессор Знатьев, огромный, заросший полуседой
бородой, с буйными глазами навыкате, стучал по столику тяжеленным
кулачищем:
- Продолжаю утверждать, генерал Хренов, что задуманный вами эксперимент -
авантюра! Вы легкомысленно пренебрегаете Великим Опытом! Вот так.
Молодой генерал-майор инженерных войск, невысокий, голубоглазый, по
сравнению со своим свирепым собеседником казался сжавшимся в комочек.
- Позвольте уточнить, - спокойно возразил он. - Под Великим Опытом вы
имеете в виду традиционные методы тушения лесных пожаров?
- Да, да, да! Традиционные, то есть многократно проверенные удачным
применением. Оправдавшие себя! Таковы противопожарные просеки, канавы,
схожие с вашими противотанковыми рвами, наконец, встречные пожары, не
оставляющие огненному валу древесины для возгорания. Бесспорно, для этого
требуется труд тысяч и тысяч людей. Но потому мы и обратились к вам,
военным, располагающим людскими резервами, что не ради проведения вами в
горящей тайге сомнительных фокусов. Руководя таким обреченным делом, вы,
дорогой мой генерал, лишь скомпрометируете славное имя Героя Великой
Отечественной войны генерал-полковника Хренова, взломавшего своими
инженерными войсками линию Маннергейма, сорвав тем последующие попытки
захвата немцами Ленинграда с Карельского перешейка. Мы в блокаду вашего
деда ой как вспоминали!
- Аркадий Федорович мне дед лишь по военной специальности, к сожалению.
Кстати, всегда славился новаторством.
- И Великим Опытом.
- Позвольте тогда уточнить это понятие с помощью одного сонета.
- Сонета? Так их о любви пишут!
- Не только. Эта форма вмещает любую мысль.
- Извольте, читайте. Генерал и стихи! В первый раз слышу!
Молодой генерал чуть заметно улыбнулся и прочел:
Сверкнет порой находка века,
Как в черном небе метеор.
Но редко славят человека.
Слышней, увы, сомнений хор.
"Жрецы науки" осторожны,
"Великий Опыт" - их глаза:
"Открыть такое невозможно!
Немыслима зимой гроза!"
Запретов сети, что сплетает
Преградою "науки знать",
Тому, кто сам изобретает,
Эйнштейн советовал не знать.

Наука к Истине ведет,
Но движется "спиной вперед"!
- Ну, знаете ли! Я усматриваю в этом переход на личности! Извольте иметь в
виду, что моя фамилия происходит не от чьей-то "знатности", а от древнего
русского слова "знатье"! Я из лесников вышел. По-настоящему меня и
звать-то "Знатьев"!
- Что вы, профессор! Я имел в виду науку! И вполне уважительно! Разве
прогресс возможен без взгляда назад?
- Так отчего вы бросаетесь в атаку без оглядки?
- Атакующему оглядываться не положено, коль скоро приказ об атаке отдан.
Но вам, Иван Степанович, оглянуться будет естественно, когда вернетесь с
самолетами на базу.
- Да вы что, генерал! Думаете, я полетел с вами слушать генеральские
сонеты над тайгой? Дудки! Я спрыгну вместе с вами и вашими ребятами, чтобы
посмотреть провал вашей затеи. И успеть принять действенные меры через
филиал Академии наук. Рация у вас будет?
- Обязательно спустим на парашюте. А вы, профессор, позвольте уточнить, с
парашютом прыгали?
- Не приходилось.
- Так ведь нужны тренировки.
- А зачем? Ведь во время первой тренировки мне бы пришлось прыгать в
первый раз? Так я лучше впервые спрыгну по делу, чем без дела, а лишь в
предвидении его.
- Тогда наденете парашют с автоматикой. А то занесет невесть куда. Падать
будете, как и все десантники, в затяжном прыжке. Эхолот даст команду на
заданной высоте. Парашют раскроется сам собой. Вот только, может быть, с
дерева придется слезать. Сумеете?
- Я, молодой человек, уже сказал вам, что из лесников вышел. Лес люблю и
знаю не только снизу. Мальчишкой гнезда разорял. Позже изучал. Ученые до
преклонных лет сохраняют такие навыки, как, скажем, скалолазание. Деревья
полегче альпинизма.
- Восхищен вами, профессор!
- И вы хороший парень, генерал. Мне жаль быть свидетелем вашего провала.
- Почему же непременно провала?
- У вас ничего не выйдет потому, что выйти не может никогда!
Из кабины пилотов вышел штурман и что-то доложил генералу.
Тот встал:
- Сигнал, как условлен! - И стал надевать нечто похожее на рюкзак. Потом
помог так же облачиться и профессору.
Он смотрел на усмехающегося ученого и думал, что поставил сейчас на карту
всю свою будущую жизнь.
- Разжалуют вас, батенька, непременно разжалуют. В подполковники, - словно
отвечая на его мысли, ворчал Знатьев.
- Позвольте уточнить, профессор. Генерал-полковник Хренов в конце войны
появился здесь в погонах подполковника.
- Разжаловали? Не может быть!
- Нет, не разжаловали. Прибыл, так сказать, "инкогнито". Чтобы высший
командный состав не примелькался на Дальнем Востоке раньше времени. И
надел он генеральскую форму снова только тогда, когда стали громить
Квантунскую армию.
- Не знал, не знал, - бормотал профессор, расправляя богатырские плечи. -
Умно сделано. Ну? Когда прыгать?
Радиосигнал прозвучал во всех отсеках самолета. Десантники повскакали с
мест. Спартак распахнул дверь, и его ребята выстроились за ним в очередь.
В проеме двери виднелось зеленое море, о котором только что пели, но
подернутое сейчас дымкой не то поднявшегося тумана, не то спустившегося
облака. Но это был дым пожарища.
Парашюты с автоматикой. Затяжной прыжок всем знаком. Придется лишь над
самыми кронами деревьев чуть поуправлять парашютом. Ну, это дело
привычное! Спартак видел неподалеку от себя под удлиненным куполом Остапа,
который подмигивал другу, подтягивая стропы, чтобы сесть на землю поближе
к нему.
Рядом в воздухе летели и генерал Хренов с профессором Знатьевым. Глядя на
своего оппонента, совершавшего свой первый затяжной прыжок, генерал думал,
что и он, по существу, пошел сегодня в свой первый затяжной прыжок в
огонь. Но сколько лет предшествовало тому! Сколько теоретических расчетов,
выкладок, учтенных мелочей! Давно Хренов готовился к такому возможному
дню. И вот теперь идет на встречу с огненной стихией. Будет ли все, как он
рассчитал? Удастся ли дерзкий замысел, который должен сберечь Стране
несчетные гектары сохраненного леса, многотрудные усилия тысяч и тысяч
оторванных от своего дела людей? Или не удастся его замысел потому, что
"не может удастся никогда"? Хорошо, что он не знал об этом, как советовал
Эйнштейн, не то не решился бы предложить свой план военному совету,
предложить заблаговременно, едва началась в тайге жара?

Генерал опустился на землю между двумя черными березами. На третьей в
листве барахтался профессор Знатьев.
Ему удалось отстегнуть пояс. Оставив парашют "украшением" дерева, старый
лесовед довольно проворно спустился на землю.
- Что же? Начинать? - спросил он, отдуваясь.
- Уже начали, - отозвался генерал.
Десантники оказались на земле цепочкой, как и в очереди на самолете,
только расстояние между бойцами было больше. Но они не бежали построиться,
а сразу приступили к делу.
Профессор придирчиво наблюдал за людьми. Они подбегали к деревьям и
надевали на них заранее приготовленные пояса со взрывчаткой, притом с
расчетливым наклоном, чтобы при взрыве дерево валилось не куда придется, а
строго по направлению намеченной просеки. Все это тщательно отрабатывалось
самим Хреновым.
Знатьев хозяйским шагом лесника шел между деревьями и зорко поглядывал,
чтобы не пропустили какое дерево, словно это не он убеждал генерала в
неизбежности провала. Впрочем, он действительно был в этом уверен. Не
бывало еще такого! Как это у него сказано в сонете? "Немыслима зимой
гроза"? То есть "небывалое явление"? Впрочем, науке известны зимние грозы,
известны! Так что... Только непохоже, чтобы удалось здесь устроить такое
небывалое явление, вроде "зимней грозы"! Непохоже!.. Не может этого
получиться. С первого раза, по крайней мере!
Знатьев поймал себя на том, что допускает возможность удачи, но не с
первого раза. И сам сразу утешил себя, что при таежном пожаре времени для
повторных попыток не будет! Так что в конечном счете он прав!
Десантники в беретах, в одних тельняшках мелькали между деревьями,
соединяя между собой саперным проводом опоясанные стволы. Таких отрядов,
как у Спартака, высадилось с парашютами великое множество, растянулись они
на многие километры и опоясали взрывчаткой, наверное, немало десятков
тысяч деревьев.
Потом разом (по радиокоманде) отошли в глубь леса к своим аккуратно
сложенным курткам, оделись, одернулись, построились.
Старый лесник давно уже приметил здоровенный ствол, за которым можно
надежно спрятаться. Именно к этому старому кедру "в три обхвата" и потянул
профессора генерал Хренов.
Там, оказывается, уже наладили КП, вырыли углубление, где сидел связист с
рацией. Генерал пригласил Знатьева спуститься туда. Но профессор не хотел
прятаться, он желал видеть все своими глазами.
И он увидел. Увидел, как беззвучно дрогнули шеренги опоясанных деревьев.
Потом прокатился гром "зимней грозы" летом, как подумал профессор. Зеленые
шеренги повалились все вместе, как деревянные солдатики, когда на них
сильно дунешь. Падали, смешиваясь кронами, сцепляясь ветвями. И когда
вершины их коснулись земли, то разом вверх, как поднятые ноги танцовщиц,
подскочили стволы, отрезанные от пней взрывчатыми поясами.
И сразу все смолкло. Казалось, что после грома отказал слух.
Лес широкой полосой, словно скошенный единым взмахом исполинской косы,
лежал поверженный, устлав собой широкую зеленую просеку.
Просека была. Профессор должен был это признать. Но для преграды огненному
валу этого было мало! Уж это-то старый специалист по лесным пожарам
отлично знал. Лежащие на земле деревья так же горят, как и стоящие на
корню. По-настоящему все их нужно бы теперь оттащить, а посередине просеки
вырыть ров. Тогда это походило бы на дело. Но тракторов и землеройных
машин нет!
Над вновь возникшей просекой на бреющем полете пошли самолеты. Знатьев,
ожидая бомбежки, по старой ленинградской привычке (времен блокады) упал на
землю. Потом встал, отряхиваясь и виновато оглядываясь.
С самолетов сыпались бомбы или мины, но не взрывались.
Никто не бежал в укрытие, а подхватывали сброшенные снаряды и закапывали
их под стволы поваленных деревьев.
- Иван Степанович! - обратился к ученому Хренов. - Теперь будет самое
опасное - направленные взрывы. Прошу в укрытие. На строительствах они, как
вы знаете, творят чудеса. В мгновение ока насыпают плотины, поворачивают
русла рек. А у нас подобные направленные взрывы перебросят поваленные
стволы к краям просеки и заодно проложат противопожарные траншеи.
Про направленные взрывы профессор слышал немало, но, запустив руку в
бороду, проворчал:
- Все равно тебя разжалуют, генерал, в майоры... или в лейтенанты...
- Может быть, в рядовые? - улыбнулся генерал-майор.
- Или разжалуют или пожалуют, - продолжал профессор. - А деревья ты ловко
уложил, как ветровалом. Только в районе тунгусского взрыва 1908 года такое
видел в тридцатых годах в экспедиции Кулика. Но там они все лежали веером.
- Взрыв там был не направленный, а произошедший над землей в воздухе, на
высоте до десяти километров, позвольте уточнить, - заметил генерал.
- Только до сих пор докопаться не могут, что там взорвалось, - ворчал
Знатьев. - Надо бы кого-нибудь разжаловать. Надо!..

И снова спрятались в неприглядном убежище под могучим кедром. Десантников
Спартак и другие командиры отвели подальше в лес.
И грянул гром. Мины направленных взрывов взрывались под лежащими стволами
линиями, попарно: сначала ближние к краям, потом ближе к середине и,
наконец, зарытые по оси просеки.
Удары грома следовали один за другим, словно запоздавшие за все летние
месяцы грозы разом теперь в неимоверной спешке обрушились на тайгу. Или
обрушились в небе невидимые горы и гулкие скалы, подпрыгивая, громыхали по
склонам.
- Зимой надо было, зимой! - крикнул в ухо генералу Знатьев.
- Почему зимой? - удивился генерал. - Ведь пожар-то летний.
- Эх ты! А еще сонеты сочиняешь. А кто про "немыслимые зимние грозы" писал?
- Ах так! - облегченно вздохнул генерал и стал выбираться из-под кедра,
помогая профессору.
- Я сам, сам, - ворчал тот в бороду. - Посмотреть надобно!
Посмотреть было на что!
После того как рванули цепи направленных взрывов, сваленные до того
деревья взлетели в воздух и вместе с тучами вырванной земли рухнули на
тайгу. Земля стала дыбом. Воздух стал черным, непрозрачным. А линии
продолжали рваться одна за другой. И новые стволы с кронами взлетали в
черный воздух и ударялись, как о забор, в стену оставшихся на корню
деревьев. Некоторые из них не выдерживали удара и валились в глубь тайги.
Сама же просека, усыпанная черными комьями земли, походила на вспаханное
узкое поле с змеистыми траншеями, в которых взрывались направленные мины.
Не осталось на черной полосе и жухлой от жары травы. По обе же стороны
просеки стены стоящих на корню деревьев были как бы подперты завалами из
штабелей свежесрубленных деревьев, не очищенных от ветвей.
- Ну, брат, - разглаживая усы, сказал Знатьев, обращаясь к Хренову. -
Верно я сказал. Я всегда верно говорю. Разжалуют тебя в лейтенанты. Так и
будет.
- Как так? - удивился Хренов.
- Вот чудак! Все ему разжевать надобно! В генерал-лейтенанты разжалуют.
Понял?
Хренов улыбнулся:
- Вы же говорили в подполковники.
- Ишь чего захотел! Сразу до деда добраться! Так ведь не бывает
генерал-подполковников. Только генерал-полковники!
- Мне и лейтенанта хватит, лишь бы огонь остановить, - отшучивался Хренов.
- И ведь без единой пилы, - восхищался профессор. - И топоры не стучали! И
трелевочных тракторов не было! Чисто сработано! Только не зазнавайся.
Знай, дуракам да новичкам всегда везет. С первого раза получается. А во
второй раз непременно что-нибудь помешает. Не выйдет!
- Вы же говорили, не выйдет никогда.
- Так то ж не я - Чехов! "Письмо к ученому соседу". Зло написано. Тебе бы
так сонеты писать. Про тех же "жрецов науки"!
- Я постараюсь.
- Да уж постарался, вижу. Ты скажи мне, Вася, сколько тебе минут на
операцию понадобилось.
- По расчету, Иван Степанович, двадцать две. На деле - двадцать пять.
Все-таки три минуты опоздания есть.
- Вот видишь! - назидательно произнес профессор. - А лесорубам с
бензопилами, с тракторами и прочей техникой - по плану двадцать два дня. А
на деле - весь летний сезон. Вот так.
Перебрасываясь словами, профессор и генерал перебрались через ближний
завал и вышли на Новую Просеку.
На противоположном завале собрались десантники вокруг Спартака и Остапа.
- В любом деле изюминка - перекур. Может, изменишь себе, закуришь?
- В лесу? Ты что? Очумел? - с деланным ужасом, смеясь глазами, воскликнул
Спартак. - Еще пожару наделаешь. Да и спичек нету.
- Ладно. Я подожду, - покорно согласился Остап. - Вот подойдет пожар к
просеке, я у него огонь и займу прикурить. Сатана огневой, поди,
сговорчивей тебя будет!
Дружный хохот покрыл его озорные слова. А Спартак достал газовую зажигалку
и дал другу прикурить:
- Я ж говорю, спичек нет. А вон и генерал наш с гостем места на трибуне
занимают.
- Места хватит. Да и смотреть - загляденье! Клёво! - отозвался Остап,
показывая рукой на рваные черные траншеи и обугленные пеньки, тянущиеся
редкой щетиной до завалов, где из-за переплетенных веток, припорошенных
черной землей, стволов почти и не видно было. - И гарью как следует
пахнет. А начала все нет!
И вот... началось.
Десантники по всей длине Новой Просеки, генерал с профессором как
завороженные смотрели на появившихся на грани леса оленей. Пятнистые, они
сливались с таежной зеленью, не решаясь перебраться через древесные
завалы. Чуяли близость людей. Но огонь сзади подпирал.

Разом, как по чьей-то команде, на просеку высыпало множество рыжих белок.
Быстрыми огоньками переметнули они через траншеи, взлетели на завал, на
котором сидели десантники, и исчезли в плотной зелени.
Но одна из белок отстала, ковыляя и таща обессиленный хвост, оставляя за
собой на черной земле длинную бороздку.
- Подраненная, - заметил Спартак.
- Так я сейчас! Помогу ей, мигом! - крикнул Остап и кинулся на просеку.
Рыжий комочек метнулся от него. Но Остап ловко упал, вытянул руки и
умудрился схватить белку. Но тотчас вскочил, истошно крича. Подранок же
мчался, забыв о собственной боли.
Но Остап не забыл. Вернулся, тряся окровавленной правой кистью:
- Укусила, безмозглая! Словно девка нецелованная!
Укус был серьезным, кровь текла ручьем. Появилась девушка-санинструктор.
Сумка с красным крестом через плечо. Сделала пострадавшему перевязку по
всем правилам полевой медицины и ни разу не улыбнулась Остапу, когда тот
грозил всему нецелованному кусачему племени. Ребята подтрунивали над ним,
а Спартак мрачно заметил:
- Подвел ты меня. Думал, операция без потерь прошла, а ты...
На просеку выскочили зайцы.
Раздалось улюлюканье и крики:
- А ну, заяц, погоди!
- Остап! Лови!
Зайцы опешили от криков, заметались, словно путали следы на черной
вспаханной земле, потом помчались все разом, как спущенная со свор стая
собак, и исчезли в завалах.
И только после этого на просеку выскочили олени. Рогатые самцы, а за ними
ланки с оленятами. Они бесстрашно, казалось, бежали на десантников. На
самом же деле, обезумев от страха и удушливой гари, наполнявшей воздух.
Десантники посторонились, чтобы дать стаду пройти. Изящно взяв барьер из
поваленных стволов, пятнистые животные слились с таежной зеленью. Немного
в стороне через просеку ковылял миша в опаленной местами шубе.
- Михайло Потапыч! Милости просим! - кричал Остап.
- Уймись ты, подранок, - цыкнул на него Спартак.
Но Остап заорал еще громче:
- Хлопцы, зырьте! Наш, в тельняшке!
- Тише ты, дурило! Спугнешь, не поймаешь!
- Иди бери голыми руками, как бельчонка, - слышалось с разных сторон.
- Его нельзя. Он в Красную книгу записан. Никак, уссурийский тигр, -
отозвался за Остапа Спартак.
Никто не испугался могучего зверя. Легко перескочил он через завал,
вильнув полосатым хвостом, и вышел на просеку, осторожно, по-кошачьи
грациозно ставя лапы на черную землю, словно боясь их запачкать.
Величественно продефилировал он мимо десантников, совершенно игнорируя их
присутствие.
- Ишь зазнался, полосатый! Тельняшка-то твоя как у зебры!
Тигр не понял, не оскорбился и не оглянулся.
- Сдается мне, что есть еще один зверь, записанный в Книгу, - заметил
Спартак.
- В Красную?
- Нет, скорее в Черную. Только не знаю, где его найти, как следствию
помочь.
- Сам найдется, - заверил Остап. - Подсуетится, подсуетится, да к нам и
выйдет о двух ногах, как миленький.
- Как бельчонок подраненный. Ты его и возьмешь здоровой рученькой, -
послышались голоса десантников.
- Ладно вам, пустобрехи. Вас бы так кусанула.
Но никто "о двух ногах" не вышел на Новую Просеку, не оставил следов на
черной полосе, которые так тщательно изучают на границе ее стражи в
зеленых фуражках.
Хромой был где-то далеко.
Генерал обходил отряды.
Спартак выскочил перед ним, приложив руку к берету:
- Разрешите доложить, товарищ генерал. Задание выполнено.
- Потерь нет? - спросил Хренов.
- Есть один раненый.
- Что? Укрылся плохо? Комом или веткой задело?
- Никак нет, товарищ генерал. Бельчонок укусил.
- Ладно, не тигр, - улыбнулся генерал.
Едва Хренов обошел свои отряды, как подоспел Огонь.
С шипением, с дымовой завесой, как бы посланной с ветром вперед, шел Огонь
в атаку на дерзких людишек, издали душа их гарью.
И затрещали в тайге залпы невидимых ружей, заухали взрывы лопающихся
стволов, взвивались огненные фонтаны, как от разорвавшихся снарядов.
Стихия огня рванулась вперед и налетела... на пустоту. И замерла, кружась
в ярости на месте. Хотела захватить завалы поверженных деревьев, но,
присыпанные землей, они не желали загораться. Побежали было, как по
бикфордовым шнурам, струйки дыма по оставшимся кое-где линиям жухлой
травы, но скоро сникли, зачадили. И тогда в бессильной злобе огненная
стихия попыталась опалить лютым жаром людям лица, задушить отравленной
гарью и дымом этих дерзких ребят в тельняшках. Но те только посмеивались,
отплевывались и чихали. Чихали на Огонь!

И не смогла пройти Огненная Злость через преграду Заботы, не прорвалась к
Великой таежной стройке.
И в полном уже бешенстве бессилия ринулся пожар вместе с переменившимся
ветром на восток, словно хотел отомстить обманувшему его Хромому. Но
догнал ли?
Тамара пришла ко мне на дачу, как обещала, со Спартаком и Остапом,
получившими внеочередные отпуска.
Остап, знакомясь, уверял меня, что он специалист по всему внеочередному
(может быть, он имел в виду наряды?) и необыкновенному.
- Вот Тамара-то у нас! Она необыкновенная! Вы зажмурьтесь и подумайте.
"Идзе"! Так обыкновенная грузинская фамилия кончается. Но Тамара-то ведь
не Идзе! Клёво? Потому и пожар у нее на холсте как заправский. Обжечься
можно.
- Мы сравним, - сказал я. - Этот камин у себя в комнате я сложил сам. Мы
разожжем дрова. Сейчас найду спички.
- Не надо, - остановил меня Спартак. - Там, на таежном пожарище, нашли
обугленные человеческие кости и котомку с несгораемым контейнером.
- В нем что-нибудь было?
- Да. Томик Игоря Северянина. "Королева играла в башне замка Шопена". Еще
корни женьшеня и вот это. - И он протянул мне пластинку. - Кладите под
дрова и ударьте ее поленом.
Я так и сделал. Пластинка съежилась, как живая, и воспламенилась. Дрова
разгорелись.
- Теперь рассказывайте, - приказала мне "княжна" Неидзе.
И я рассказал им все, что "услышал" от "говорящего холста".
- Услышал от холста? - спросила Тамара, когда я кончил. - Значит, и про
Спартака и Остапа это он вам наговорил? Нет, я ведь сама что-то там
вспоминала о них. Но вот про Хромого!..
- Откуда вы узнали, что он хромой? - спросил Спартак.
- А это не так? - осведомился я.
- Дело в том, что среди обугленных костей сохранился великолепный
заграничный протез. Так что лады тут у вас. И про генерала нашего и про
профессора тоже похоже, - как бы вслух думал Спартак. - Ну, тридцать три
богатыря - это для краски...
- А сам, то есть генерал Хренов, он не придет сюда? - забеспокоился Остап.
- Да ты что? Он же с частью остался. Ему внеочередной не положен!
- Нет, почему же, - возразил я, - генерал-полковник Хренов вполне может
прийти. Он ко мне заходит. Соседи. Рассказывал и о своем однофамильце
молодом.
- Вот потому все как по правде, - заключил Спартак.
- А вот и неправда! Поймал я его, поймал фантаста! - закричал Остап. - Как
там у вас сказано? Припадал на левую ногу?
- Да, кажется, я сказал - на левую.
- А вот и неверно! Протез-то нашли с правой ноги! Эге! Не клёво это у вас!
- И Остап поднял палец.
- Я не виноват, - усмехнулся я. - Это же холст! Когда речь шла о
припадавшем на какую-то ногу Хромом, я мог находиться с противоположной
стороны полотна. И все становилось зеркальным.
- А вы мне нравитесь, - сказала художница. - Я нарисую вам еще что-нибудь.
И вы будете рассказывать. Мне.
Я был счастлив.
Остап улыбался. Спартак нахмурился.
АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ
ДАР КАИССЫ
ОТ АВТОРА
Давно я, фантаст, изобретатель и этюдист, мечтал совместить фантастику,
изобретательство и шахматы в одной книге. Чтобы читатель, следя за
судьбой героев, мог открыть для себя красоту шахматной борьбы и
заметить схожесть приемов мышления за шахматной и чертежной досками.
"Твори, выдумывай, пробуй!" - изобретательская заповедь Маяковского -
применима и на шестидесяти четырех клетках, которые якобы богиня шахмат
Каисса подарила людям.
И я написал книгу "ДАР КАИССЫ, сосостоящую из научно-фантастической
повести и нескольких рассказов. Она выйдет в свет в 1975 году в
издательстве "Физкультура и спорт".
Для журнала я выбрал из этой повести несколько отрывков, не
перегруженных шахматами. Если читатели заинтересуются не только
изобретением моего героя, но и его шахматным творчеством, я буду счастлив.
ПЕРЕПОЛОХ НА "СЕДЬМОМ НЕБЕ"

Их было четверо за столиком, молодой инженер Костя Куликов, знавший его
еще школьником Иван Тимофеевич Гусаков, в прошлом капитан милиции,
студентка Вика Нелидова и турист-канадец Александр вап дер Ланге
Вращающийся зал ресторана "Седьмое небо", что на верхотуре Останкинской
телебашни в Москве, внезапно остановился. Вика вскрикнула и схватилась
за столик.
- Спокойно! - приказал Гусаков - Остановился, значит, так надо.
- Так надо? - Вика кивнула на толпу, осаждавшую лифты.
- А вы не туда смотрите, а сюда. В шахматах понимаете? - и Гусаков
подвинул к ней развернутую книжечку с магнитными шахматами.
- Слишком мало, - рассеянно откликнулась девушка.
- Завидное самообладание, - заметил турист. Он с интересом наблюдал за
происходящим.
- Высота-то какая! - неуверенно произнесла Вика. Прекрасный вид с
Останкинской телебашни теперь ее не радовал, а пугал.
- Прошу вас, товарищи, без- паники, - успокаивал толпу метрдотель -
Берите пример с семнадцатого столика Шахматы!
- Шахматы так шахматы. Давненько не играл я в шахматы, - бубнил себе
под нос Гусаков, вперив взгляд в крошечные фигурки - Так как же здесь
ничью отхлопотать?
- Показать или попробуете решить? - спросил Костя.
Турист прислушался к галдежу у лифтов и извлек из него утешительный вывод:
- Это не авария! Просто энергию отключили.
- Давненько я не играл в шахматы... Давненько... - продолжал Гусаков и
вдруг быстро переставил фигуры. - Вот и ничья!
- Не выйдет, -возразил Костя и несколькими ходами опроверг план Ивана
Тимофеевича. - Этак черные выиграют - и все!
Народ в ресторане не успокаивался, хотя кое-кто уже пытался шутить.
- Все в порядке, - сказал молодой бородач "типа геолог", усаживаясь за
соседний столик. - Вертолетами спускать будут.
- Нехватка энергии, возможно? - предположил турист.
- А энергия здесь не связана с ветром? - спросила Вика.
- С ветром? Это у наших предков энергетика была связана с ветром, -
сказал Костя - Паруса, ветряные мельницы... Голландия в петровские
времена стала самой энерговооруженной страной в Европе благодаря ветрякам.
- О-о! Голландия! Нидерланды! Конечно! - подтвердил турист.
- А что сейчас делается в мире? Сжигают топливо: деревья живые или
ископаемые - уголь, торф, нефть, подземный газ. Преступление!
- Да ты никак Прометея под суд хочешь отдать? - усмехнулся Иван Тимофеевич.
- Нет, Прометея - не за что. Зато нас потомки осудят.
- Это почему же?
И тогда молодой инженер заговорил об энергии Солнца. Об установившемся
равновесии, когда планета использует на биопроцессы и излучает в
окружающее пространство ровно столько энергии, сколько получает ее от
Солнца. Сжигание топлива, то есть освобождение законсервированной
солнечной энергии былых времен, нарушает установившийся режим, ведет к
перегреву планеты.
Официанты внесли в зал подсвечники с зажженными свечами, установили их
на столах.

- ...Изобретая огонь, люди не думали, как он опасен! - кивнул Костя на
колеблющиеся язычки.
- Весьма правильное суждение, - отозвался турист.
- Вот именно! Это всякий знает!
- Всякий, всякий, - закивал турист. - Но мы для того и живем, чтобы за
грехи каяться.
Иван Тимофеевич откинулся на спинку стула, достал сигарету.
- А закурить можно? Земля не перегреется?
Но Костя не шутил. Он стал доказывать, что достаточно поднять
температуру планеты на два-три градуса за счет дополнительной энергии,
получаемой не от Солнца, - и человечество окажется перед катастрофой.
- Дело в парниковом эффекте - из-за углекислоты.
- Это как же так? - поинтересовался Гусаков.
- А как в оранжерее, - внезапно вмешалась Вика. - Стекло пропускает
солнечные лучи, а тепловые с грядок задерживает. Углекислота,
накапливающаяся в атмосфере, вроде стекла. Чем ее больше будет, тем как
бы толще стекло...
Все удивленно взглянули на Вику.
- Это у меня роль была такая - в спектакле!
Вика не соврала. В театральной студии ее института - Московского
энергетического - репетировали инсценировку какого-то фантастического
рассказа.
- Очень приятно оказаться рядом с артисткой на такой московской высоте,
- приободрился турист, поправляя галстук. - Какой театр, осмелюсь узнать?
- Театр имени Сатира, - выпалила Вика, готовая прыснуть со смеха.
- Театр сатиры? Мечтаю туда попасть!
Костя между тем продолжал:
- Возрастет температура на два-три градуса - и начнут таять арктические
и антарктические льды! Уровень океана так поднимется, что моря затопят
порты, целые страны...
- Весьма неприятное пророчество, - заметил турист. - Оно не может не
тревожить специалистов, экспертов.
- Что ж теперь - цивилизацию на замок? Вернуться в каменный век? Голый
человек на голой земле? - нахмурился Гусаков.
- Нет, Иван Тимофеевич. Люди сберегли бы свою планету, если бы
использовали только энергию, излучаемую Солнцем.
- В гидростанциях, например, - подсказала Вика. - Я играла русалку,
застрявшую... в гидротурбине.
При свечах Вика казалась бронзовой.
- Очевидно, волосы тогда у вас были длинные и в водорослях? - заметил
Костя.
- Да, даже длиннее ваших. Парик надевала. И теперь могу!
- Не стоит! У вас изменится стиль. А насчет гидростанций вы правы
Непосредственное использование солнечной энергии.. Она испаряет воду,
поднимает ее, создает напор в реках. Но сооружение гидроузлов сложно,
дорого. На месте плодородных земель возникают искусственные моря,
меняются местные климатические условия.
- И не всегда в лучшую сторону, - подхватила Вика.

- Есть другой способ использования солнечной энергии.
- Полупроводники? - спросил турист. - Читал. Полагаю, тоже будет
слишком дорого. Бизнес не для всех стран...
- Можно и без полупроводников, - сощурился Костя - Наши предки куда
расчетливее использовали солнечную энергию. Для них сегодняшняя погода
- просто клад!
- Ах, ветер! - кивнул понимающе турист. - Очень, однако, капризная и
неустойчивая сила...
- Это не мешало морякам бороздить под парусами океаны, а о Голландии я
уже говорил.
- Хотите опять ветряки?
- Нет! Вопрос можно решить куда более кардинально...
- Стоп! - сурово оборвал Костю Гусаков. - Я, кажется, решил твой этюд.
Взгляни, верно ли?
[Image]Костя склонился над доской. Иван Тимофеевич стал передвигать
фигурки. И в этот момент гул прошел по залу, зажглись настольные лампы,
зал двинулся.
- Поехали! - И Иван Тимофеевич стал показывать Косте решение позиции.
Турист комментировал его ходы.
1. Сс2 d3 2. Сb1 Крс63. Kpg2 Kpd5 4. Kpfl Kpd4 5. Kpel КрсЗ 6. Kpdl
Kpb2 7. Ке4 Kp:bl 8. Кс3+! 8. С:c3 - пат белым.
8. Kpb2 9. Kpd2 - пат черным.- ВЗАИМО-ПАТ!
Время было позднее. Когда наши герои спустились вниз, на улице совсем
стемнело. Ветер стих. И тучи не цеплялись больше за шпиль башни.
- Трубу бы этакую, - заметил Гусаков, измерив башню взглядом - Вот где
была бы тяга!
- Выше надо! Раза в два!
- О чем вы? - спросила Вика
- О парашюте, - живо отозвался Иван Тимофеевич, заметив рядом с Викой
туриста - Вместо лифта трубу бы сделать до самого седьмого неба. И в
ней тяга. Подхватит парашют и доставит вас наверх. Там только стропы
отстегнете - и пожалуйте к столику.
Вика рассмеялась:
- Вы тоже выдумщик. До свидания, рыцари заоблачных замков!
- Подождите! Куда? - закричал Костя, кидаясь вслед удаляющейся девушке
- Я с вами!
Гусаков и турист некоторое время стояли молча.
- Не скажете ли вы мне, где я могу отыскать этого замечательного
шахматного маэстро? И. изобретателя.
Иван Тимофеевич хитро сожмурился и развел руками:
- Понятия не имею. Десять лет я его не видел, мало что о нем знаю.
И они раскланялись.
ТРУДНОЕ ЗАДАНИЕ
Канадский инженер Александр ван дер Ланге знал русский язык и собирался
использовать это на пути к преуспеянию и богатству. Как - он пока еще
не знал, но во всяком бизнесе должно быть везенье, иначе нет бизнеса!
Словом, предпринимая энергичную попытку отыскать "шахматного маэстро",
случайного соседа по ресторанному столику, канадец руководствовался не
только любовью к шахматам.

А где же искать шахматиста, как не в Центральном шахматном клубе? И ван
дер Ланге направился в привлекательный особняк на Гоголевском бульваре,
¦ 14.
В большом, со вкусом отделанном зале клуба проходил решающий тур
какого-то турнира. И одну из центральных партий, которая
демонстрировалась на доске с магнитными, прилипающими к ней фигурами,
играл Костя Куликов. Среди публики ван дер Ланге нашел Вику и Гусакова
и подсел к ним.
Костя Куликов, откинувшись на стуле, смотрел куда-то поверх головы
противника, очень полного человека с красивыми чертами лица и огненными
цыганскими глазами. Это был мастер Сергей Верейский, партии которого
ван дер Ланге изучал по шахматным журналам еще в Канаде.
- Объясните, что там происходит, -кивнула Вика на доску, обращаясь к
канадцу. - А то все ахают и охают, а я... - и она улыбнулась.
[Image]
Фигуры на доске стояли так:
35. h4 КрbЗ 36. Kpcl Kpa2 37 h5 b5 38. h6 b4 39. h7 a3 40. b3 Kpal.
- О, непременно! С большой охотой, - отозвался ван дер Ланге. - И
зовите меня Александром Максимовичем: мой отец - голландец, но мать -
русская. Так вот, если противник нашего знакомого поставит сейчас королеву.
- Ферзя, - недовольно прервал Гусаков.
- ...То, мне кажется... выиграет партию. Впрочем, он ведь играет с
изобретателем!
Однако противник Куликова так и не поставил ферзя, а загадочно записал ход.
[Image]Партия была отложена.
41. п8 Фа2 42. Kpd2 Kpb2 43. Фd5 а1Ф 44. Ф : d4 Kp : b3! 45. Ф : al -
черным пат!
В уютной гостиной клуба Куликов показал Гусакову и новым знакомым, как
он собирается неожиданным патом парировать угрозы противника и спасти
партию.
Вика восхитилась не столько остроумным вариантом, в котором не очень-то
разобралась, сколько самим Костей, его увлеченностью.
- А теперь расскажите, - потребовала она, - как мы на парашюте будем
подниматься в поднебесные башни-трубы? Я ведь правильно поняла ваши
секретничанья?
- На парашюте? Вверх? - удивился Александр Максимович. Гусаков нахмурился.
- Я имел в виду совсем не парашют, - смущаясь, начал Костя. - Я имел в
виду тягу в трубе - за счет разницы температур у ее вершины и у
основания В трубе возникает поток воздуха, тяга, и очень ощутимая...
- Для поднятия парашютов? - улыбнулась Вика
- Нет Для вращения ветротурбин. При высоте трубы, скажем, в километр,
при диаметре ее десять метров мощность турбины будет двадцать тысяч
киловатт.
- Ну, брат, и трепло же ты! - рассердился Иван Тимофеевич.
- И вовсе не трепло, - рассмеялся Костя - Все подсчитано, пересчитано
Перевернем энергетику земного шара! Вот он рычаг, о котором мечтал
Архимед! Не тепловые, не атомные и не гидростанции мы будем строить, а
километровые трубы с турбинами внутри. Трубы - они воздуха не отравят,
а будут стоять, как исполинские деревья, и в любом месте превратят в
электричество энергию, которую шлет нам Солнце, - вечную, неиссякаемую
энергию, рожденную Солнцем!
- Рожденная Солнцем! Красиво! - заметила Вика.
- А как соорудить столь высокую трубу? - облизнув губы, спросил
канадский инженер.

- Ничего особенного, - отозвался Костя - Останкинскую башню построили.
В Польше еще выше строят. А японцы в свое время обратились к строителю
Останкинской телебашни инженеру Никитину с просьбой помочь им построить
дом высотой в километр. Только Никитин доказал им невыгодность такого
сооружения.
- Вот видишь, - назидательно сказал Гусаков.
- Это для дома невыгодно, - не сдавался Костя, - а для
ветроэлектростанции, бестопливной, бесплотинной... во имя спасения
планеты от перегрева и отравления атмосферы... У меня диплом на другую
тему был, а сейчас.. я к этому вернусь!
- Мечта о трубе поднебесной? - почему-то шепотом спросила Вика.
Костя увлеченно продолжал:
- На километровой высоте - всегда зимняя температура, а у подножия
трубы и зимой теплее, и летом! Столб воздуха в трубе всегда будет
легче, чем в атмосфере, снаружи, и давление, создаваемое разницей этих
весов, будет выталкивать внутренний столб воздуха. В трубе появится
вертикальный ветер, который заставит турбину вращаться.
Иван Тимофеевич даже плюнул от возмущения.
- Ну и язык у тебя, без костей, - сказал он. И, косясь на иностранца,
стал убеждать Костю во вздорности его идеи: - Километровая махина! Это
какая же ей жесткость нужна, прочность? Говорю, язык без костей!
Александр Максимович согласно кивал, и это немного успокоило Гусакова.
Но тут совсем некстати вмешалась "артистка" Вика.
- Кстати, про жесткость и... про язык, как вы тут сказали. А вы знаете,
что такое тещин язык? - обратилась она к Косте.
Тот смутился:
- Нет, я не женат.
- Это видно. А игрушку "тещин язык" знаете?
- Ах, такая свернутая бумажная трубка. Подуешь в нее - и развернется.
- И она даже вверх может развернуться, - подсказала Вика.
- Да, и вверх, - согласился Костя.
- Так чего же вам еще надо?
- Как чего?
- А еще изобретатель! Километровые трубы, как деревья, всюду сажать хочет!
- Так то ж - твердые трубы!
- А зачем вам непременно твердые? Делайте "тещины языки" из мягкого
материала. Вертикальный ветер у вас в трубе появится, он и надует ее,
поставит стоймя.
- Слушайте! Артистка! Да вы кто такая? Я вам инженерное звание
присваиваю! Вы понимаете, что сказали?
- Только женщина и придумает такое, - покачал головой Иван Тимофеевич.
- Юбку придумала в километр длиной. Вот уж ар-хи-макси!.. Вы их не
слушайте, -обратился он к иностранцу.
- Нет, почему же?.. - отозвался тот, залпом выпивая стакан нарзана.
- Вы же соавтором моим становитесь... по проекту! Эх, если бы вы не
были артисткой! - сокрушался Костя.
- Буду инженером. Только для вас! - лукаво заверила Вика.
- Когда доигрывание-то? - хмуро осведомился Гусаков.

- Завтра утром, - рассеянно сказал Костя.
- Ну, стало быть, утром и увидимся.
ДОСКА-РАЗЛУЧНИЦА
Костя Куликов непоправимо опаздывал на доигрывание партии с мастером
Верейским, чего с ним прежде никогда не случалось. Он весь был под
впечатлением вчерашнего.
Вчера он провожал Вику до ее дома - высокой башни, которая, несмотря на
то что была четырехугольной, напоминала ему "их трубу". Да, так он
теперь называл задуманное им сооружение. Они с Викой смотрели на
четырнадцатый этаж, где она жила, и воображали, как вертолет установит
па площадку их мягкую трубу, как она наполнится теплым воздухом и как
появится в ней тяга. Тогда надуется, выпрямится небывалый столб,
взовьется исполинским "тещиным языком" под самые облака!
Заявку на изобретение они напишут вместе: "Мягкая труба, надуваемая
вертикальным ветром, возникающим из-за разницы температур у вершины
трубы и у ее основания, который в состоянии вращать ветротурбины, что
служит для использования солнечной энергии". Какое изящное инженерное
решение! Куликов и Нелидова! Каково? Так будет стоять на экспертном
заключении "с красным уголком", а потом и на авторском свидетельстве!
Домой Костя пришел скорее "рано", чем "поздно", ложиться спать не стал,
а принялся сочинять "описание изобретения". Описание не ладилось.
Хотелось найти такую формулу, которую никто бы не смог обойти. Как
Зингер нашел: "Игла с отверстием у острия", - и оказалось, что
конструкция швейной машины немыслима без этого запатентованного
Зингером элемента.
Отложенную партию с мастером Верейским Костя так и не посмотрел и
спохватился, когда о завтраке уже нечего было думать. Добраться бы
вовремя до Гоголевского бульвара! А надо еще позвонить Вике, сообщить
ей, что он уже начал писать заявку и еще кое-что, очень важное.
Вики дома не оказалось. Куда она могла умчаться так рано? Ее мама
спросила, что ей передать. Костя сказал, что передавать ничего не
надо... то есть надо!
- Скажите ей, что заявка на изобретение написана.
- На изобретение? - поразилась Нелидова. - Это что же, ночные скитания
изобретательской деятельностью называются?
- Нет, что вы! - воскликнул смутившийся Костя. Но суть дела объяснять
по телефону было трудно, да и времени не оставалось - цейтнот! К тому
же тон у Нелидовой малорасполагающий...
В шахматный клуб Костя прибежал запыхавшись. Прошел через зрительный
зал, мельком взглянув на демонстрационную доску с отложенной позицией.
"Все ясно! Коварного пата после появления нового белого ферзя мастер
Верейский не учел. Этюд!.."
И вдруг Костя похолодел. Он посмотрел на позицию глазами этюдиста и
почувствовал, что ему не по себе. Сколько этюдов он знал, да и сам
составлял, когда белые предотвращали пат противника, ставя не ферзя, а
слабую фигуру! А здесь!..
Вика, Александр Максимович и Иван Тимофеевич, сидевшие на своих
вчерашних местах, заметили, как переменился в лице Костя, но не поняли,
чем это вызвано. Они ведь не были искушены в этюдных парадоксах.
Костя сидел, тупо смотря на расставленные фигуры. Мастер Верейский тоже
опаздывал. Судья, не дожидаясь его, вскрыл конверт, назвал
демонстратору записанный ход и бесстрастно пустил Костины часы.
Демонстратор долго возился, отыскивая нужную фигуру. Потом длинной
палкой передвинул пешку на последнюю горизонталь, снял ее совсем и
палкой потащил наверх другую фигуру.
Когда она водрузилась на верхней правой клетке, зал ахнул. Это был не
ферзь, а... конь!

[Image]41. h8K! Kpa2 (теперь а2 не приводило к пату черным из-за 42 Kg6
с выигрышем белых) 42. Крс2 Kpal 43 Kg6! (и опять нельзя а2 из-за 44.
Kpcl, и черным надо брать коня с распатованием) 43.. Kpa2 44. Kf4 Kpal
45. Ке6! Kpa2 12. К : d4 Kpal 13. Ке6! и выигрыш.
Костя сразу понял, что весь его план рухнул. Заготовленного им пата не
получится, а конь белых даст им возможность выиграть.
И тут появился мастер Верейский. Он шел по проходу, раскланиваясь со
знакомыми, щегольски одетый, в выутюженном костюме, в ослепительно
белой рубашке с небрежно расстегнутым воротом, спокойный, красивый,
уверенный.
Костя встал, пожал счастливому Верейскому руку и сказал:.
- Поздравляю. Вы составили за доской настоящий этюд.
- А как же с вами, этюдистами, иначе играть? - ответил Верейский. -
Экзаменовать вас надо! - и он покровительственно похлопал Куликова по
плечу.
Да, строгий экзаменатор "наказал" Костю за намерение выиграть "дубль",
стать дважды мастером. Но не только звания мастера шахматной игры не
добился Костя в этом турнире. По крайней мере, в собственных глазах он
терял и звание мастера по шахматной композиции!
Костя яростно смотрел на опустевшую демонстрационную доску без фигур и
прикидывал на ней мысленно схему будущего этюда.
Он ничего не мог сделать в проигранной партии, но он был этюдистом и
задумал в отместку Верейскому произведение, в котором давал бы мат
превращенным конем!
Кто-то тронул Костю за локоть.
- Я восхищен этой партией, - говорил канадец. - Как остроумно вы
заставили его отказаться от королевы и взять себе коня! Меня вчера
очень заинтересовал пат, который вы заготовили в расчете на его ферзя.
- Да, да, конечно! - кивал Костя, думая о чем-то своем. - Впрочем, в
этюде так и полагается. Играть обе стороны. Изобретательно играть.
- Натурально, - согласился ван дер Ланге. - И, между прочим, в Москве я
убедился, что шахматы помогают изобретателям. Я прав? - спросил он у
молча стоявших рядом Вики и Гусакова.
Но Вика с горькой иронией сказала:
- Проиграли? С треском?
- Проигрывают всегда с треском, - примирительно заметил Гусаков.
Подошел мастер Верейский, окинул Вику оценивающим взглядом:
- Вы бы хоть познакомили меня, Кулаков, со своими болельщиками. Не всем
так на них везет! - вздохнул он.- По-моему, я вас где-то видел, -
обратился он к Вике. И они отошли в сторону.
- Ну, друг Костя, бывай здоров, - буркнул Гусаков. - У меня дела.
- Есть проигрыши, которые должны доставлять внутреннее удовлетворение,
- польстил проигравшему Александр Максимович.
- Я ему поставлю мат, будьте уверены, конем! - пообещал Костя. - В
этюде, - добавил он, заставив себя улыбнуться.
ЧЕРНЫЙ УГОЛОК
Костя составил обещанный этюд: последним ходом решения белая пешка
превращалась в коня и давала мат черному королю. С Викой он больше не
виделся и даже не говорил с ней по телефону.
Потом в Костином институте начались летние каникулы. Загрузки особой не
было; Костя ходил в библиотеку и просматривал все, что мог найти о
ветряках, ветротурбинах и дымовых трубах, досконально изучил методы их
расчета.

Но однажды ему позвонил ван дер Ланге, пожелавший проститься перед
отъездом в Канаду. Он интересовался задуманным Костей этюдом. И Костя
показал ему свое новое произведение, встретившись с канадцем в
шахматном клубе.
[Image]1. d7 с5+ 2. Кр : t5 Cc7 3. К: с7 ab 4. Kd5+! Крс6 5. Кре6! b1Ф
6. b5+ Ф : b5 7. d8K мат!
Александр Максимович с присущей ему горячностью шумно восхищался
этюдом. И вдруг Костя услышал голос Вики. Оказывается, канадец
предупредил ее о предстоящей встрече.
- Постригся?- удивленно воскликнула Вика, разглядывая Костю.
Да, Костя, раньше носивший длинные, по моде отпущенные волосы,
постригся под польку на другой день после поражения, тщетно прождав
Викиного звонка. Он расстался со своей пышной шевелюрой только потому,
что, как он заметил, она нравилась Вике.
- И хорошо, что постригся, - сказала Вика, - ты, оказывается, старше,
чем я думала Ну, как заявка?
- Я все... все тебе расскажу!
[Image]Рассказать было что. Из Комитета по изобретениям пришло
уведомление о получении заявки на изобретение "энергетической трубы" от
Куликова и Нелидовой. Теперь требовалось выполнить эскизный проект
сооружения и составить в честь этого шахматный этюд! Такой этюд он уже
продумал.
1. Ch8! - смысл этого хода в прокладке пути белому королю к полю g7-
1... Kpb7 2. Kpd2 С : d3 3. КрсЗ, выигрывая решающий темп, З... Cf5 4.
Kpd4 Крсб 5. Кре5 Kpd7 6. Kpf6 Kpe8 7. Kpg7 - цель достигнута. Теперь
пешки! - 7 ...е5 8. h6 e4 9. h7 еЗ 10. Kph6 e2 11. СсЗ. Слон успел
задержать пешку. Выигрыш.
Споров с Викой было много. Чтобы вертикальный ветер ставил стоймя
мягкое сооружение, требовалось или сделать трубу конической - тогда
сужающийся диаметр поможет создать подпор воздуха, натягивающий
оболочку (это предлагал Костя), или поместить внутри трубы парашютики,
которые поднимали бы ее через стропы и прикрепленные к ним обручи (так
предлагала Вика). Парашютики были ей дороги потому, что о них говорили
у подножия Останкинской башни в день знакомства Вики с Костей. Костя
же, придумывая какие-то там завихрения из-за парашютиков внутри трубы,
просто недостаточно ценил их первую встречу! Вот и все! В виде
компромисса решили заменить парашютики обтекаемыми "поплавками",
которые будут подниматься ветром с меньшими потерями на завихрения.
Вика пожелала представить Костю родителям. Он должен был явиться к ним
с чертежами, показать отцу Вики, "большому инженеру", их изобретение.
В назначенный день Костя нарядился в выходной костюм, нацепил галстук
бабочкой, как у канадца, и в самом что ни на есть "жениховском виде"
отправился к четырнадцатиэтажной башне.
Дверь ему открыла Вика. Радостная, возбужденная, она казалась
школьницей десятого класса, а не студенткой-выпускницей.
- Мама! Костя пришел! Посмотри же на него. Только на всякий случай
надень темные очки!
Агния Андреевна Нелидова, статная дама со строгим увядающим лицом,
подала Косте руку.
- Здравствуйте!.. Константин Афанасьевич?
- Какой он Афанасьевич! Просто Костя!
- Как же можно так сразу! Надо прежде познакомиться, поговорить... А
там и Викентий Петрович вернется из министерства... Присаживайтесь. Вот
в это кресло, а на этом всегда Викентий Петрович сидит. Привычки
надобно уважать. Так будем знакомы. Вы, значит, и есть изобретатель,
который до рассвета обсуждает со своей соавторшей технические проблемы?
Я, конечно, не могу судить о вашей затее.. Вы. кажется, не москвич?

Ваши родители с периферии?
- Да... Райцентр... Мама - учительница Три года до пенсии..
- А сыночек выучился, но к маме не возвращается Не так ли?
- Там видно будет, - неопределенно ответил Костя.
- Нынешняя молодежь, вы меня извините, стремится непременно зацепиться
за Москву.
Костя почувствовал, что уши его краснеют.
- Я, конечно, не о вас, вы не подумайте... А какие у вас планы?
- Я в аспирантуре.
- Комнату снимаете? Прописаны временно?
- Временно.
- Я так и думала! Ох уж эта молодежь!
Хлопнула входная дверь.
- Ну вот и Викентий Петрович... А у нас гость, Викентий Петрович, Внкин
изобретатель.
- И шахматист, если не ошибаюсь, - приятным баритоном произнес, входя в
комнату, Нелидов. Его холеное красивое лицо почему-то напоминало Косте
недавнего его противника, мастера Верейского.
- Не вставайте, не надо! Вот тут кое-что для нашей встречи. Хозяюшки,
уж вы потревожьтесь по русскому обычаю. О-о! Что я вижу! Футляр с
чертежами? Люблю международный инженерный язык. Константин Афанасьевич,
если не ошибаюсь!
- Костя, просто Костя, - пробормотал смущенный гость.
- Костя так Костя! Ну-ка, давайте сюда чертежи. Вот сюда, на стол!
- Что ты, Вика! Мы здесь накрывать будем.
- У нас двое Вик, как изволите видеть, - рассмеялся Викентий Петрович.
- На зов всегда вдвоем откликаемся. Итак, превосходящие силы противника
оттеснили нас на журнальный столик. Вы уж извините, живем в тесноте, но
министерство скоро даст мне трехкомнатную квартиру.
- Пожалуйста, не витай в облаках! - вмешалась Агния Андреевна. -
Говорить надо только о том, что имеешь.
Викентий Петрович склонился в почтительном поклоне, потом махнул на
отвернувшуюся жену рукой и стал освобождать журнальный столик. Поставил
на пол вазу, настольную лампу.
- Меня всегда возмущают принятые нормы: столько-то метров на человека.
Не метры на человека, а по комнате на каждого члена семьи! У вас
квартира во сколько комнат?
- В ноль, - ответил Костя.
Викентий Петрович схватился за бока и шумно захохотал:
- Прекрасно! Начинаем с нуля? Я тоже начинал с нуля, а вот поднялся...
на четырнадцатый этаж. Новую буду брать не выше третьего. Скоро годы
начнут сказываться - И продолжал, закуривая: - Не курите? Много
теряете. Лишаете себя ощущений, а ощущения - основа бытия. Живое
отличается от неживого тем, что ощущает. Вот так-то... Ну, показывайте!
Труба до неба? Мне Вика рассказывала.
И он начал придирчиво расспрашивать Костю о всех деталях его замысла.
- Сыро, очень сыро, - резюмировал он. - Я бы лучше сделал уменьшающийся
диаметр трубы. Это более инженерное решение.

- Я тоже так думал, но Вика...
- Не будьте у женщин под башмаком, делайте только вид... Уступайте им
во всех мелочах, но не в серьезном.. - и он многозначительно выпустил
клуб дыма - А сооружать трубы я стал бы на горном склоне. Еще лучше на
отвесном обрыве. Надежнее.
В передней раздался мелодичный звонок. Вика побежала открывать и
вернулсь с письмом в руках:
- Вот. Костя не получил ответа из Комитета по изобретениям, а я
получила. Заказное!
- Вероятно, мне тоже пришло.
- Посмотрим. Прошу внимания! Оглашается признание! - шутливо возвестила
Вика, разорвала конверт и вынула письмо.
- Черный уголок! - ахнул Костя.
- Что? При чем тут "черный уголок"? - удивилась Вика.
- Отказ. На таком бланке пишут отказы. - пояснил Костя.
Викентий Петрович взял из рук дочери письмо с заключением эксперта и
прочитал решающий абзац: "В связи с тем, что предложенная система
представляет собой модификацию вечного двигателя - использование
рассеянной энергии, - заявка рассмотрению не подлежит".
- Кто подписал? - хмуро спросил Костя.
- Эксперт. Какой-то инженер С. А. Верейский.
- Все тот же мастер Верейский! - и Костя, взяв из рук Нелидова письмо,
стал читать его, морща лоб.
- Попрошу мужчин к столу! - пригласила Агния Андреевна. - Терпеть не
могу, когда делами начинают заниматься, не замечая, что стол накрыт.
Уже несколько месяцев длилась дуэль между Костей Куликовым и экспертом
Верейским.
Первый удар нанес Верейский. Как и подобает шахматному мастеру, он
стремился получить решающее преимущество в дебюте, утверждая, что
попытка добыть энергию из рассеянного в воздухе тепла обречена, ибо
противоречит второму принципу термодинамики. Идея подобного "вечного
двигателя" рассмотрению не подлежит.
Вика была в ярости:
- Понятно! "Этого не может быть, потому что не может быть никогда!.."
Костя послал эксперту возражение:
"Определять изобретение, как антинаучное, неверно. Речь идет не просто
об использовании рассеянного в атмосфере солнечного тепла, а об
использовании энергии Солнца. Воздух у поверхности Земли обладает
значительно более высокой температурой, чем, например, на километровой
высоте. Этот природный температурный перепад надо и можно использовать
- он подобен перепаду, искусственно создаваемому за счет сжигания
топлива в тепловой машине, работающей по циклу Карно. Разница здесь в
том, что в предлагаемой схеме нагреватель не топка парового котла или
камера сгорания, а Солнце, нагревающее поверхность Земли и прилегающие
к ней слои воздуха. "Холодильник" же (верхние слои атмосферы)
охлаждается не с помощью градирни или радиатора, а под воздействием
космического пространства".
Мастер Верейский не остался в долгу. "Представление о том, что
воздушный поток установится в предлагаемой трубе сам собой, ОШИБОЧНО.
Чтобы создать тягу, трубу следует заполнить горячим воздухом. Так
происходит в любой заводской трубе, которую заполняют более теплым
воздухом, пока в ней не появится тяга. Делая попытку использовать
энергию возникшей тяги, можно взять лишь часть энергии топлива,
сожженного для создания тяги. По закону сохранения энергии, никакой
выгоды при этом достичь нельзя. Авторское свидетельство на такое
изобретение выдано быть не может".

Костя опять подготовил вежливый ответ:
"Роль топлива в предлагаемой установке играет Солнце, нагревающее
поверхность Земли. Нагретый воздух будет стекаться с большой площади к
нижней части трубы и устремляться по ней вверх. В турбинах естественно
может быть использована лишь часть энергии, отданной Солнцем нижним
слоям атмосферы, но эта ЧАСТЬ окажется даровой, и ради ее использования
есть ПРЯМАЯ ВЫГОДА строить энергетические трубы".
Вика показала переписку с экспертом отцу. И в один из вечеров, когда
Костя был у Нелидовых, Викентий Петрович его спросил:
- Ну, как партия с экспертом?
- Что же, - усмехнулся Костя, - партия как партия. Из дебюта вышла.
Преимущества противник не получил и, пожалуй, переходит от нападения к
защите.
Викентий Петрович долго смеялся. Потом, сощурясь, сказал:
- Возможно, возможно. Однако я советую иметь в виду ТРИ СТУПЕНЬКИ
пьедестала признания нового. На первой высечено: "ЭТО АНТИНАУЧНО!" И
все тут! Поворачивай назад. Ежели вы все-таки поставили ногу на первую
ступеньку, то на второй прочтете: "ЭТО НЕОБОСНОВАННО". Тут уж придется
попотеть с техническими деталями. Опровергнуть возражения, рассеять,
преодолеть непонимание, порой тупое, оскорбительное. Ну, а ежели и это
пройдет, то...
- Что же тогда?
- Не стоило бы охлаждать ваш пыл, но все-таки скажу. Но давайте сначала
по рюмочке венгерского токайского - любимого вина царя Петра!.. За "мат
эксперту".
- Мат эксперту будет, - мрачно пообещал Костя, выпивая свою.
- Но прежде он вас огорошит...
- Чем?
- Тем, что ЭТО ДАВНО ИЗВЕСТНО. Что нет здесь никакой новизны! Вот вам и
третья ступенька.
"Партия" с инженером Верейским продолжалась. Миттельшпиль также
складывался по предсказанному Викентием Петровичем плану: "предложение
необосновано, выгод не сулит". Верейский написал, что "энерготруба не
способна к регулярной работе, ибо тепловой перепад всегда различен: в
ясный день или непогоду, летом и зимой, днем и ночью. А потому
рассчитывать на сколько-нибудь серьезное применение предлагаемой
установки нельзя". Костя опять ответил сдержанно: "Энерготрубу нельзя
рассматривать как единичное сооружение. Множество таких установок на
всем земном шаре будет объединено Всеобщим Энергетическим Кольцом,
средняя мощность которого окажется постоянной. Энерготрубы можно
сочетать с другими установками использования солнечной энергии,
излучаемой на Землю в одинаковом количестве в любое время года".
Эксперт не без сарказма указал на изобретательскую наивность авторов.
Расчет на огромное число энерготруб делает рассматриваемое предложение
столь несерьезным, что его трудно использовать даже в
научно-фантастическом романе.
И на этот раз составление ответного письма "турецкому султану" Вика
взяла на себя, заставив Костю и хохотать, и сердиться, как заправского
"лыцаря" с картины Репина. "Эксперт, отвергая предлагаемый переворот в
энергетике, может быть хотел уподобиться Реэерфорду, отрицавшему
применение атомной энергии, которую сам же открыл? Однако стоит
вспомнить, как категорические суждения о якобы непреодолимых рубежах
техники всегда терпят крах".
Как известно, турецкий султан не вступал в эпистолярную полемику с
казаками, а попросту хватался за ятаган. Разгневанный эксперт тоже
ухватился... вернее, прицепился к тому, что "изобретатели используют
запрещенный прием, привлекая как доказательство атомную энергию,
которую сами же отрицают".

"Запорожцы" хохотали и старались превзойти самих себя в выдумке
очередного хода. В новом письме эксперту говорилось, что "великий
ученый Резерфорд не зря исключал возможность использования ядерной
энергии в технике. Это не ошибка ученого, а дальновидность гуманиста!
Понимая, к чему может привести власть над ядром, и ЖЕЛАЯ ПРЕДОХРАНИТЬ
ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ОТ ГИБЕЛИ, Резерфорд пытался увести ученых с опасного
пути. Однако есть ли такие основания у эксперта?"
И тогда Верейский не выдержал. За такие слова, заявил он, "на кол
сажать надо!" и "никому не дано право на домыслы и вольные толкования
мыслей великих ученых, сделавших эпохальные открытия".
Вика, торжествуя, показала отцу переписку с экспертом. Нелидов развел
руками:
- Ну и ну! У нас в министерстве за такую, с позволения сказать,
переписку знаешь что было бы! Впрочем, честное слово, мне все больше
нравится твой Костя. Недурная гипотеза о мотивах Резерфорда! Дерзкая,
но уважительная к имени ученого.
В шахматном споре с Верейским Костя задумал этюд на "посрамление грубой
силы". Пусть у черных будет огромное материальное преимущество, но оно
окажется бессильным против изобретательности белых.
Этюд обещал получиться красивым. "Канадцу бы показать этот набросок, -
подумал вдруг Костя, - он сумел бы оценить!.. Кстати, что-то давно нет
от него никаких известий. Сумел ли он, как собирался, заинтересовать
энергетической трубой деловых людей?"
А что мог бы сейчас сказать канадцу Костя? Показал бы новый этюд или
новый ответ эксперта Верейского?
Теперь Верейский возражал против "парусности" трубы, приводил расчеты,
доказывающие, что силы внутреннего ветра окажется недостаточно, чтобы
удержать сооружение в вертикальном положении при сильном боковом ветре.
Костя ответил, что при конструировании могут быть предусмотрены несущие
плоскости, наподобие самолетных крыльев, поддерживающие сооружение, не
позволяющие ему упасть. И опять жди письма Верейского...
[Image]Костя перевел глаза на шахматную доску с новым этюдом. И, смакуя
каждый ход, разыграл концовку воображаемой партии, дав противнику мат
одной пешкой. Ах, если бы Вика могла понять эту красоту!
1. ЛЬ7+Кра6 2 Kpb8, грозя матом на а8 2... Фb8+3. Крс7 С: d5 4. а8Ф+Ф:
а8 5. Лb6+ Кра7 6. b5 СЬ7 7. Ла6+С : а6 8. b6 мат! Торжество слабой
пешки над грубой силой черных!
Одновременно зазвонили телефон и звонок в передней.
Телефон висел у входной двери. Костя одной рукой снял трубку, а другой
открыл замок. Почтальон передал ему письмо из Комитета. Звонил же
Нелидов - из министерства, не из дома. Такого еще не бывало!
- Константин Афанасьевич! Очень рад, что застал. Как самочувствие?
Прекрасно! Так вот. Вам необходимо срочно приехать ко мне в
министерство. Вас встретят, проводят. Повторяю: очень важно!
Действуйте, как в цейтноте! Привет. Жду.
Костя спешно оделся и только тогда вспомнил о полученном письме. Вскрыл
конверт. "Предлагаемое сооружение не представляет новизны и не может
быть признано изобретением, поскольку было предложено еще Понтером для
энергетических целей".
Костя даже присвистнул. Прав оказался Нелидов! Вот и третья ступень к
признанию нового! Теперь ЭТО ДАВНО ИЗВЕСТНО. Так чего же вы, уважаемый
эксперт, морочили нам голову с антинаучностью, потом с невыгодностью и
невыполнимостью сооружения?
В приемной Нелидова Костя увидел... Александра Максимовича ван дер Ланге.
РЕВАНШ
- "Электрик-пайп-компани", которую я имею честь представлять, - сказал
инженер ван дер Ланге, - уполномочила меня приобрести лицензию на право
использования сделанного господином Куликовым и его соавтором
изобретения "Энергетическая труба". Компания полагает, что дальнейшая
наша совместная разработка этой плодотворной технической идеи поможет
грядущей революции в мировой энергетике...

Костя следил за выражением лица Викентия Петровича. Выражение это было
- смесь гостеприимства и делового интереса. Не более того. А ведь
Нелидов прекрасно знал, что о лицензии и речи быть не может, пока нет
не только заграничных патентов, но даже авторского свидетельства.
Внимательно выслушав канадца, Нелидов расплылся в улыбке:
- Правильная мысль... Надеюсь, вы не будете возражать, если я тотчас же
сообщу об этом более высоким инстанциям?
- Конечно, конечно, господин Нелидов. А я буду рад побеседовать с
господином Куликовым! Надеюсь, у него есть кое-что новое и в шахматной
области.
Костя не знал, что намерен предпринять Викентий Петрович, но
догадывался, какие силы могут быть сейчас пущены в ход. Предвидя это,
он проводил Нелидова до двери, передал ему письмо эксперта (Викентий
Петрович выразительно приподнял левую бровь) и вернулся к ван дер Ланге.
- Вижу, вы неплохо поработали, Александр Максимович...
- Я суеверен, господин Куликов. И, поскольку наш бизнес начался, как вы
помните, с вашего замечательного этюда, я и сейчас рад был бы освятить
начало нового этапа нашей деловой деятельности знакомством с хотя бы
еще одним таким превосходным произведением.
Костя понимал, что ему надо выиграть некоторое время. Видимо, сейчас
Нелидов пригласил к телефону эксперта Верейского или, возможно,
кого-нибудь из его руководителей. Нелидов достаточно разобрался в сути
дела, чтобы опровергнуть нелепое возражение эксперта об "отсутствии
новизны" с ссылкой на Гюнтера. Гюнтер тоже предлагал создавать
искусственный вертикальный ветер в высокой трубе и использовать его
энергию в ветротурбинах, но не пошел дальше того, чтобы приспосабливать
подобные сооружения к рельефу местности. В частности, предлагал
воспользоваться километровым уступом в Сахаре для сооружения огромной
"ветровой энергоцентрали". Конструктивное решение у Кости и Вики,
рассчитанное на повсеместное применение, было совершенно иным.
Думая обо всем этом. Костя показал Александру Максимовичу свой
последний этюд. Канадец со вкусом, несколько раз разыграл на карманных
шахматах главный вариант, смакуя "посрамление грубой силы", когда
черный ферзь и слон послушно занимали места по обе стороны своего
короля, позволив тем слабой пешке заматовать его.
По сияющему, удовлетворенному лицу вернувшегося Нелидова Костя понял,
что за десять минут он сделал больше, чем Костя за месяцы спора с
Верейским.
- Что ж, господин ван дер Ланге, - сказал Нелидов. - Со своей стороны
мы не возражаем, чтобы экспериментальные строительства энергетических
труб у нас в стране и у вас велись параллельно, с обменом информацией.
Каждая из сторон, как мы понимаем, заинтересована в успешном
преодолении возможных трудностей. Кстати, в соответствии с Женевским
соглашением, за нами остается право в течение года оформить патенты в
ваших странах.
Получив адреса организаций, с которыми ему теперь предстояло иметь
дело, канадец распрощался с радушными хозяевами.
Нелидов задержал Костю у себя в кабинете.
- Можете передать своему соавтору, - официальным тоном сказал он, - что
решение о выдаче вам двоим авторского свидетельства принято. Эксперту
Верейскому указано... Словом, можете считать, что обещанный мат вы ему
дали, - и Викентий Петрович благодушно улыбнулся.
Эксперт Верейский был вне себя от ярости. Он не привык, чтобы его
отчитывали, как провинившегося школьника. Фундаментом его характера
было самолюбие, и чтобы его понять, нужно было за всем, что он делал, в
чем преуспел, угадать это стремление к самоутверждению. В жизни он
всего добивался сам - в делах и а шахматной игре, и потому, может быть,
в нем выработалась некая враждебная отчужденность по отношению ко всем
людям: он их рассматривал как потенциальных противников. И жил, чтобы
побеждать.

Внимание к себе как к возможному эксперту по изобретениям инженер
Верейский привлек, опубликовав статью "ДА и НЕТ", в которой
доказательно и смело рассмотрел вопрос о том, что слишком часто и в
самых разных случаях людям, принимающим решения, выгоднее сказать
"нет", чем "дв". Скажешь "да", утверждал Верейский, и взвалишь на себя
ответственность за принятие или признание чего-то нового. Не
оправдается признание, не окупится новшество в технике, не подтвердится
научное открытие, не будет принято публикой литературное произведение -
и того, кто сказал яда", можно привлечь к ответу. Другое дело сказать
"нет"! На нет и суда нет. Эта народная мудрость имеет под собой почву.
Пусть человек, отвергнувший новинку, окажется не прав: в худшем случае
его пожурят, но к ответственности не притянут и, как правило, вообще не
вспомнят. И Сергей Александрович обрушился на безответственное "нет"
перестраховщиков и ретроградов. Он призывал к тому, чтобы отрицание
было всегда не менее обоснованным, чем принятие, не менее доказательным
и убедительным, а главное, не менее ответственным. Ошибка здесь должна
быть столь же неприятной, как и ошибка при неправомерном "да".
Полемика, вызванная статьей Верейского, завершилась тем, что скромный
научный сотрудник одного из НИИ, более известный как шахматист, получил
приглашение Комитета на должность штатного эксперта.
На новом месте борьба с заявителями стала для Верейского новой игрой,
себя он считал обязанным ее выигрывать. Заключения он давал по
преимуществу отрицательные; но старался составлять их так, чтобы
обезоруживать заявителей. И, как правило, это ему удавалось.
Поэтому сейчас, выйдя из кабинета с двойной обитой дверью, Сергей
Александрович чувствовал, как горят его уши и болит сердце. Боль
отдавала в левую руку.
И тут секретарша Лиза, как и многие другие сотрудницы Комитета, тайно
влюбленная в Верейского, желая его обрадовать, протянула ему свежий
номер газеты:
- Здесь о вас. То есть вам,.. - смущенно поправилась она. -Вам
посвящается... - И вздохнула: - Как приятно быть таким известным!
Он рассеянно взял газету и увидел этюд К. Куликова: "Посвящается С. А.
Верейскому. Белые начинают и выигрывают".
Опять этот Куликов! Мало ему изобретать абракадабру, так он еще и этюд
публикует, и наверняка с эффектным матом, и наверняка в его посвящении
скрыт оскорбительный смысл! Ладно, инженер Куликов! Ладно, мастер по
композиции Куликов... Если в споре об энергетической трубе вы с чьей-то
помощью выиграли свою "Куликовскую" битву, то на шахматной доске
торжествует лишь абсолютная истина!
И мастер Верейский погрузился в глубины шахматной позиции.
С досадой снял он трубку зазвонившего телефона и резко ответил жене,
просившей прийти сегодня пораньше, что будет вечером очень занят.
[Image]Мастер Верейский был превосходным шахматистом. Все свои
шахматные силы, удесятеренные злостью, он обрушил на шахматную позицию,
напечатанную в газете, и нашел то, что искал. А потом позвонил
редактору шахматного отдела газеты:
- Мне очень жаль опровергать этюд, посвященный мне, но "ты мне друг, а
истина дороже!" Поэтому прошу вас известить читателей, что... - и он
продиктовал свое опровержение.
Вместо З... С : d5 З... Се61 и авторский замысел не пройдет-4. а8Ф+Ф :
а8 5. ЛЬб+Кра7 6. Ь5 и у черных есть спасительный шах ферзем на с8.
Никакого мата нет!
ДРУЗЬЯ-ПРОТИВНИКИ
ХМилая моя Катя!
Ты спрашиваешь о нашей жизни. Расскажу самое главное.
После заключения договора с фирмой "Электрик-пайп-компани", была
создана группа при одном НИИ, в которую вошли мы с Костей и опытные
специалисты.

И еще, ты мне не поверишь, но я привлекла к работе и Верейского. Он
хороший инженер, пусть высказывает любые возражения в ходе
проектирования. На пользу будет!
Подумай только, он все понял превратно!.. Ел меня глазами, распускал
при мне Хпавлиний хвост" остроумия и эрудиции и однажды без всякого
предупреждения запросто явился к нам домой "поиграть в шахматы!" Как
тебе это нравится?
Кстати, Костя все-таки победил Верейского в этюдном единоборстве - дал
мат бывшему эксперту в окончательной редакции этюда.
[Image]1. Лb7, перекрывая диагональ и грозя матом 2. Cd1+Kpa5 3.
b4+Kpa6 4. Се2+.- 1... Фе5 2. Cd1+Kpa5 3. b4+Kpa6-и теперь все-таки,
хотя ферзь и защитил поле е2 4. Се2+! Ф : е2 5. Kpb8 - ради этого хода
отдали белые слона. -5... Фе5+6. Крс8 Фе8+7. Крс7 С: d5 (После 7...
Фе5+8.d6 Фс+ 9.Крb8 или 8... Ф : d6+9. Кр : d6 Кр : b7 10. а8Ф+=Кр : а8
11. Крс7 и черные проиграли) 8. а8Ф+! Ф : а8 9. Лd6+Kpa7 10. b5! -
черные фигуры зажаты, грозит мат.- 10... Сb7 11. Лаб+! С:а6 12. b6-мат!
...А сейчас передо мной - море тюльпанов! Пишу тебе из Средней Азии.
Тюльпаны выросли на бывших мертвых песках. Наша первая энергетическая
труба дала первые двадцать тысяч киловатт электроэнергии, ее
использовали для орошения.
Мы намеренно выбрали это место - Высокие Пески, где требовалась
принудительная подача воды: решили, что сможем дать насосам энергию
здешнего жаркого солнца. Костя, Верейский и я заранее приезжали сюда из
Москвы изучать местность.
Сергей Александрович мучился в этих мрачных барханах из-за жары,
которую не переносил. Я, конечно, тоже страдала, но меньше. А Костя и
не замечал ничего, весь был в заботах.
Какие только предприятия ни работали на нас! Химические,
турбостроительные, авиационные, электротехнические, текстильные... И,
представь, все заботы по связи с ними обрушивались на мою бедную
головушку. Хорошо еще, что папа научил меня межминистерской мудрости.
Я именовалась главным инженером стройки, начальником ее назначили
Костю. А Верейский в Среднюю Азию не поехал. Даже папа не смог его
убедить. В ответ на отцовские аргументы он спросил папу, почему тот не
оставит, хотя бы временно, свое министерство и не возглавит стройку
вместо неопытного инженера Куликова?
Никогда не забуду, как мы разостлали по барханам синюю оболочку нашей
трубы. Через равные отрезки ее перехватывали легкие обручи - они должны
были препятствовать смятию трубы наружным воздухом из-за падения
давления внутри трубы, вызванного, по законам аэродинамики, потоком
воздуха. К обручам на стропах прикреплялись плавающие в воздушном
потоке поплавки - они поддерживали трубу в натянутом состоянии, стоймя.
Оболочку трубы тщательно уложили, чтобы обручи и поплавки не
перепутались, не зацепились друг за друга. И наступил один из самых
радостных дней в нашей с Костей жизни.
Ставил трубу вертолет. Синяя лента волнами поднималась с песка и далеко
вверху, возле вертолета, как бы растворялась в синеве неба.
Нижним концом труба соединялась с моей "избушкой на курьих ножках". Так
я называла подведомственную мне электростанцию. Под полом "избушки"
была всасывающая воронка, принимающая нагретый воздух пустыни.
Выбравшись целиком, труба сначала бессильно повисла над "избушкой". Но
вот летчик сообщил по радио, что снял с трубы верхнюю заглушку, и
оболочка "задышала", стала наполняться воздухом, расправляться на
глазах) Вертикальный ветер подхватил поплавки, натянул стропы,
прикрепленные к обручам... И вот мы увидели, как вертолет ушел в
сторону, спустился. Труба же стояла, сама по себе! Это была победа!
Я дала условный знак дежурному машинного зала, и над входом в "избушку"
вспыхнула сигнальная лампочка. Ее свет был едва различим в яркий
солнечный день. Но она горела! Первая электрическая лампочка, зажженная
здесь энергией Солнца!

[Image]Что тут было. Катя!.. А Костя на радостях составил этюд.
1. Kf5+Kp:h7 2. g6+Kpg8 3. Кеб Фс7 4. Kpb5 Фб7 5. Kp:b6 Феб 6. Крс7 Фс4
7. Kpd6 Фаб 8. Крс5 Фс8 9. Kfe7+Kpg7 10. К : с8 - король белых, победив
в единоборстве черного ферзя, обеспечил себе победу, потому что после
10..f3 любой белый конь через шах на f5 догоняет черную пешку: например
11. Ke7f2 12. Kf5+Kp : g6 13. КеЗ, и белые выиграли.
Ну вот, родная моя, и все, что я хотела тебе написать. У меня "солнцем
полна голова". На душе светло, в глазах - море тюльпанов, рожденных
нашей энерготрубой. Очень, очень хочется тебя увидеть.
Целую тебя. Твоя Вика".
ЗЛОЙ ВЕТЕР
Назначение Верейского председателем приемочной комиссии энерготрубы
было сюрпризом для Вики с Костей. Вика подозревала, что здесь не
обошлось без влияния Викентия Петровича, который, конечно, учел,
насколько осведомлен в деле и критичен Верейский.
Сергей Александрович вошел в машинный зал электростанции.
- Здравствуйте! Привет! Салют!.. Работает? - подмигнул он Вике. Вика
кивнула.
- Я имею в виду кондиционер, - добавил Сергей Александрович, вытирая
платком лицо.
- Мой маленький подхалимаж, - засмеялась Вика. - Специально для вас
оборудовала зал электрокондиционером.
Подошел Костя.
- Мы про кондиционер говорили, - заметил Сергей Александрович.
- Это Вика заботится о председателе, а я - как бы его не задержать.
- То есть?
- Акт приемки можно хоть сейчас подписать. Подготовлен.
Верейский усмехнулся:
- Цейтнота у нас нет. Подождем...
- Чего подождем? - удивился Костя.
- Ветра! - отрезал Верейский.
- Какого ветра?
- Злого.
- Так где же его взять, если погода стоит такая?
- Вот и посидим у моря тюльпанов, подождем погоды.
- Вернее, непогоды, - настороженно поправила Вика.
Верейский улыбнулся:
- Вы, как всегда, правы.
Потянулись унылые знойные дни. Строители и члены комиссии изнывали от
жары и безделья. Машинный зал с его прохладой считался раем, но каждый
имел право провести там два часа, пользуясь благами кондиционера. Все
разом там не помещались.
Прогноз погоды каждый раз слушали с надеждой. Синоптики дважды сулили
перемены и дважды ошибались.
Нелидов по радио интересовался ходом приемки. Он связался с Институтом
прогнозов погоды и узнал, что циклон в Средней Азии ожидают через неделю.

Циклон пришел яростным порывом ветра, едва не смешавшим фигуры на
шахматной доске во время партии Верейского с Куликовым.
Успев выиграть у Кости, Верейский сказал:
[Image]- Ну, изобретателя я проверил в безветрие, теперь проверим его
изобретение при злом ветре. - И он посмотрел на тучи, несшиеся со
скоростью самолетов.
21. Фе7 Kpg8 22. Ф : d81 Ф : d8 23. Ке7+ Крf8 24. Kh7+Kpe8 25. Kd5 Od8
26. Кс7+ Крd8 27. f4! - Белые предусмотрительно закрывают слону свою
пешку d6, чтобы слон после взятия пешки на f2 не напал на нее с поля g3
- 27... Крс8 - лукавый ход, рассчитывающий на нападение слоном на коня
с7 с поля d8 - 28. Kg5, отнимая эти надежды и угрожая ввести в бой
второго коня. - 28... Се1, стремясь вырваться слоном через ферзевый
фланг - 29. Kf7 - теперь уже можно, слон ушел и не попадает на d8. -
29... Cd2 30. Кр : f5, - отнимая у слона новое поле нападения f4. -
30... Сс1 31. Кb5 Фа8 32. Ка7+ Kpb8 33. Ке5 Ф : а7 34. К:d7+! -
решающий выигрыш темпа! - 34... Кра8 35. ba СаЗ 36. Кb6+ Кр : а7 37. d7
Ce7 38. Кс8 +, и белые выигрывают.
В этот день на стройку приехал Нелидов. Через пустыню он добирался на
вездеходе, рассчитывая еще засветло быть в Высоких Песках.
Викентий Петрович сидел рядом с водителем, кутаясь в плащ. Несносный
песок проникал через глухо задраенные окна, ощущался даже на зубах. Под
ураганным ветром трепетал брезентовый верх вездехода.
Песок бил в ветровое стекло. "Дворники" ошалело носились из стороны в
сторону, но впереди, в серой мгле, все равно ничего не было видно, и
водитель вел машину по компасу. Нелидов подумал, что, выполняя долг, он
совершает здесь подвиг, по существу говоря, рискует жизнью.
Когда машина вырвалась на траву, видимость сразу улучшилась. Песчаные
завесы раздернулись, открыв вдалеке приподнятое на колоннах строение.
Над ним гнулась дутой синяя струя - энерготруба, противостоящая ветру.
Шофер гнал вездеход без дороги, прямо по травянистому лугу. Нелидов,
вцепившись руками в сиденье, подскакивал на ухабах. Станция была совсем
уже близко, когда вдруг, сломленная новым порывом ветра километровая
труба бессильно рухнула на море тюльпанов. Некоторое время она еще
трепетала, словно живое существо в агонии, будто силясь снова
подняться. Потом ее тело стало замирать, опало. Редкими ребрами
обозначились обручи.
Вездеход остановился. Выйдя из машины, Нелидов рассматривал разорванную
ткань, вывороченные самолетные крылышки, еще недавно боровшиеся с
ветром. Жалкие останки гордого сооружения. Строители окружили Нелидова.
Среди них он увидел Костю Куликова и веско изрек:
- Отрицательный результат эксперимента - тоже ценный результат. Правда,
доставшийся дорогой ценой. От имени министерства я закрываю
экспериментальную стройку. Остатки денежных средств будут направлены на
строительство здесь тепловой электростанции, самой обыкновенной, но
надежной, которая обеспечит подачу воды для принудительного орошения.
Потом Нелидов подошел к Косте, обнял его за плечи:
- Ты мне друг, но истина дороже! - и оглянулся, боясь встретиться
взглядом с дочерью.
ПРАВО НА РИСК
Костя Куликов впервые попал в Георгиевский зал Большого Кремлевского
дворца. Как зачарованный, ступал он по ослепительному, затейливому
паркету под хрустальным великолепием исполинских люстр, читал на
мраморе стен перечень гвардейских воинских частей, награжденных крестом
Георгия Победоносца, и думал о Бородинском бое, о Кутузове, о
Наполеоне, бежавшем через русские снега. В Грановитой палате, под
узорчатыми ее сводами Костя живо представил себе царей в тяжелых,
золотом шитых одеяниях, заморских послов в камзолах, чулках и париках,
бояр в собольих шубах...
Возвращаясь в зал, где ему предстояло выступать перед делегатами съезда
изобретателей, Костя мельком взглянул на огромную, во всю стену картину
над знаменитой мраморной лестницей: свирепые лица всадников, крупы
лошадей, взметнувшиеся мечи и колья, - и подумал, что на трибуне иной
раз требуется не меньшая сила духа, чем в бою.

Зал Большого Кремлевского дворца оказался таким длинным, что с задних
рядов трудно было рассмотреть сидящих в президиуме. Неважная акустика
зала возмещалась лишь прекрасной, вмонтированной в стены радиоаппаратурой.
Идя к трибуне, Костя чувствовал, как у него колотится сердце. Став
лицом к залу, он увидел море лиц. Что он скажет делегатам? К чему
призовет? Письменный текст был приготовлен, но какое неблагоприятное
впечатление остается у всех от "зачитанной", а не произнесенной речи! И
Костя вдруг решил говорить не по бумаге:
- Изобретатель - это звучит гордо! - начал он. - Так считает каждый из
нас. Но, увы, для многих несведущих людей слово "изобретатель" порой
звучит бранной кличкой назойливого, настырного человека, от которого
нет житья. (Одобрительный гул в зале.) К изобретателям порой относятся,
как к опасному элементу, вроде как к взрывоопасной гремучей смеси.
(Смех.) И верно: изобретатель подобен детонатору взрыва
научно-технической революции! Как без детонатора не вызвать взрыв, так
без изобретателя не двинуть вперед прогресс.
Но что такое изобретение? Озарение ли это или кропотливая разработка,
до семи потов? А что такое любой творческий талант? Это способности
плюс усердие! Так же и изобретение - это озарение плюс трудолюбие. Не
просто находка, а искание! Что-либо стоящее в этом деле очень редко
получают с первого раза. Я знаю выдающихся ученых, считающих даже, что
плохо, когда опыт удался сразу - это значит, сказался элемент
случайности, и здесь не определишь, что способствовало удаче. Если же
успех приходит в результате ряда неудач, путем устранения их причин -
тогда он устойчив и не случаен! Поэтому отрицательный результат опыта
не менее полезен, чем положительный. Путь к победе лежит через промахи
и испытания. И этим определяется право на риск, право на ошибки, даже
на провал! ("Верно!" - возглас в зале.) А некоторые перестраховщики
спешат "закрыть" изобретение при первой же неудаче. Так случилось и со
мной...
И делегат Куликов рассказал съезду обо всем, что произошло в Высоких
Песках.
Викентий Петрович Нелидов сидел в президиуме. И когда Костя назвал его
по имени, не удержался - пожал плечами. Это заметили в зале. Кто-то
крикнул: "Позор!"
- Как известно, лишь небольшая часть полезных изобретений ВНЕДРЯЕТСЯ.
Слово-то какое "внедряется"! То есть, насильственно преодолевает
сопротивление! Почему это так? Да потому, что в реализации изобретения
(РЕАЛИЗАЦИЯ - более точное слово) материально заинтересованы, кроме
государства, лишь авторы, но не руководители, не коллективы
предприятий. И государство теряет на этом миллиарды рублей. А почему бы
не передать хотя бы половину экономии от реализации изобретения в
премиальный фонд предприятия? Почему бы не увеличить этим в несколько
раз доходы государства от применения новинок техники?..
Когда Костя возвращался между рядами к своему далекому месту, он видел
улыбающиеся лица, одобрительные взгляды. Он не оборачивался к
президиуму и не мог видеть кислого лица Викентия Петровича.
Костя знал, что теперь он не отступит: энерготрубы поднимутся в небо!
"Изобретатель и рационализатор", 1975, ¦ 4 - 5.
АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ
КЛИН КЛИНОМ
Научно-фантастический рассказ
Оглянувшись и никого не увидев на узенькой улочке, Вилена нырнула в
калитку. В квадратном каменном дворике старинного аббатства с узкими
стрельчатыми окнами столетиями размещался один из колледжей Кембриджского
университета. Вилена услышала оживленные голоса и увидела группу
студентов. Все они были в одинаковых шапочках и в черных мантиях разной
длины, которая свидетельствовала об академических успехах каждого. Чем
лучше учился студент, тем длиннее была его мантия. Это одеяние никак не
вязалось с современными прическами, сигаретами и даже с очками, впрочем
выглядевшими так же старомодно, как и мантии.

У Вилены сжалось сердце. Очки! Ведь ее Арсений, улетевший в звездный рейс,
носил очки... Как ошиблись они, думая, что переживут разлуку. Арсений не
мог поступиться своим долгом. А она хотела быть достойной его. И вот...
Тоска оказалась сильнее разума! Вилена даже не в силах была давать
концерты. И вдруг неожиданно согласилась ехать в Англию. Причиной тому
было газетное сообщение об "Уэллсине", якобы сооруженной в Кембридже.
Сэр Уильям Гретс, известный физик, придерживающийся своеобразных
теоретических взглядов на "Пространство-Время", объявил, что им построена
машина времени, которую он назвал "Уэллсиной". Он собирался с ее помощью
доказать, что рядом с нашим миром существуют антимиры с другими значениями
масс, даже с отрицательными массами, и соответственно - с другим масштабом
времени, в том числе и отрицательным временем, то есть текущим назад.
Принцип ее действия заключался в перемещении в квазипространственном
измерении в слои "Пространства-Времени" с последующим возвращением из
"антимиров иных масс и времен" в нормальный мир, но уже спустя какое-то
значительное для Земли время.
Отец Видены, крупный математик Юлий Ланской, назвал это сообщение "уткой",
современницей средневековья, а не звездных рейсов.
Вилена не возражала отцу, но в Лондон поехала.
И вот после шумного успеха в концертном театре "Ковент-гарден" она
незаметно ускользнула из отеля, чтобы не попасться на глаза репортерам.
Лондон показался ей удивительным. В нем по особенному ощущалась
необычность нового. Может быть, потому, что движущиеся тротуары улиц
проходили мимо стародавних двух-, трехэтажных домов, в которых каждая
квартира по традиции имела отдельный подъезд, выкрашенный в свой
собственный цвет. И мимо этих домов не в омнибусах и кэбах и не в
старинных "роллс-ройсах", а на беззвучно скользящих лентах тротуаров
спешили джентльмены с неизменными зонтиками времен доброй старой Англии
под мышкой.
Молодые люди в мантиях и шапочках прошли, не обратив на Вилену внимания.
За ними шагал пожилой мужчина, худой и элегантный. При виде ее он прижал
локтем зонтик и церемонно обнажил седую голову.
Вилена спросила его о сэре Уильяме Гретсе. Мужчина, продолжая держать в
руке шляпу, сказал:
- Мне будет очень приятно признаться великой пианистке, что именно сэр
Уильям Гретс, ее поклонник, сейчас приветствует ее.
Вилена обрадовалась:
- Профессор, я приехала в Англию с единственной целью - повидать вас.
- Вы оплатили свое желание с королевской щедростью, - поклонился старый
англичанин. - Это подтвердит каждый слушавший ваш концерт.
Начался дождь. Гретс раскрыл над Виленой зонтик и предложил войти в здание.
Коридор с узкими окнами показался Вилене сырым.
Профессор Гретс провел Вилену в тесный кабинет с огромным камином.
- Современные представления о Вселенной упираются в теорию единого поля, в
котором теория относительности Эйнштейна будет лишь частным случаем, и в
теорию антимиров с иным знаком массы, с иным масштабом времени, - говорил
Гретс, включив электрический камин, имитировавший раскаленные угли в
древнем очаге.
- Проблема времени особенно привлекает меня, - призналась Вилена, не
отрывая взгляда от камина.
Ученый оживился:
- Весьма приятен такой интерес к теоретической проблеме.
Вилена сказала, что относится к ней практически и хочет увидеть
сооруженную Гретсом "Уэллсину". Сэр Уильям насторожился.
- Что вас больше всего поразило в Англии? - неожиданно спросил он.
- Сочетание нового со старым.
- Великолепно сказано! За одно это вам надлежит показать "Уэллсину". Вы
правильно поняли Англию и должны признать, что только в Англии возможно
создание машины времени.
- Почему же?
- Главная проблема такой машины не только в перемещении во времени, а в
материализации в новом месте "Пространства-Времени". Ведь там, где должна
возникнуть в иные времена, возвращаясь из квазипространства, моя
"Уэллсина", может оказаться другой предмет. Каждая материализующаяся
молекула стремится вытеснить молекулу, занимающую ее место в новом
времени. Произойдет катастрофа.
- Это можно понять. Но почему все-таки только Англия?
- Сила традиции приходит нам на помощь, - ответил сэр Уильям. - Именно в
Англии можно найти вот такое здание Кембриджа, которое существовало
столетия и, очевидно, будет существовать и дольше. Здесь, глубоко в
подвале, можно спрятать стартующую во времени "Уэллсину", будучи
уверенным, что ничего не изменится, никто не займет чем-либо посторонним
помещение, где должна когда-нибудь появиться "Уэллсина".
- Я, кажется, начинаю понимать.
- Тогда не откажите в любезности следовать за мной.

Профессор повел Вилену по бесконечным коридорам. Они спустились по
каменной винтовой лестнице, нагнувшись, прошли под сводом и оказались
перед старинной дверью.
- Вот здесь, - указал на нее англичанин, - будет помещено предупреждение о
том, что вход в этот запертый изнутри подвал заказан на века.
- Почему запертый изнутри?
- Его запрет пассажир "Уэллсины". И он же сам отодвинет засов, когда
окажется в будущем. И поднимется в грядущем тысячелетии по тем самым
ступенькам, по которым мы с вами сошли... Если по воле господа не придет
конец света.
Они сделали еще несколько шагов.
- Вот вход в кабину "Уэллсины", - указал профессор на низкую дверь. -
Раньше здесь монахи хранили вино.
- Значит, путешествуя в прошлое, можно оказаться внутри винной бочки? -
попробовала пошутить Вилена.
Англичанин остался серьезным:
- Конечно, путешествие во времени связано с риском. Вряд ли стоит это
отрицать.
- Я готова на любой риск, - неожиданно сказала Вилена.
- Вы? - поразился ученый.
- Я проводила мужа в звездный рейс. Я сама пожелала этого, но теперь
поняла, что не могу жить без него. Тоска заслоняет от меня весь мир. Муж
вернется через пятьдесят лет. Я хочу перенестись в это время на вашей
"Уэллсине".
- Да, но... разве мужей любят так сильно? - пошутил было Гретс. - Кроме
того, как я буду знать, что моя теория о "Пространстве-Времени" и
антимирах верна?
- Очень просто... Если вы побываете на своей "Уэллсине" в будущем или
прошлом, то будете только сами знать об этом. Когда же вы проводите меня,
то мое исчезновение, если я не поднимусь из подвала, как раз и будет тем
доказательством, которого не хватает вашей теории. Не говоря уже о вашей
славе среди потомков, к которым я явлюсь.
Профессор задумался:
- Однако... вы опасно логичны для женщины.
- О сэр! Вы просто плохо знаете женщин.
- В этом вы совершенно правы, сударыня. Однако ваша просьба ставит меня в
тупик.
- Вы должны согласиться. Разве вы никогда не любили?
- О леди! Не знаю почему, но вам я признаюсь, что ради этого я и решил
построить "Уэллсину" - вернуться назад и начать все сначала, удачнее, чем
у меня получилось.
- Тогда вы должны помочь мне.
В словах и тоне Вилены было что-то такое, что обезоружило старого
профессора. Он открыл перед нею заветную дверь.
Вилена со страхом перешагнула порог. Перед нею стоял хрустальный, как ей
показалось, куб. Внутри него виднелись змеевики, охватывающие ложе,
похожее на постамент. Одна стена куба была занята прозрачным пультом с
многочисленными приборами неведомого назначения и двумя золотыми рычагами,
как в допотопных автомобилях. Эта смесь старинного с новым снова поразила
Вилену.
- Я всем сердцем хочу, чтобы ваша теория оправдалась и мне довелось
побывать в антимире.
- Вам, как Алисе в стране чудес, придется побывать в Зазеркалье. Жаль, что
вы этого и не заметите.
- Тогда прощайте, самый добрый из англичан, - сказала Вилена, протягивая
ученому руку.
- О нет, сударыня! Вам, вероятно, не доставит удовольствия по выходе
отсюда прочитать в исторической хронике, что безумный профессор Гретс был
наказан за убийство молодой русской пианистки. Вот за этим столом вы
напишете записку, которую я вам продиктую.
Вилена послушно достала из сумочки автоматическую ручку, подарок Арсения:
- Я готова на все. Какой странный стол!
- Здесь монахи пробовали вино из бочек. Пишите: "Прошу всех людей, кои
прочтут сию записку, ни при каких обстоятельствах не открывать двери в
подвал, где я нахожусь на "Уэллсине", созданной профессором Уильямом
Гретсом в теоретических целях. Подвал добровольно заперт мною изнутри и
будет открыт мною же по прибытии на "Уэллсине" в намеченное время. Я,
нижеподписавшаяся Вилена Ланская-Ратова, удостоверяю, что заняла место
сэра Уильяма Гретса в "Уэллсине" по своему личному желанию, выполняя
веление своего сердца, в чем профессор Уильям Гретс решился мне помочь.
Вилена Ланская-Ратова". Поставьте, пожалуйста, дату.
Вилена подписала странное послание потомкам и передала его профессору.
Когда он принимал бумагу, руки его дрожали.
- Теперь я научу вас, как обращаться с аппаратурой. Уверяю вас, с этим мог
бы справиться и ребенок.

Ученый вошел вместе с Виленой в хрустальный куб и показал ей, как
пользоваться "годометром" "Уэллсины".
- Мы установим сейчас красную стрелку на пятьдесят лет. Скорость: год за
час. Словом, вам предстоит пролежать на этом малоудобном ложе пятьдесят
часов, пока черная стрелка догонит красную. Лучше это время проспать.
Перед тем как перевести золотой рычаг, направляющий машину в будущее, вам
надлежит принять внутрь эти три таблетки. Они предохранят вас от
неприятных ощущений при прохождении через антимир с иным течением времени.
Вилена ничего не старалась понять. Она просто безгранично верила этому
чудаку, потому что хотела верить. Но последовательность своих предстоящих
действий она усвоила.
Старый англичанин церемонно распрощался с Виленой, сказав напоследок, что
она делает огромный вклад в человеческую культуру, решаясь на путешествие
в "Уэллсине", не меньший, чем ее муж, отправившийся на звездолете в
поисках внеземной цивилизации. Профессор объяснил, что уступает ей свое
место в машине времени еще и потому, что терзался сомнениями: не изменит
ли он историю человечества, исправив ошибки личной жизни? К счастью,
Вилена ни на что не повлияет, отправляясь в будущее.
Вилена проводила его до дверей подвала. Он поклонился ей, последний
человек ее века, которого она видела.
Она закрыла за ним тяжелую дверь и задвинула старинный засов. И тут ею
овладел страх. Последний человек ее времени! Как бездумно поступает она, в
какое горе ввергнет отца, мать, бабушку! Но все-таки Вилена не побежала
догонять профессора, а прошла к двери, ведущей к хрустальному кубу.
Нужно было принять три пилюли, а запить их оказалось нечем.
Она пыталась проглотить пилюлю, но подавилась. Лепешка выскочила из горла.
Пришлось ее разжевать, морщаясь от хинной горечи. И так все три.
Потом, превозмогая головокружение, Вилена подошла к золотым рычагам и
навалилась на тот, на котором была надпись: "Будущее".
Почти теряя сознание, она вползла на ложе, окруженное змеевиком. Она
видела все как в тумане. Очевидно, за каждую минуту там, на Земле,
проходило уже по неделе. А на звездолете?
Радужные круги поплыли перед глазами. Она потеряла сознание.
Очнувшись, Вилена открыла глаза и испугалась, увидев близко от лица
змеевик. Она вспомнила все и отыскала взглядом "годометр". Теперь не
только красная, но и черная стрелка достигла деления "50 лет". Значит, она
проспала, как в летаргии, пятьдесят часов, равных полувеку!
Вилена вздрогнула. Неужели она уже в будущем?
Стенки хрустального куба слабо светились.
Слезая с неудобного ложа, она больно задела локтем змеевик. Все тело
затекло и ныло.
Вдруг ужас объял ее. Судорожно схватила она свою сумочку, открыла и нашла
зеркальце. Пристально рассмотрела в нем свое лицо.
Нет, она нисколько не постарела за это время. Если бы не "годометр", она
не могла бы представить, что прошло пятьдесят лет!
Глубоко вдохнув затхлый воздух, Вилена осторожно вышла из куба и подошла к
двери.
"Монахи закрывались от настоятеля", - подумала она.
Дверь скрипнула на ржавых петлях, но открылась. Какое счастье! Значит,
ничего не произошло со старым зданием, оно не осело, не разрушилось... А
главное, никакой предмет не занял место, в котором материализовалась
"Уэллсина".
Бедный сэр Уильям! Надо обязательно узнать, как оценили потомки его
теорию, так блестяще подтвержденную теперь возвращением Видены из
антимиров на Землю.
Вилена осторожно ступала по пыльному полу. Не заметила она прежде этой
пыли или она осела за пятьдесят лет, пока хрустальный куб был в антимире?
А вот и дверь в подвал. Вилена сама задвинула этот тяжелый засов. Он
поддался со скрежетом. Вилена распахнула дверь в новую жизнь, дверь к
Арсению. Он уже вернулся, конечно, и ждет ее появления. И все-таки какой
это будет для него сюрприз!.. Он-то постарел хоть на пять лет, а она...
Она осталась почти такой же, как в день их свадьбы.
Вилена прикрыла за собой дверь и вздрогнула.
Под плексигласовым покрытием виднелась ее неуклюжая записка, которую,
казалось бы, совсем недавно она написала под диктовку профессора.
"Прошу всех людей, кои прочтут сию записку..."
Да, это ее рука. Милый сэр Уильям! Удалось ли ему построить новую
"Уэллсину", чтобы прожить жизнь сызнова? Как бы она хотела снова увидеть
его. Но прошлое отрезано навсегда. Нет никого! Она променяла всех на
Арсения.
Вилена взбежала по винтовой лестнице и остановилась в дверях, выходивших
на каменный двор. В глаза ей светило солнце. Через двор шла группа
студентов точно в таких же мантиях и шапочках, как и прежде. Вилена
задохнулась. Английские традиции так сильны?
За студентами шли еще несколько человек.

- Вот вы где, сударыня! Как мы рады, что нашли вас. Сэр Уильям наговорил
на себя бог знает что!
Перед Виленой стоял худощавый человек с проницательными серыми глазами на
узком лице. В зубах он держал потухшую трубку.
- Скотланд-Ярд, как говорили в старину, - сказал он, отворачивая лацкан
пиджака и показывая значок. - Полиция вторые сутки разыскивает вас. Разве
что Шерлок Холмс мог бы привести нас к сэру Уильяму... Пришлось поставить
себя на ваше место, предварительно изучив ваши горести и стремления,
сударыня. И вот мы здесь.
Тут только Вилена увидела в группе подошедших людей Уильяма Гретса.
- Вы? - крикнула она, бросаясь к нему.
- Ничего не понимаю, - бормотал ученый. - Какое-то недоразумение. Или вы
решили вернуться, воспользовавшись другим рычагом? Вы побывали в будущем?
Рассказывайте! Что-нибудь случилось со звездолетом?
- Я очень сожалею, сэр Уильям. Ваш врач настаивает на том, чтобы вы сейчас
отдохнули, - сказал детектив.
- Нет! Пусть мне сначала ответят! - почти закричал обескураженный ученый.
- К сожалению, сэр Уильям, - сказала Вилена. - Я нигде... видимо, нигде не
побывала, кроме подвала, в котором монахи пили когда-то вино.
- Мой бог! - воскликнул профессор Гретс. - Лучше бы я попробовал
"Уэллсину" сам. Вы в чем-то ошиблись.
- Во всяком случае не ошиблись мы, - удовлетворенно заметил детектив. -
Дедуктивный метод привел нас сюда. Сударыня, позволите ли вы отвезти вас в
Лондон, где вас ждет отец?
Вилена заплакала. Сэр Уильям Гретс растерялся. Он вынул клетчатый платок и
стал утирать слезы... но не Видены, а свои.
Детектив и его помощники почтительно смотрели на плачущих.
Профессор Юлий Сергеевич Ланской, сидя с дочерью в самолете на обратном
пути в Москву, говорил:
- Я знаю, что ты далека от математики, но сейчас постарайся понять меня.
Время непреложно течет всегда только в одном направлении. И время никак
нельзя приравнять к координатам пространства. Минковский, оформляя
математически теорию Эйнштейна, ввел понятие о четырехмерном континууме
"Пространство-Время".
- Но я не слышала о Минковском! - упавшим голосом отозвалась Вилена.
Стараясь говорить школьно-понятным языком, профессор математики объяснял
своей дочери-пианистке:
- Каждому известна теорема Пифагора.
- Конечно! - кивнула Вилена.
- В двухмерном пространстве, на плоскости, квадрат гипотенузы равен сумме
квадратов катетов. А что такое катеты? Это же координаты точки. Гипотенуза
же - диагональ прямоугольника со сторонами, равными координатам точки. В
трехмерном пространстве то же самое. Только вместо плоских фигур - объемные.
И там три катета - X, У, Z. Гипотенуза же, например диагональ куба,
равняется там корню квадратному из суммы трех квадратов его сторон!
Понятно?
- Я думаю! - почти обиделась Вилена.
- Так вот. Основной парадокс теории относительности - это укорачивание
длины тела в направлении его движения со скоростями, близкими к световым.
Укорочение! Минковский ввел четвертую координату, равную времени,
помноженному на скорость света. Гипотенуза же в таком четырехмерном
континиуме "Пространство-Время" будет равняться сумме четырех квадратов
катетов. Однако чтобы гипотенуза получилась короче, как следует по
Эйнштейну, четвертое слагаемое должно быть отрицательным. Ясно?
- Значит, гипотенуза в четырехмерном пространстве короче, чем в
трехмерном, - неуверенно сказала Вилена.
- Вот видишь, - обрадовался ее отец. - Ты поняла! А это главное. Четвертый
катет, отложенный на воображаемой оси времени, возведенный в квадрат,
должен уменьшить гипотенузу. Так что это за катет такой? Волшебный?
- Не знаю, - призналась Вилена.
- А ты подумай. Квадрат какой-то величины отрицателен. Чему же равняется
сама величина?
- Очевидно, корню квадратному...
- Из чего? Из отрицательной величины? Корень квадратный из квадрата
скорости света извлекается. Это просто. Но под корнем остается минус
квадрат времени! То есть, в конечном счете, сомножителем останется корень
квадратный из минус единицы!
- Мнимая величина? - вспомнила Вилена.
- Вот именно! Время, фигурирующее в четырехмерном континиуме
"Пространство-Время", - величина мнимая! Оно не равноценно
пространственному измерению. Его нельзя отсчитывать вперед или назад!
Другими словами - нельзя двигаться в любом направлении по оси времени,
нельзя! Вот в чем вывод! Понятно?
- Может быть... не знаю, - потеряла всякую уверенность Вилена. Она
силилась понять, но чувствовала, что суть ускользает от нее.

- Ну, хорошо, - смягчился профессор. - Мне показалось, что ты поняла.
- Почти... - прошептала Вилена.
- Это же так просто! Если величина в квадрате отрицательна, то корень
квадратный мнимый и по своим физическим свойствам с остальными
координатами пространства не сопоставим.
Вилена, подавленная, обескураженная, беспомощно смотрела на отца. Тому
стало жаль дочь. Он потер бритый череп и сказал:
- Попробуем подойти к этому с другой стороны. Может быть, будет понятнее.
Общеизвестна формула Эйнштейна: энергия равна массе, помноженной на
квадрат скорости.
Вилена кивнула. Кто же не знает: Е = МС2?
- Скорость света С можно представить себе как некое ускорение, помноженное
на время. Сэр Уильям говорил, что в предполагаемых им антимирах масса
отрицательна?
- Говорил.
- Вот и прекрасно. Посмотрим, что из этого следует! В антимирах профессора
Гретса С2 окажется равной отрицательной величине. Коль скоро ускорение мы
приняли положительным, чтобы "разогнаться" до скорости света, время такого
разгона, возведенное в квадрат, окажется величиной отрицательной! Ясно?
- Как будто.
- Не "как будто", а так оно и есть! Теперь, чтобы получить время для
антимира, нужно извлечь корень квадратный из отрицательной величины.
Пойми, что в воображаемом антимире не время будет отрицательным, а его
квадрат - отрицательным, само же время - мнимым! И получается, что
воображаемый антимир так же мним, как и движение по времени вспять...
Попробуй представь себе образно, скажем, куб отрицательным... или любой
другой объем. Не все в Природе имеет свой отрицательный антипод. Вот так.
Вилена не могла себе представить отрицательный куб или отрицательный шар.
И она поняла... поняла, что бесконечно несчастна. И... заплакала. Ей
хотелось быть "сильнее времени", но она пока не знала, как этого добиться.
А способ был...
Способ этот оказалось найти проще, чем понять математика-отца. Почему он
сам не додумался до этого?
Вилена, как и все ее современники, знала, что такое парадокс времени. Если
звездолет достигал скорости, близкой к скорости света, то время на нем как
бы останавливалось по сравнению с земным... Потому и вернутся
звездолетчики через полвека по-прежнему молодыми! Но из этого следует еще
кое-что...
Вилена боялась поверить в это, когда спешила к отцу в кибернетический
центр.
Отец почувствовал, что дочь пришла неспроста. Он вопрошающе посмотрел на
нее.
- У меня один вопрос - математический, - сказала она.
- Неужели? - удивился профессор. Вилена кивнула.
- Скажи, если звездолет... не тот, на котором полетели наши, а другой
направится в противоположную сторону, но тоже с субсветовой скоростью...
Те и другие звездолетчики вернутся на Землю через полвека молодыми?
- Конечно, - сказал профессор и потер бритый череп. - Если
продолжительность рейсов в световых годах будет одинаковой, то экипажи
встретятся через столько лет, сколько прошло между стартами кораблей...
по-прежнему молодыми.
- Спасибо, папа. Теперь я знаю, что мне делать. Клин клином вышибают!
Профессор откинулся на спинку кресла и с изумлением посмотрел на дочь:
- Хочешь лететь в звездный рейс? - догадался он.
- Да. Догнать мужа, если не в пространстве, то во времени. Так?
- Так-то так, но... Для этого нужно быть необходимым в экипаже. Пианисты в
звездном рейсе не так уж нужны.
- Да если только за этим дело, то я... астронавигатором стану. На любой
подвиг готова!
- Подвиг, друг мой, - вздохнул профессор, - не в том, чтобы совершить
"невозможное", выучиться чему-нибудь... Подвиг будет в том, что ты примешь
участие в звездной экспедиции. Это не отсиживаться в подвале Кембриджа...
- И все-таки теперь я знаю способ перенестись на полвека вперед без
"Уэллсины".
- Да, такой способ есть, - подтвердил отец, с тревогой смотря на дочь.
Он боялся потерять ее. Вернувшись через полвека, она его не застанет. А
она счастлива! "Разве не эгоистична любовь?" - подумал профессор и сам же
возразил себе: "Нет, это просто закон природы! Иначе человечество не было
бы бессмертным". И он встал.
- Значит, клин клином, - сказал он.
ОБ АВТОРЕ
Казанцев Александр Петрович, член Союза писателей СССР. Родился в 1906
году в Акмолинске (ныне Целиноград). По специальности инженер, окончил
Томский технологический институт в 1930 году. Работал в промышленности,
руководил научно-исследовательским институтом. После войны перешел на
литературную работу. Автор популярных научно-фантастических романов
"Пылающий остров", "Подводное солнце" ("Мол Северный"), "Арктический мост",
"Льды возвращаются", "Сильнее времени" и других. Его произведения
переведены более чем на двадцать иностранных языков. Активный публицист.

Автор ряда научно-фантастических гипотез, член редколлегии нескольких
журналов и сборников. Действительный член Московского общества испытателей
природы (секция физики). В нашем сборнике публиковался неоднократно.
НА СУШЕ И НА МОРЕ. 1973:
АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ
МАРИАН СИЯНИН
КОЛОДЕЦ ЛОТОСА
Фантастический рассказ
Археолог Детрие стоял на берегу Нила и кого-то ждал, любуясь панорамой
раскопок. Кожа его от загара так потемнела, что, не будь на нем светлого
клетчатого костюма и пробкового шлема, его вряд ли приняли бы за
европейца. Впрочем, холеные черные усы делали его похожим на Мопассана.
Непринужденность гасконца и знание местных языков позволяли ему быстро
сходиться здесь с людьми. Особенно помогало знание арабского и языка, на
котором говорили феллахи, сходного с языком древнейших надписей.
Трудно ладить было лишь с турками. Кичливый паша, от которого зависело
разрешение на раскопки в Гелиополисе, неимоверно тянул, потчуя Детрие
черным кофе, сносно болтая по-французски и выпытывая у археолога
подробности парижской жизни. Паша не преминул похвалиться, что знает
наизусть весь Коран, хотя и не понимает ни одного арабского слова. Это,
впрочем, не мешает ему править арабами. В душе паша, конечно, презирал
неверных гяуров за их интерес к развалившимся капищам старой ложной веры,
но обещал европейцу, обещал... Разрешение на раскопки было получено лишь
после того, как немалая часть банковской ссуды, выхлопотанной парижским
другом археолога графом де Лейе, перекочевала в карман толстого паши.
Таковы уж были нравы сановников Оттоманской империи, во владениях которой
скрещивались интересы надменных англичан и алчных немецких коммерсантов.
Детрие мало интересовался этим соперничеством. Как истого ученого, его
больше волновала былая борьба фараонов и жрецов бога Ра, древнейший храм
которого ему удалось раскопать. 1912 год был отмечен этим выдающимся
достижением археологии.
Храм был огромен. Казалось, кто-то намеренно насыпал целый холм, чтобы
скрыть в нем четырехугольные колонны и сложенные из каменных плит стены с
бесценными для науки надписями. Но сохранил для потомков творение
древнеегипетского зодчества не разум, а забвение и ветры пустыни.
Археолога Детрие заинтересовали некоторые надписи, оказавшиеся
математическими загадками. Об одной из них и написал Детрие в Париж своему
другу, математику, пообещавшему приехать к месту раскопок.
Его и ждал сейчас Детрие. Но меньше всего ожидал он увидеть всадника в
белом бурнусе на арабском скакуне в сопровождении местного проводника в
таком же одеянии.
Впрочем, не графа ли де Лейе можно было встретить весьма экстравагантно
одетым в Булонском лесу во время верховых прогулок? То он щеголял в
турецкой феске, то в индийском тюрбане, то еще в каком-нибудь немыслимом
наряде. Ведь он прослыл чудаковатым человеком, который сменил блеск
парижских салонов на мир математических формул. Кстати, в этом он был не
так уж одинок, достаточно вспомнить юного герцога де Бройля, впоследствии
ставшего виднейшим физиком (волны де Бройля!).
Детрие и граф де Лейе подружились в Сорбонне. Разные научные интересы не
отдаляли, а скорее даже сближали их. Они частенько гуляли по бульвару
Сен-Мишель, встречались на студенческих пирушках, пили вино, веселились,
подолгу беседовали о серьезных вещах.
Граф осадил коня и ловко соскочил на землю, восхитив этим проводника,
подхватившего поводья. Друзья обнялись и направились к раскопкам.
- Тебе придется все объяснять мне, как в лицее, - говорил граф, шагая
рядом с Детрие в своем развевающемся на ветру бурнусе. Его тонкое бледное
лицо, так не вязавшееся с восточным одеянием, было возбуждено.
- Раскопки ведутся на месте одного из древнейших городов Египта, -
методично начал археолог. - Гелиополис - город Солнца. В древности его
называли Ону или Ей-н-Ра. Здесь был центр религиозного культа бога Ра,
победителя богов, который "пожирал их внутренности вместе с их чарами".
Так возвещают древние надписи. "Он варит кушанье в котлах своих
вечерних... Их великие идут на его утренний стол, их средние идут на его
вечерний стол, их малые идут на его ночной стол..." - декламировал цитаты
археолог.
- Прожорливый был бог! - рассмеялся граф.
- Эти религиозные сказания отражают не только то, что Солнце, всходя над
горизонтом, "пожирает" звезды, но и, пожалуй, реальные события древности.
- Битву богов с титанами?
- Нет. Воевали между собой не столько сами боги, сколько поклонявшиеся им
жрецы. С жрецами бога Ра всегда соперничали жрецы бога Тота Носатого,
которого изображали с головой ибиса. Сыном его считался фараон Тутмос I.

Любопытно, граф, что наследование престола у египтян шло по женской линии,
как пережиток матриархата.
- По своей невежественности, - ответил де Лейе, - я слышал лишь о двух
египетских царицах - Нефертити и Клеопатре.
- Была и другая, как раз дочь Тутмоса I, быть может, даже более
прекрасная, чем прославленные красавицы, которых вы упомянули. Однако
Клеопатра, как известно, была гречанкой. Нефертити же не правила страной -
она была лишь женой фараона Эхнатона. А вот жившая много раньше Хатшепсут
была единовластной правительницей, женщиной-фараоном, едва ли не
единственной за всю историю Египта.
- Постой, постой! Не о ней ли говорят как об ослепительной красавице?
- Видимо, о ней.
- Как же она воцарилась? Как королева красоты?
Археолог не принял шутку друга.
- Сказалась матриархальная традиция наследования престола, который
передавался не сыну, а дочери фараона. И чтобы стать фараоном, его сын
должен был жениться на собственной сестре, которая уступала ему трон.
Графу оставалось лишь высоко поднятыми бровями выражать свое изумление
столь странными обычаями.
- Хатшепсут, - продолжал археолог, - дочь Тутмоса I, раздвинувшего границы
своего царства Та-Кем за третьи пороги до страны Куш и доходившего до
Сирии, до Евфрата. Она наследовала от отца власть и передала ее по
традиции своему супругу и брату Тутмосу II. Он был болезнен и царствовал
лишь три года. А вот после его смерти Хатшепсут не пожелала передать при
жизни власть фараона своей дочери и ее юному мужу, впоследствии Тутмосу
III. За двадцать лет своего царствования она прославилась как мудрая
правительница и тонкая ценительница искусства.
- Так это про нее говорили, - воскликнул граф, - что она красивее
Нефертити, мудрее жрецов, зорче звездочетов, смелее воинов, расчетливее
зодчих, точнее скульпторов и ярче самого Солнца?
- Пожалуй, все это не такое уж преувеличение. Действительно, эта женщина
далекой эпохи должна была обладать необыкновенными качествами, чтобы
удержать за собой престол.
- Можно ли увидеть ее изображения?
- Здесь это не удастся. Большинство из них уничтожено мстительным
фараоном-завоевателем Тутмосом III, захватившим трон после ее смерти. Но
все равно тебе стоит посмотреть поминальный храм Хатшепсут в Фивах,
грандиозное здание с террасами, где росли диковинные деревья, привезенные
из сказочной страны Пунт. Увы, теперь вместо деревьев можно увидеть лишь
углубления в камне для почвы, в которой они росли, да желобки орошения. Но
и без садов зрелище великолепное - гармоничные линии на фоне отвесных
Ливийских скал высотой в сто двадцать пять метров. Такой же высоты был и
холм, который мы раскопали здесь. Под ним был погребен храм бога Ра. Его
ты и видишь перед собой. В нем бывала сама Хатшепсут.
Археолог провел графа в просторный зал с гранитной стеной и остановился
перед надписью, выбитой на камне четыре тысячи лет назад.
- Я переведу тебе эту странную надпись. Оказывается, жрецы не только
сажали на трон фараонов, вели счет звездам, годам и предсказывали
наводнения Нила. Они были и математиками! Слушай: "Эти иероглифы выдолбили
жрецы бога Ра. Это стена. За стеной находится Колодец Лотоса, как круг
солнца; возле колодца положен один камень, одно долото, две тростинки.
Одна тростинка имеет три меры, вторая имеет две меры. Тростинки
скрещиваются всегда над поверхностью воды в Колодце Лотоса, и от этой
поверхности одна мера до дна. Кто сообщит числа наидлиннейшей прямой,
содержащейся в ободе Колодца Лотоса, возьмет обе тростинки, будет жрецом
бога Ра.
Знай: каждый может встать перед стеной. Кто поймет дело рук жрецов Ра,
тому откроется стена для входа. Но знай: когда ты войдешь, то будешь
замурован, выйдешь с тростинками жрецом Ра. Помни: замурованный, ты выбей
на камне цифры, подай его через отверстие для света и воздуха. Однако
помни: подать надо только один камень. Жрецы Ра будут наготове,
первосвященники подтвердят, таковы ли на самом деле выбитые тобой цифры.
Сквозь стену Колодца Лотоса прошли многие, но немногие стали жрецами бога
Ра. Думай. Цени свою жизнь. Так советуют тебе жрецы Ра".
- Как это понять? - спросил граф.
- Ради этого я и просил тебя приехать. Очевидно, здесь проходили испытания
претенденты на сан жреца бога Ра. Пролом замуровывали, и те или решали
задачу, передавая через отверстие для света и воздуха камень с
выдолбленным ответом, или умирали за этой стеной от истощения.
- И вы откопали эту экзаменационную аудиторию?
- Конечно. Мы можем пройти в нее. Тростинок там не сохранилось, как и
колодца, но камень для ответа и даже медное долото лежат на месте.
Пройдем, для нас это не так опасно, как для древних испытуемых.
- Прекрасно! - отозвался граф и храбро шагнул в пролом стены.
Они оказались в небольшом помещении - настоящем каменном мешке. Свет
проникал в проем, через который они вошли, и маленькое отверстие,
сделанное как раз по размеру лежащего на полу камня из мягкого известняка.

Рядом лежало и древнее долото.
- Должно быть, немного верных ответов было выбито этим долотом, - сказал
археолог, поднимая его с полу.
- Почему ты так думаешь?
- Я бился над этой задачей несколько дней. Но я завтракал, обедал и ужинал
регулярно. Боюсь, что в этой камере испытуемых остались бы мои кости.
- Прекрасно! - невпопад произнес граф и задумчиво добавил: - Попробуем
перевести твою надпись еще раз, но на математический язык и сопроводим ее
чертежом на этой тысячелетней пыли.
И граф попросил у Детрие долото, нарисовал на пыльном полу камеры чертеж,
рассуждая при этом так:
- Колодец - это прямой цилиндр. Два жестких прута (тростинки), один длиной
два метра, другой - три, приставлены к основанию цилиндра, скрещиваясь на
уровне водной поверхности в одном метре от дна. Легко понять, что сумма
проекций на дно цилиндра мокрых или сухих частей тростинок будет равна его
диаметру - "наидлиннейшей прямой, содержащейся в ободе Колодца Лотоса".
- Мы обнаружили лишь остатки ободов колодца, а сам он, увы, не сохранился.
- А жаль! Можно было бы вычислить длину царского локтя, которая поныне
неизвестна.
- Ты можешь вычислить?
- Если ты меня замуруешь здесь.
- Шутишь?
- Нисколько! Я уже считаю себя замурованным. Я мысленно возвожу в проеме
каменную стену. И не проглочу ни крупинки, не выпью ни капли влаги - даже
вина... - пока не решу древней задачи. Жди моего сигнала в окошечке
"свет-воздух".
Детрие знал чудачества своего друга и оставил математика в древней
комнате, напоминавшей склеп, наедине с древней задачей жрецов. Интересно,
имел ли шансы математик двадцатого века пройти испытание на сан жреца Ра
четырехтысячелетней давности?
Выйдя в просторный зал, Детрие оглянулся. Ему показалось, что вынутые его
рабочими гранитные плиты каким-то чудом снова водрузились на место,
превратив стену зала в сплошной монолит. Археолог даже затряс головой,
чтобы отогнать видение, потом вышел на воздух. Пахнуло жарой. Солнце
стояло прямо над головой. Проводник в бурнусе держал под уздцы двух
лошадей. По Нилу плыли лодки с высоко поднятой кормой и загнутым носом. В
небе - ни облачка. До обеда было еще далеко.
Детрие сел в тени колонны и погрузился в раздумье. Что происходило в
каменном склепе Колодца Лотоса с замурованными там претендентами на сан
жреца? Сначала из окошечка просовывался камень с выбитыми на нем цифрами,
может быть, неверными. Потом через это отверстие могли доноситься крики,
стоны, мольбы умирающих с голоду испытуемых, которым не суждено было стать
служителями храма.
Тень колонны передвинулась. Археолог тоже пересел, чтобы спастись от
палящих лучей.
Несколько раз он возвращался в зал, граничивший с комнатой Колодца Лотоса.
Из нее не раздавалось ни звука.
Мучительно хотелось есть. Детрие, как истый француз, был гурманом. Он
рассчитывал вкусно пообедать со своим гостем и никак не ожидал его новой
эксцентрической выходки - лишить себя, да и его, обеда из-за какой-то
древней задачи! А ведь они должны были поехать во французский ресторан
мадам Шико. Она, верно, уже заждалась, исхлопоталась. Вчера она
согласовывала с Детрие замысловатое меню, которое должно было перенести
друзей на бульвар Сен-Мишель или на Монмартр. Креветки, нежнейшие
креветки, доставленные в живом виде из Нормандии, устрицы. Спаржа под
соусом из шампиньонов. Буйабэс - несравненный рыбный суп. Бараньи котлеты
с луком и картофель по-савойски или бургундские бобы. И вина! Тонкие
французские вина, для каждого блюда свои - белые или красные. Наконец,
сыры. Целый арсенал сыров, радующих сердце француза! А потом кофе и
сигареты во время задушевного послеобеденного разговора.
В сотый раз проходя по залу, Детрие вдруг услышал за спиной стук. Он
оглянулся и увидел камень. Археолог нагнулся к нему. О боже! На нем
зубилом были нацарапаны - кощунственно нацарапаны на бесценной реликвии! -
какие-то цифры.
Детрие, возмущенный до глубины души, поднял камень и прочитал: "d = l,231
меры!"
В "замурованном проеме" стоял сияющий граф де Лейе. Его узкое бледное
лицо, казалось, помолодело.
Археолог с упреком протянул к нему камень.
- Ты исцарапал реликвию!
- Иначе мы не смогли бы обедать, - обескураживающе добродушно заявил
математик и улыбнулся совсем по-мальчишески.
- Но я не могу проверить эти расчеты, - развел руками Детрие.
- Боюсь, что ты, археолог, не больше древних жрецов разбираешься в
аналитической геометрии. Но войдем в склеп, я все написал там на полу.

Смотри, обозначим расстояние от точки пересечения тростинок до конца
короткой тростинки на дне через г. Теперь представим, что тростинка
скользит одним концом по вертикали, а другим - по горизонтали, по дну
колодца. Из высшей математики известно, что точка на расстоянии r будет
описывать эллипс. Я записал уравнение этого эллипса. Вот оно.
- Теперь все очень просто, - продолжал граф де Лейе. - Нужно решить это
уравнение при y = 1 и x = r2 - 1, после преобразований получаем уравнение.
Правда, четвертой степени, к сожалению: 5r4 - 20r3 + 20r2 - 16r + 16 = 0.
Как тебе нравится? Красивое уравнение?
Детрие почесал затылок, рассматривая формулу на пыльном полу.
- И такие уравнения решали древнеегипетские жрецы?
- Ничего не могу сказать. Совершенная загадка! Формулы для их корней были
получены в XVI веке итальянским математиком Феррари, учеником Кордано.
- И ты решил?
- Конечно! Считай меня отныне жрецом бога Ра. Диаметр колодца равен 1,231
метра, то есть меры. Мы не знаем, чему она равна. Дай мне найденные здесь
ободы, и я скажу тебе, какова была эта мера, скорее всего длина царского
локтя древних египтян.
- Увы, я уже говорил, что ободы не сохранились, так же как и тростинки.
Именно поэтому ты не сможешь стать жрецом Ра.
- Как так? - возмутился граф де Лейе.
- В записи сказано, что жрецом станет тот, кто, решив задачу и сообщив ее
ответ, выйдет из камеры с тростинками. А где твои тростинки? Какой же ты
жрец?
И оба расхохотались.
Проводник уступил свою лошадь археологу, и ученые поехали в ресторан мадам
Шико. Но оба были еще во власти далекой эпохи.
- Дорого бы я дал за то, чтобы узнать, - сказал математик, - как они
умудрялись три с половиной тысячи лет назад решать уравнения четвертой
степени.
Когда жрецы с бритыми головами без париков ввели черноволосого юношу в Зал
Стены, его охватил ужас. На гранитной плите грозной преградой встала
надпись.
Он постигал жуткий смысл иероглифов, и колени его подгибались. Если бы
Прекраснейшая знала, на что он обречен! Своей Божественной властью Она
спасла бы его, отвратила бы неизбежность гибели, уготованной ему
бессовестными жрецами, обманувшими Ее!..
"Сквозь стену Колодца Лотоса прошли многие, но немногие стали жрецами бога
Ра. Думай. Цени свою жизнь. Так советуют тебе жрецы Ра". Совет жрецов!
Совет нечестивцев! Удар копьем в спину!
Если бы знала Прекраснейшая о существовании Зала Стены, о Колодце Лотоса,
об этой надписи и неизбежной теперь судьбе Ее юного друга, которого через
три тысячи ударов сердца заживо замуруют в каменном колодце смерти!..
Юноша тупо смотрел, как жрецы вынимают из стены тяжелые камни, чтобы
потом, когда он "пройдет сквозь нее", водворить их на место, отрезав от
всего мира, оставив без еды и питья в каменном мешке его, живого,
сильного, ловкого, которого любила сама Прекраснейшая, подняв с пыльных
плит, когда он целовал следы Ее ног!..
Могла ли подумать Живая Богиня, что жрецы Амона-Ра предадут Ее? Не они ли
по воле Ее отца Тутмоса I, после кончины Ее супруга и брата Тутмоса II
возложили на голову Прекраснейшей бело-красные короны страны Кемт? Не они
ли присвоили Ей мужское имя Видящего Истину Солнца - Маат-ка-Ра, которое
не смел произнести вслух ни один смертный? И не они ли отвергли притязания
на престол юного мужа Ее дочери, которая при жизни матери не могла
наследовать фараонову власть и передать ее супругу? И не жрецы ли Амона-Ра
объявили святотатством богослужение жрецов Тота Носатого, провозгласивших
этого самозванца фараоном Тутмосом III?
Ужель теперь жрецы Амона-Ра устрашились любви Божественной к
низкорожденному, поднятому Ею из праха, в котором надлежало пребывать
каждому неджесу или роме*, жителю страны Та-Кем?
О чем можно передумать за три тысячи ударов сердца? Какие картины короткой
своей жизни снова увидеть?
Дом родителей, простых нечиновных роме, на берегу царицы рек Хапи. Ночи на
плоской кровле с любимой звездой Сотис на черном небе. Пыль окраин Белой
Стены - Мемфиса, где только улицы перед дворцами и храмами были залиты
вавилонской смолой, глушившей стук копыт и шум колес. Тайная дружба с
детьми домашних рабов. Рабы в каменоломнях, измученные, безучастные к
побоям и окрикам надсмотрщиков. Уединение в заброшенном каменном карьере,
где он, еще мальчишка, пробовал высечь голову прекрасной женщины. И когда,
уже повзрослевший, способный перегнать любого из эфиопских скороходов,
бежавших впереди колесницы властителя, побороть любого из его стражей или
соперничать с ваятелем любого храма, он увидел Ее, Прекраснейшую, узнав в
ней свою Мечту. Она снизошла до того, чтобы посмотреть игры юношей, и
отметила его среди победителей. Он лежал в пыли и надеялся поцеловать след
несравненной ноги, изваять которую достоин лишь лучший из оживляющих
камень.

Сначала она сделала его своим скороходом. Однажды жрецы Тота Носатого
пытались отнять у него царский папирус. Получив несколько ран, он все же
отбился от нападающих и доставил послание в храм Амона-Ра. И тогда в одной
из комнат храма, где жрецы Ра пытались спасти ему жизнь, Она удостоила его
светом своих глаз. Она была Живой Богиней, Видевшей Истину, а пришла в
келью к раненому юноше. Он попросил у жрецов мягкой глины и к следующему
приходу изваял Ее лицо, попросив позволения перевести изображение в
камень. Прекраснейшая смеялась, говоря, что Она словно смотрится в
зеркало. И в знак своего восхищения работой юноши подарила ему
отшлифованную пластинку редчайшего нетускнеющего металла - железа,
оправленного в золотую рамку. В нее можно было смотреться, как в
поверхность гладкой воды.
Потом царица сделала его ваятелем при Великом Доме - так иносказательно
надлежало говорить об особе фараона.
Прекраснейшая сама владела тайной верного глаза. Ее руки были безошибочно
точны. И они были еще и нежны, что узнал Сененмот в самый счастливый день
своей жизни. Он делал одно изваяние царицы за другим и не переставал
восхищаться Божественной, не смея даже и помышлять о земной любви. Но
Живой Богине было дозволено все. Однако Она стала не только возлюбленной
сильного и талантливого юноши, но и его заботливой наставницей. Она не
уставала учить его премудростям, доступным только Ей и жрецам.
Жрецы узнали об этом и встревожились. Слишком большую власть мог получить
этот избранник Прекраснейшей. Но никто не в силах удалить его от
Божественной. Кроме тех, кто... обладал хитростью и лукавством.
Жрецы, советники Прекраснейшей, льстиво хвалили Сененмота, одобряя
внимание к нему Хатшепсут. Они поощряли даже Ее занятия с ним, уверяя, что
Высшее Знание может оправдать близость низкорожденного к ярчайшему
Светилу, каким была царица.
И тогда царица Хатшепсут дозволила Ее ваятелю стать жрецом бога Ра.
Казалось, в этом нет ничего плохого. Обретя жреческий сан, Сененмот входил
в высший круг, очерченный вокруг золотого трона.
Сененмот подчинился. Его пока не побрили наголо, а лишь подстригли черные
кудри и повели в священный город храмов Ей-н-Ра, к северу от Мемфиса,
столицы владык Кемта.
Великий храм бога Ра не просто потряс Сененмота. Он пробудил в нем
страстное желание создать еще более величественный и прекрасный храм,
посвященный Прекраснейшей. Ее бессмертной красоте. И не из холодного камня
создал бы он его, не мрачными статуями и колоннами украсил, а живыми
растениями, которые террасами спускались бы с огромной высоты, равной
высоте величайшей из пирамид.
С этими мыслями юный ваятель Великого Дома вошел в храм бога Ра, чтобы
стать его жрецом.
Но... Его провели в Зал Стены, где он прочитал холодящую сердце надпись.
Оказывается, чтобы стать жрецом бога Ра, Сененмот на правах испытуемого
должен пройти через каземат Колодца Лотоса, откуда не было выхода
замурованному, если не решена неразрешимая для простого смертного задача
жрецов.
Но был ли Сененмот простым смертным? Помнил ли он то, чему учила его
Божественная Наставница, повелевающая видимым миром, равная богам,
непостижимая для людей? Но если Она равна богам, неужели не придет к нему
на помощь? Он устремит к Ней свою мольбу, свой зов, который не может не
услышать любящее сердце женщины.
Думая о Ней, юноша Сененмот храбро переступил порог проделанного в стене
жрецами проема. Он увидел перед собой круг колодца, рядом небольшой кусок
известняка и медное долото. И даже небольшой камень, чтобы ударять по
долоту при выбивании цифр.
Света становилось все меньше. Жрецы за его спиной с удивительной быстротой
заделывали стену, замуровывая его, как в могиле, куда запрятан отныне
неугодный жрецам любимец Живой Богини. Она сама одобрила решение сделать
его жрецом Ра, правда, не подозревая какой ценой он за это заплатит...
Сененмот верил, что Она даст о себе знать, потребует от жрецов, чтобы он
вернулся, узнает об их коварном заговоре и придет к нему на помощь! Он
верил в это, и силы не изменяли ему.
В камере становилось все темнее. Только небольшое отверстие, через которое
едва можно было просунуть припасенный для ответа камень, пропускало теперь
солнечные лучи. За стеной слышались глухие удары. Жрецы завершали свою
мрачную работу...
Глаза постепенно привыкали к полумраку. Напротив оставленного отверстия
для света и воздуха у стены что-то белело.
Сененмот сделал шаг вперед, впервые после того, как он застыл перед кругом
колодца. Он шагнул и остановился. Перед ним был человеческий череп и кости
скелета. Видимо, несчастный умер, скорчившись на полу. Немного поодаль
лежал еще один скелет... и еще...
Жрецы, впустив его сюда, не позаботились о том, чтобы убрать останки его
предшественников, которые не смогли решить непосильную для них задачу.

Впервые Сененмот подумал о ней. До сих пор он даже не допускал мысли, что
ее можно решить. Надпись на стене, отделившей его теперь от мира,
отпечаталась в мозгу всеми своими иероглифами. Он мог бы начертать их на
каменном полу.
Сененмот взглянул на пол и увидел две тростинки неравной длины. Ах вот
они! Одна в две меры длиной, другая в три. Если их опустить в колодец, они
скрестятся на поверхности стоящей там воды в одной мере от дна.
Сененмот встал на колени и заглянул в колодец. Было слишком темно, чтобы
разглядеть, где в нем вода. Ее не удалось зачерпнуть и ладонью, чтобы
напиться. Губы у Сененмота ссохлись, и он провел по ним языком.
Он встал и прошелся по темнице. В противоположном углу он обнаружил еще
несколько человеческих черепов и груду костей. Было похоже, что кто-то
намеренно свалил все эти останки в одну кучу. Это могли сделать лишь те,
чьи кости лежат сейчас в стороне... или те, кто счастливо вышел отсюда
жрецом бога Ра.
Может быть, они изучали науку чисел? А он, Сененмот, имевший лишь одну
учительницу в Любви и Знании, что вынес он из преподанных уроков? Он
постиг счет, познал части целого и умеет соединять и разделять их. И
только... О тайне, скрытой в треугольниках, он лишь мельком слышал от
своей Наставницы. В священном треугольнике, если одна сторона имела три
меры, а другая - четыре, третья непременно должна была иметь пять мер!
Такова магическая сила чисел! А как связать наидлиннейшую прямую,
содержащуюся в кольце обода, с его выпрямленной длиной? Эту тайну,
говорят, знали жрецы, но таили ее, как святыню. Как же стать жрецом, не
зная этих тайн?
Время шло. Глаза юноши привыкли к полутьме, и он вместо решения задачи, от
которой зависела его жизнь, стал рисовать на полу воображаемый уступчатый
храм, который бы построил своей Богине, если бы остался жив и вышел отсюда.
Однако выхода из колодца не было. Гармоничные, задуманные им линии уступов
не будут волновать людей в течение тысячелетий, они умрут вместе с
незадачливым ваятелем и несостоявшимся зодчим у этого Колодца Лотоса. И
какой-нибудь другой приговоренный к смерти несчастный или вразумленный
Знанием будущий жрец соберет его истлевшие кости, свалит их в кучу вместе
с останками других неудачников.
"Нет!" - мысленно воскликнул Сененмот и вскочил на ноги.
Он стал яростно метаться в каменном мешке, как неприрученная гиена,
натыкаясь на стены.
Сколько времени прошло? Село ли солнце? Он ощутил голод и жажду.
Где же Прекраснейшая? Неужели Богиня не чувствует его беды? Придет ли Она?
Может быть, Она уже идет сюда, выступая своим царственным шагом, заставляя
падать ниц, распростершись на земле, всех встречных жрецов, включая самого
Великого Ясновидящего.
Но Хатшепсут не шла.
Сененмот сел у колодца, взял долото и малый камень, придвинул к себе
камень побольше и стал что-то выбивать на нем. Он выбивал на мягком камне
силуэт своей Божественной Возлюбленной, профиль Хатшепсут.
Но нет! Нельзя надеяться, что жрецы, завороженные знакомым лицом,
возникшем на камне, освободят его. Не для того они бросили его сюда!
Однако Хатшепсут не может не хватиться своего любимца. Она придет,
непременно придет. И тогда услышит его голос. Он откроет Ей через
отверстие для света и воздуха коварный замысел жрецов. Она спасет его,
спасет!
Страшно хотелось есть и пить.
Сколько времени можно бесполезно просидеть у колодца, в котором где-то
внизу есть вода? Но как достать ее, если рукой не дотянуться?
Тростинки! Две тростинки разной длины! Кстати, задача требует назвать
длину наидлиннейшей прямой, заключенной в ободе колодца! Можно измерить ее
тростинкой. Но как? Какими мерами он располагает? Тростинка в две меры,
тростинка в три меры и... можно еще получить и одну меру, как разность их
длин. Достаточно ли это для измерения, если не знаешь магических чисел?
Сложив вместе две тростинки, Сененмот убедился, что поперечник обода
колодца несколько больше одной меры. Но на сколько? Как это определить?
Он представил себе, как тщетно силились решить это те, от кого остались
здесь черепа и гнилые кости.
Он встал и собрал все одиноко лежавшие скелеты в еще одну кучу. Кто
перенесет его останки, когда оборвется его жизнь?
Смертельно хотелось пить.
Как там сказано в надписи? "Сквозь стену Колодца Лотоса прошли многие, но
немногие стали жрецами бога Ра. Думай. Цени свою жизнь. Так советуют тебе
жрецы Ра".
"Думай!" До сих пор он не думал, он только ждал помощи извне. А если
надеяться не на что? Тогда надо думать, как советуют жрецы! Думать! Но что
может придумать он, знающий лишь части целого числа, не прикасавшийся к
магическим числам?
Нет! Он может придумать многое, очень многое! Аллею статуй
Прекраснейшей... Сады на уступах храма, который он для Нее выстроит!

Постой же, постой! Если тебе известны части целого, то вспомни: как раз
частей целого и не хватало при измерении поперечника обода колодца! Частей
целого! Но как эти части определить? Чем?
Пить! Пить! Только пить! Очевидно, солнце перевалило зенит и все живое
спряталось в тень, предаваясь дневному сну. Сененмот спать не мог. Он
хотел пить!
Ему пришло в голову, что у него есть тростинки, достающие до дна колодца.
Их можно смочить в воде, а потом обсосать.
Спеша, он опустил в колодец обе тростинки сразу, вынул их и жадно обсосал.
В рот попали капли влаги, но и это было наслаждение.
Сотни раз, не меньше, опускал Сененмот тростинки в Колодец Лотоса, прежде
чем немного утолил жажду.
Теперь он умрет не сразу - не от жажды, а от голода... Жить без пищи можно
много дней. Неужели же Она не придет?
Нет! Жрецы не допустят Ее в Зал Стены, скроют его существование... или
покажут, чтобы прочитала надпись с заданием испытуемому и узнала его
судьбу.
Но если Она будет рядом, он должен почувствовать Ее близость!
Выглянуть в отверстие для "света-воздуха" невозможно, до него едва
дотянешься руками, чтобы выбросить камень с ответом... И даже голоса Ее он
не услышит, потому что Она в немом молчании прочитает надпись и с поникшей
головой выйдет из зала.
Хатшепсут, Хатшепсут, моя Хатшепсут! Отзовись! Ведь тебя любит твой
Сененмот! И ради любви к тебе не хочет умереть!
А если не хочешь умереть, то внемли жрецам, которые написали: "Думай. Цени
свою жизнь".
Думать? Думать, думать, ради нее и ради себя!
Прекраснейшая учила, что Наука чисел построена на измерении. На измерении!
Все, что познает человек, все, что он постигает, он измеряет! Должен
измерить! Быть мудрым - значит уметь измерять! Разве не так Она сказала?
Измеряют уровень воды в Ниле, измеряют наделы земли феллахов, измеряют
ожидаемый урожай, измеряют богатства храмов и фараонов, число рабов и
число талантов золота. Измеряют высоту пирамид и длину их теней.
Но чем измерять ему, замурованному? Измерять есть чем, только надо
подумать как! Есть ведь две тростинки. Их можно использовать для измерения
требуемой наидлиннейшей прямой - поперечника обода колодца!
На тростинках есть меры: одна, две, три, но нет частей целого. А нельзя ли
получить эти более мелкие меры?
Вооружившись медным долотом, Сененмот прежде всего отметил на тростинках
величину одной меры, двух мер, трех мер. Затем он отметил и величину
наидлиннейшей прямой, заключенной в ободе колодца, которую нужно было
измерить. Вычтя из нее одну меру, он получил ту часть целого, которую пока
не знал, как измерить. Он стал ломать голову над тем, какие величины для
измерений может он получить. Он начал думать, действовать... И уже одно
это придало ему силы.
В голове прояснилось, и как-то сама собой пришла мысль, что если тростинки
опускать в воду наклонно, то мокрые части на них будут разными.
Он тотчас опустил тростинки одну за другой, вынул и примерил. Оказалось,
что разность длины мокрых частей будет для него новой мерой, малой мерой,
как он назвал ее.
Отметив ее насечкой, он стал размышлять, что бы измерить этой новой мерой.
Ведь она же была долей целого, долей одной меры. Интересно, сколько раз
уложится новая мера в одной мере?
Он тщательно измерил половину короткой тростинки, где поставил отметину
одной меры.
Радости его не было границ!
Малая мера уложилась в одной мере ровно шесть раз!
Работа уже увлекла Сененмота. Он представил себе, что Прекраснейшая
руководит им, находится где-то рядом. Но на самом деле она была далеко, и
он доходил до всего своим умом.
В его руках уже была одна шестая меры. Можно ли ею измерить наидлиннейшую
прямую - поперечник круга? Эта длина была у него отмечена на длинной
тростинке. И он тотчас приложил ее к своим новым мерам. И сразу уныние
овладело им. Все напрасно. Ничего не получилось. Малая мера уложилась семь
раз, а восьмой раз вышла за пределы отметины.
Сокрушенно смотрел Сененмот на лишний отрезок, который невольно тотчас
отметил долотом. И вдруг понял, что обладает еще одной мерой. Надо было
определить, какую часть главной меры она составляет. Он судорожно стал
измерять, не веря глазам.
Его новая, самая маленькая мера (лишнего отрезка) уложилась в главной
ровно десять раз! Итак, как учила Прекраснейшая, он имеет в измеряемом
поперечнике одну целую (шесть малых мер) и еще две лишних меры - то есть
одну треть. Однако из этой трети нужно вычесть одну десятую.
Теперь ученику Хатшепсут ничего не стоило сосчитать, что наидлиннейшая
прямая, заключенная в ободе колодца, имеет длину в одну и семь тридцатых
(37/30) меры. Это и есть ответ. Его теперь нужно лишь выбить на мягком
камне, который послужит ключом к запертой двери в мир, где властвует
Божественная!

Сененмот принялся за дело. Он торопился. Торопился выйти из склепа.
Современники Сененмота, как и он сам, не знали и десятичных дробей, не
умели выразить одну треть как 0,3333 в периоде и не догадались бы вычесть
из этой величины одну десятую, получив поперечник обода колодца, равный
1,233 меры. Это на две тысячных меры отличало измеренную юношей величину
от той, которую люди почти через четыре тысячи лет научатся вычислять с
помощью математики, названной ими высшей. Но для жителей древнего царства
Кемт полученный Сененмотом результат был практически точен. Более точного
они и представить себе не могли. И жрецы, задумывая задачу, очевидно, и
рассчитывали, что найденные дополнительные меры целое число раз уложатся в
основной.
Сененмот вытолкнул камень через отверстие для света и воздуха.
Теперь оставалось ждать, чтобы жрецы выполнили то, что гласит надпись,
встретили его с тростинками как нового жреца бога Ра!
А если они не выполнят этого? Если они предпочтут, чтобы он остался в
каменном мешке Колодца Лотоса?
Но до его слуха донеслись глухие удары. Жрецы стали размуровывать узника,
ставшего их новым собратом.
Они вынули гранитные плиты, образовали проем.
Юноша с огромными продолговатыми глазами, держа в каждой руке по
тростинке, стоял в образовавшемся проеме. В его черных волосах серебрилась
седая прядь.
- Приветствую тебя, новый жрец бога Pa! - встретил его Великий Ясновидец.
- Ты показал себя достойным служению богу Ра и Божественной. Жрецы сейчас
обреют твою голову и дадут тебе парик, но прежде взгляни на свое
отражение. - И он передал Сененмоту отобранную у него же золотую рамку с
зеркальной пластинкой из редкого нетускнеющего металла. И он увидел свою
седину, которой заплатил за найденное решение.
Божественная будет видеть его отныне лишь в парике жреца. Она не узнает,
чего стоило ему возвращение к Ней.
На следующий день, после обеда в ресторане мадам Шико археолог Детрие и
его гость математик граф де Лейе отправились в Фивы.
Граф непременно хотел увидеть чудо архитектуры, гениальное творение
древнего зодчего - поминальный храм великой царицы Хатшепсут в
Дейр-эль-Бахари.
Они выбрали водный путь и, стоя на палубе под тентом небольшого
пароходика, слушали усердное хлопанье его колес по мутной нильской воде и
любовались берегами великой реки. Графа интересовало все: и заросли
камышей на берегах, и возникавшие нежданно скалы, и цапли, горделиво
стоявшие на одной ноге, и волы феллахов, обрабатывавших поля. В
заброшенных каменоломнях он воображал толпы рабов, трудившихся во имя
величия жесточайшего из государств, как сказал о Древнем Египте Детрие.
Двести пятьдесят с лишним километров вверх по течению пароходик
преодолевал целый день.
Бородатые феллахи то появлялись на палубах, то сходили на берег. Арабы,
истые магометане, расстилали на нижней палубе коврики для намаза и в
вечерний час возносили свои молитвы Аллаху. Важные турки в фесках делали в
эти минуты лишь сосредоточенные лица, не принимая молитвенных поз.
Худенький чернявый ливанец-капитан предлагал европейцам укрыться в его
каюте, рассчитывая выпить с ними вина, но они отказались, предпочитая
любоваться из-под тента берегами.
Граф восхищался, когда Детрие бегло болтал с феллахами на их языке.
- А что ты думаешь, - сказал Детрие. - Когда я бьюсь над непонятными
местами древних надписей, я иду к ним для консультаций. Сами того не
подозревая, они помогают мне понять обороты древней речи и некоторые
слова, которые остались почти неизменными в течение тысячелетий.
К сохранившемуся древнему храму Хатшепсут в Фивах французы добрались лишь
на следующий день.
Как зачарованные стояли они на возвышенности, откуда открывался вид на три
террасы бывших садов Амона. Садов, конечно, не было и в помине, но чистые,
гармоничные линии террас, как и обещал Детрие, четко выступали на фоне
отвесных Ливийских скал, отливавших огненным налетом, оттененным небесной
синевой.
- Это в самом деле восхитительно, - сказал граф.
- Теперь представь себе на этих спускающихся уступами террасах
благоухающие сады редчайших деревьев, их тень и аромат.
- Великолепный замысел! Кто построил этот храм? Мне кажется, его должна
была вдохновлять красота Хатшепсут.
- Храм сооружен для нее гениальным зодчим своего времени Сененмотом. Он
был фаворитом царицы Хатшепсут, одновременно ведая казной фараона и
сокровищами храмов бога Ра.
- Он был кастеляном?
- Он был художником, ваятелем, зодчим и жрецом бога Ра.
- Жрецом Ра? Значит, ему пришлось пройти через каземат Колодца Лотоса! -
воскликнул граф.

- Я не подумал об этом. Но, очевидно, это так. Строитель этого храма,
по-видимому, был неплохим математиком, решив уравнение четвертой степени,
доступное лишь вам, современным ученым.
- Нет, скорее всего, он не вычислял диаметр колодца, как это делал вчера
я, а измерял его, как было принято в Древнем Египте. За время пути я не
просто любовался берегами, я многое передумал, решил. Но не все...
- Как? - удивился Детрие. - Ты не все решил?
- Задача жрецов таит в себе неразгаданные тайны геометрии. Я успел
вычислить в уме, что расстояние от поверхности воды в колодце до верхнего
конца длинной тростинки равно корню квадратному из трех. А до верхнего
конца короткий - ровно в три раза меньше.
- Корень квадратный из трех? А что это означает?
- Этой величине большое значение придавал Архимед. Это длина большого
катета прямоугольного треугольника с углом в 60 градусов, в котором малый
катет равен единице, а гипотенуза - двум. Думаю, что геометров двадцатого
века заинтересует, как построить Колодец Лотоса с помощью линейки и
циркуля, найти связь между 60-градусным прямоугольным треугольником и
хитрой фигурой жрецов.
- И Сененмот все это решил? Как он смог?
- Шерше ля фам, как говорим мы, французы, - ищите женщину! Ведь его любила
красивейшая женщина мира. Чего не сделаешь во имя любви? И этот созданный
математиком храм я решусь назвать Храмом Любви.
- Да, храм в Дейр-эль-Бахари достоин этого, - вздохнул археолог Детрие. -
Он может считаться одним из чудес света.
- Ну, конечно же! - подхватил граф. - Любовь - это и есть самое
удивительное чудо света!
ОБ АВТОРАХ
Казанцев Александр Петрович. Родился в 1906 году в городе Акмолинске
(Целинограде). Член Союза писателей СССР. По образованию инженер, окончил
Томский технологический институт в 1930 году. Работал в промышленности,
руководил научно-исследовательским институтом. Автор популярных
научно-фантастических романов: "Пылающий остров", "Подводное солнце" ("Мол
Северный"), "Арктический мост", "Льды возвращаются", "Сильнее времени",
"Фаэты" и других. Его произведения переведены более чем на двадцать
иностранных языков. Активный публицист. Автор ряда научно-фантастических
гипотез, член редколлегий нескольких журналов и сборников. Действительный
член Московского общества испытателей природы (секция физики). В нашем
ежегоднике публиковался неоднократно.
Мариан Сиянин. Родился в 1938 году. Офицер запаса Советской Армии. Окончил
военное училище по специальности электроники, работал программистом
электронно-вычислительных машин. В настоящее время занимается
исследованием древних сооружений и цивилизаций. Публикуется впервые.
Александр Петрович КАЗАНЦЕВ
КУСОК ШЛАКА
Научно-фантастический рассказ
Теплоход "Победа" вошел в Гибралтарский пролив в сумерки. Исполинская
скала, один из столпов Геркулеса, отчетливо виднелась справа. Там в
каменных складках таились английские пушки. А за скалой начиналась
испанская земля.
Налево зажигались огни Танжера. Сзади темнели воды Средиземного моря,
впереди чувствовался Атлантический океан.
Из Африки дул холодный ветер.
Ко мне подошел аспирант Феликс, тот самый, который рассказывал в
кают-компании о следах на Земле, оставленных звездными пришельцами. На
теплоходе советские туристы, путешествующие вокруг Европы, два дня
говорили только о гостях из Космоса, забыв Айя-Софью, руины Парфенона и
римский Колизей.
Я смотрел в сторону Африки, силясь представить себе знойную пустыню
Сахару, скопление скал с древнейшими рисунками... существ в скафандрах.
- Когда я смотрю на море, я не могу отделаться от тревоги, - сказал
аспирант.
- Боитесь шторма?
Аспирант покачал головой. Огромный, в тяжелых очках, он задумчиво
смотрел на воду.
- Мне всегда кажется, что мы плывем по жидкой... взрывчатке.
- Взрывчатке? - пораженный, переспросил я.
- Я искал вас, - непоследовательно сказал Феликс. - Я хотел вам
показать письмо американского журналиста, с которым вместе был в Африке.
- Вы были в Африке?
- Да. С экспедицией, искавшей тектиты.

- Ах, эти стеклянные метеориты, которые не похожи ни на какие другие.
- Не только не похожи. Они и другого возраста. Все метеориты -
ровесники Земли, им миллиарды лет. А в тектитах есть изотопы, скажем,
алюминия-26, которые могли образоваться лишь миллион лет назад. Вероятно,
тогда они один раз и выпали на Землю.
- Я вижу, Феликс, вас всегда привлекают загадки науки. Пришельцы из
Космоса... потом тектиты.
- Я заинтересовался пришельцами из Космоса, потому что занимался
тектитами.
- И вы разгадали тайну тектитов?
- Боюсь, что да.
- Боитесь этого?
- Да, боюсь, - решительно ответил аспирант.
Я с интересом смотрел на него. Его силуэт вырисовывался теперь на
фоне звезд. Берега Гибралтара скрылись во мгле. Танжер рассыпался огнями,
как часть звездного неба.
- Все метеориты, в том числе и тектиты, это осколки когда-то
существовавшей планеты, - начал аспирант. - Ее орбиту угадал еще Кеплер.
Он обратил внимание, что расстояние планет до Солнца возрастает по
определенному закону. Но после Марса на Юпитере получался скачок,
ступенька на кривой. Для ее плавности между орбитами Марса и Юпитера как
бы не хватало одной планеты. Кеплер указал ее орбиту. Астрономы стали
лихорадочно искать неизвестную планету. И вскоре обнаружили маленькую
планетку Цереру. Поперечник ее был около четырехсот километров. Потом на
той же орбите нашли еще три малых планетки, включая Весту с диаметром в
285 километров. А потом... потом все на той же круговой, - обратите
внимание, почти НА КРУГОВОЙ орбите! - было обнаружено несколько тысяч
малых космических тел обломочной формы, названных астероидами. Многие
ученые сошлись во мнении на том, что кольцо астероидов образовалось из
остатков когда-то существовавшей планеты.
- Фаэтон, - подсказал я. - Но отчего он погиб? Столкновение
космических тел?
Аспирант покачал головой:
- Если бы тела столкнулись, то они не могли бы остаться на прежней
орбите планеты, они полетели бы по равнодействующей, то есть получили бы
вытянутые эллиптические орбиты.
- Но могла же планета взорваться, как бомба!..
- И тогда осколки разлетелись бы, не остались бы на круговой орбите.
Нет! Механизм гибели планеты иной. Она как бы треснула под влиянием
чудовищного сжатия сразу со всех сторон.
- Что могло так сжать планету со всех сторон?
- Очевидно то, что окружает ее твердь, - в о д а.
- Океаны! - догадался я. - Но разве могут взорваться океаны?
Впоследствии мне привелось задать этот вопрос одному из крупнейших
физиков современности, принимавшему участие в создании атомной бомбы,
самому Нильсу Бору. А тогда...
Тогда аспирант достал из кармана стекловидный кусок.
- Это тектит, - сказал он. - На его поверхности видны следы
прохождения атмосферы, так называемые регаглипты, доказывающие его
космическое происхождение. Но состав тектитов говорит, что они возникли из
о с а д о ч н ы х п о р о д, они могли образоваться на дне или на берегу
океанов.
- На другой планете?
- На планете Фаэтон. Обычные метеориты - это осколки соударяющихся
частей распавшейся планеты; постепенно под влиянием притяжения Юпитера и
Марса они разошлись, распределившись по законам небесной механики по
кольцу. А тектиты... может быть, это - п е р в и ч н ы е о с к о л к и,
образовавшиеся в момент взрыва... и именно тогда долетевшие до Земли.
- Но Земле не угрожает такой взрыв?
- Ученые считают, что наша планета, как естественное образование,
устойчива, но...
Я выжидательно смотрел на аспиранта.
- Потому я и хотел прочесть вам письмо журналиста Роя Бредли.
- О чем?
- О взрыве атомной бомбы... над африканским городом.
- Но этого еще не было! - запротестовал я.
- Пока не было, но... может быть. Рой участвовал в нашей экспедиции
за тектитами. Мы много говорили с ним. Он сказал, что напишет мне... и я
помогу это опубликовать. Он напишет о том, что может случиться в любую
минуту, если накалять положение и дальше.
- Читайте.
И он стал читать.
Я забыл, что слушаю его и где нахожусь...
"...Я обещал вам написать о ней... Что ж...

Лианы тогда завидовали мне. Они свисали отовсюду, хватали за ноги,
били по лицу, цеплялись за руки...
Я шел впереди по звериной тропе и отводил в сторону живые шнуры
непроходимого занавеса.
Эллен шла сзади и напевала.
Нагло любопытные обезьяны рассматривали нас сверху. Они перескакивали
с дерева на дерево, как легкие тени. Я следил за ними, но не мог
разглядеть кроны деревьев. Куда-то вверх уходили могучие стволы, с которых
свисали темные рыжие бороды мха.
Цветы были повсюду: вверху, сбоку, под ногами. Кощунством казалось на
них ступить. Противоестественно яркие, с влажными бархатными лепестками,
жадными и мягкими, с пестиками на длинной поворачивающейся ножке,
свисающие с ветвей, осыпающие пыльцой, или жесткие, с острыми тонкими
лепестками, с виду нежными, но режущими, с иноцветной серединой - цветок в
цветке... Дурманящие орхидеи - любовные взрывы природы всех оттенков
радуги, завлекающие краской и запахом, красотой и желанием, провозвестники
будущих семян жизни... Сумасшедшие африканские цветы! Казалось, что они
живут в неистовом ритме движения и красок, породившем исступленные
негритянские танцы. Я мог поклясться, что цветы двигались, они заглядывали
в лицо, они пугливо отстранялись или пытались нежно задеть за щеки,
прильнуть к губам, они шумно вспархивали, взлетали... Конечно, это были
уже не просто цветы, а... попугаи, но они были подобны цветам - такие же
яркие, но еще и звонко кричащие.
Обезьяны перебегали тропинку, показывая свои лоснящиеся зады, и
одобрительно щелкали языками. Им тоже хотелось заглянуть нам в глаза. Они,
конечно, знали, что мы были счастливы! Они завидовали!..
Мы провели с Эллен ночь в джунглях, в шалаше из банановых листьев,
она пела свадебную песню перед звездным алтарем. Не было на свете женщины
прекраснее ее, не было в мире существа более мягкого, доверчивого...
Утром она послала меня разыскивать ручей. А когда я вернулся ни с
чем, то застал ее одетой, европейской и недоступной, успевшей умыться.
(Черные мальчишки из ближней негритянской деревни принесли ей воды.)
И теперь мы шли к аэродрому. Он уже был виден, стена джунглей
осталась за спиной.
Мы взялись за руки.
- Я думаю, - сказал я, - что нам не так уж важно ждать здесь, в
Африке, атомного ада. Надо поскорее удрать в Нью-Йорк.
Она усмехнулась и пожала мне пальцы.
- Глупый Рой, - только и сказала она.
- Разве... мы не вернемся вместе?
Эллен отрицательно покачала головой.
Я не знал, зачем она прилетела в Африку, я вчера встретил ее на
аэродроме, и она сама придумала шалаш в джунглях...
- Все это была шутка? - хрипло спросил я.
- Нет, Рой, нет, родной... Это не шутка. Я твоя жена... И ты мой
муж... перед звездами, перед Вселенной!
- Так почему же?..
- Милый Рой, ни ты, ни я не принадлежим самим себе.
- Но друг другу? - протестующе воскликнул я.
- Только друг другу. И будем принадлежать, но... Вот уже и аэродром.
Нас провожала ватага черномазых ребят. Они показывали нам дорогу.
- Рой, вы хотите, чтобы у нас было столько детей? - спросила Эллен,
доставая из сумочки пачку долларов и давая каждому по долларовой бумажке.
Негритята шумно закричали и убежали, унося нежданную добычу. Эллен
грустно смотрела им вслед.
- Ну вот, Рой... Никогда не забывай этой ночи...
- Я не люблю слова "никогда".
- Никогда, - повторила Эллен. - Я тоже не хочу этого страшного слова.
Мы ведь увидимся, Рой... Я не знаю когда, но мы увидимся...
Я чувствовал в себе пустоту.
- Вот и мой самолет! - грустно сказала она.
Мы шли по летному полю, мне хотелось кричать, выть, кататься по
бетону дорожки.
Навстречу нам шел штатский в темных очках, которого я мысленно назвал
детективом.
- Хэлло, Марта! - крикнул он Эллен. - Не хотите ли вы, чтобы самолет
из-за вас задерживался?
- Я ничего не имела бы против, - ответила Эллен, смотря только ей
присущим взглядом в темные очки.
- Надеюсь, джентльмен не будет в претензии, что останется один? -
проворчал детектив.
- Я всегда буду с ним, - отпарировала Эллен.
- О-о! - сказал детектив и предложил мне сигарету.
Мне очень хотелось курить, свои сигареты я раздарил негритятам, но я
отказался.

- Ты будешь писать мне? - спросил я Эллен.
Она сначала отрицательно покачала головой, потом взглянула на
детектива и сказала:
- Не знаю...
Детектив отвел меня в сторону:
- Надеюсь, сэр, вы поняли, что ни меня, ни Марту вы никогда не
видели...
Она шла вместе с очкастым и ни разу... ни разу! не оглянулась на
меня.
Я видел, как разбегался по бетонной дорожке самолет.
Баллоны тяжелых колес оторвались от земли, пилот убрал шасси уже в
воздухе.
Я остался один, чтобы все видеть в стране, где ждали конфликта. Это
был мой горький бизнес!..
Я не мог представить себе, что будет с Эллен, но мог представить, что
произойдет здесь...
И я должен был не только представлять, но и писать об этом. Я ведь
был корреспондентом нейтральной державы.
...Не думал я, что мой репортерский каламбур может всерьез
обсуждаться в Совете Безопасности и послужит поводом для всего, что потом
случилось.
Мой пробковый шлем был пробит навылет. Может быть, было бы лучше,
если б дружественный мне снайпер, засевший словно в густой роще в листве
баобаба, взял прицел чуть пониже...
Окопов в джунглях никто не рыл. Танки через "проволочные заграждения"
лиан и "надолбы" из поверженных исполинов джунглей пройти не могли. В
душной и пышной чаще солдаты сражающихся армий просто охотились друг за
другом, как это испокон веков делали жившие здесь воинствующие племена
каннибалов.
Но в джунглях щелкали не только одиночные выстрелы затаившихся
охотников, не только трещали автоматы преследователей, не только бухали,
разворачивая сцепившиеся корни, заградительные мины, поражая осколками
вертлявых обезьян, которые так же кричали и стонали, корчась в
предсмертных муках, как и раненые люди... Сквозь непроглядную гущу листвы,
лиан, орхидей и стволов со свисающим мхом почти беззвучно, с неуловимым
нежным пением летели стрелы...
Я рассматривал их в колчанах простодушных черных бойцов, которым не
хватило винтовок. Мне показалось, что наконечники стрел чем-то вымазаны. Я
посмеялся, заметив, что не хотел бы оцарапаться о них.
И я пошутил в очередной корреспонденции, что против танков и
бомбардировщиков, защищающих права обворованных владельцев рудников и
копей, применяется "отравленное оружие". Увлекшись, я даже вспомнил о
Женевских соглашениях, запрещающих применение отравляющих средств. А ведь
там не сказано, что отравляющими могут быть только газы. Могут быть и...
стрелы?
Газеты босса напечатали мою корреспонденцию с самыми серьезными
комментариями. Босс сказал, что это моя лучшая находка. Во всем мире
поднялся невообразимый шум.
Командование войск, которым симпатизировали газеты босса, предъявило
противнику ультиматум. На следующую стрелу, нарушающую международные
соглашения, ответом будет ядерная бомба.
Совет Безопасности не мог прийти к единогласному решению. Мое имя
упоминалось в ООН.
А я не выходил из бара. Я жил в загородном отеле, указанном мне
боссом. Кроме меня, там обитали офицеры, "коммунистические советники",
нейтральные наблюдатели и мои коллеги, репортеры. Они завидовали моей
славе, а меня снедала тоска. Я пил, сосал, хлестал виски, джин, ром, пунш,
коктейли, привык даже к проклятому африканскому зелью, забыв, что его
приготовляют беззубые старухи, сплевывая в кувшин пьянящую слюну. Бармен
снова и снова наливал мне двойные порции. А здоровенный черномазый
швейцар, милейший парень, эбеновый Геракл, осторожно втаскивал меня в
лифт, а из лифта в мою комнату, где включал все четыре вентилятора на
стенах и пропеллер под потолком, которые поднимали в моем номере жаркий
смерч.
Я умирал от жары, жажды и тоски. Я не хотел больше идти в джунгли, я
не хотел больше видеть дикарских стрел и писать о них!..
Жаркий ветер, рожденный бессмысленно вращающимися лопастями, мутил
мне ум. Я лежал поперек бессмысленно широкой кровати и изощрялся в
отборных и бессмысленных ругательствах, удививших бы даже Эллен...
Явился мой черномазый приятель, доставлявший меня из бара, и сказал,
что меня требуют вниз к телефону.
О, милые нью-йоркские доктора! Вам бы следовало понять, что
протрезвляюще действует на таких клиентов, как я!..
В трубке звучал скрипучий, чужой и чем-то знакомый голос:
- Хэлло, Рой Бредли?

- Какого черта? - мрачно отозвался я.
- А вот такого черта! Вы ничего о н е й не знаете?
- Ничего.
- Угодно вам получить от н е е записку?
- Что?! - воскликнул я, мигом протрезвев. Я прижался щекой к
раскаленному от жары аппарату.
- Если можете взгромоздиться на джип, - продолжал он, - я буду ждать
вас в три часа ноль восемь минут пополудни. Национальный банк, напротив
парка, на углу набережной. Там стена без окон. Не люблю окна.
- О'кэй! - сказал я. - Я думал, что вы сволочь.
- Ну, а я продолжаю так думать о вас. Три ноль восемь.
- О'кэй, мы еще выпьем с вами. Вы все еще носите темные очки?
- У меня глаза разного цвета. И солнце здесь яркое. Постарайтесь не
напиться.
Боже! Какая сказочная страна! Все вспорхнуло вокруг, переливаясь
оперением райских птиц. Их щебетанье врывалось, как первозданная музыка
природы. Я уже понимал зовущие ритмы местных танцев, я готов был кружиться
в экстазе, исступленно прыгать под звуки барабана, самозабвенно вертеть
туловищем. Я уже понимал простодушно открытые сердца детей джунглей, с
которыми словно заключил освещенный любовью союз. Я налетел на своего
эбенового Геракла и расцеловал его. Он подумал, что теперь уж я
действительно пьян, и поволок меня в номер. Но я был трезв, как папа
римский, и счастлив, как нищий, нашедший бумажник. И я подарил негру свой
бумажник со всем содержимым. Но он, каналья, оказывается, засунул мне его
обратно в карман.
Я шел по вестибюлю и улыбался всем. Даже "коммунистические советники"
показались мне милыми...
Потом я мчался, сидя за рулем джипа с опознавательными знаками
нейтральной державы.
Дорога сверкала, она казалась расплавленной, в ней отражалось солнце,
протягивая по асфальту золотистую дорожку, как луна на воде. Такие
дорожки, по поверью, ведут к счастью. Я мчался за своим счастьем.
Вдруг руль потянуло вправо. Я нажал на тормоза.
Над ухом раздался свист. Это была стрела...
Пришлось остановиться. Спустили сразу обе шины. Я проехал ярдов
двести, чтобы быть подальше от стрел, и порядочно "изжевал" резину.
Я посмотрел на часы. Время неумолимо!
Он сказал три ноль восемь, не три с четвертью, не три ноль ноль, а
именно ноль восемь. Этим подчеркивалась точность. А я сидел под жгучими
лучами африканского солнца и рассматривал разрезы, - да, да! не проколы, а
разрезы! - в баллонах. Эти проклятые черномазые поставили на шоссе ловко
прилаженные ножи. Оказывается, я пролетел, не останавливаясь, через
контрольный пост.
Черные солдаты, трое с луками, двое с ружьями, подошли ко мне и
выразили, пощелкивая языками, свое сожаление. Не разобрали, что я
американец.
Двое стали помогать мне. Резина была бескамерная, приходилось
ремонтировать покрышки на месте.
Вероятно, я был изобретательно красноречив, но мое красноречие
разбивалось о невежественную глухоту черных солдат.
Мы уже починили одну шину, другое колесо заменили на запасное. Можно
было ехать. Было три часа ноль семь минут.
Я живо представил себе детектива в темных очках, скрывавших разный
цвет его глаз. Он расхаживал около стены без окон и ждал меня.
Небо было эмалево-синим. Под таким небом все люди должны быть
счастливыми. Я слышал или читал где-то, что облака в небе - это упущенное
людьми счастье. Чем более затянуто небо, тем несчастливее люди под ним. А
когда людям особенно хорошо, небо совсем чистое.
Я был уверен, что разноглазый в темных очках ощущает то же самое,
есть же у него жена, мать, невеста, может быть, дети. Он показал себя
человеком, позвонив мне. Он не мог уйти! Он дождется меня!.. Я буду читать
записку, написанную ее рукой, буду мысленно слышать сводящий меня с ума
е е голос!..
Небо было синим и чистым. В нем что-то блеснуло. На большой высоте
шел самолет.
На некотором расстоянии от него тянулись белые расплывающиеся хвосты
сразу нескольких "комет". Я понял. Это были "догоняющие ракеты". Они несли
смерть отважному пилоту, но казалось, что кто-то хочет украсить небо,
рисуя на его эмали эти белые следы, словно отделывая его под диковинный
синий мрамор.
Кажется, "догоняющие ракеты" сбили самолет... слишком поздно...
От самолета успела отделиться белая точка. Может быть, пилот успел
выпрыгнуть с самолета? Нет! Самолет пошел вниз, оставляя за собой черный
след, уже на горизонте. Пилот не мог выброситься заблаговременно...
Черные солдаты смотрели из-под ладоней на растущую белую точку,
вернее на пятнышко.

Все ниже, ниже, ниже...
Я поймал себя на том, что не дышу.
А черные солдаты пересмеивались. Они ничего не понимали.
Мне следовало вынуть фотоаппарат, но у меня окостенели руки. Лоб стал
потным. Я только успел надеть темные очки.
Вспышка была ослепительной. Я понимаю теперь рассказы о слепых от
рождения, которые на единый в жизни миг видели адский свет.
До этой секунды нестерпимо сверкавшее африканское солнце потускнело,
стало медным...
Лицо опалило лучами другого вспыхнувшего светила, неизмеримо более
яркого, жгучего, бьющего испепеляющей жарой, пронизывающего живые клетки,
свертывающего листья деревьев, иссушающего травы...
Я услышал крики. Черные солдаты выли от боли.
Лучевой ожог! Не я ли читал о том, как в Нагасаки или в Хиросиме на
расстоянии нескольких километров выгорали черные буквы афиш, напечатанные
черной краской... Черный цвет поглощает тепло лучей.
Меня спас белый цвет кожи, подобный бумаге афиш. А черные лица солдат
уподобились типографской краске и оказались обожженными. Впрочем, это
только предположение.
Негры выли, скорчившись, закрыв лица руками, согнувшись в поясе, а я
вскочил в джип и понесся вперед.
Солдаты кричали, может быть, хотели остановить...
Я сам не понимал, что делал. Самым глупым будет признаться, что я
думал о маленьком листке бумаги, который держал в кармане разноглазый
детектив.
Я видел, как вскипала ножка черного гриба.
Сначала она была белой, словно пар вырвался из-под земли. Потом она
стала темнеть, поднимаясь все выше, выше и выше... куда выше, чем летел
сбитый самолет.
Я мчался по шоссе и видел, как стала расплываться в небе головка
черного гриба безобразной темной шляпой. Ножка была неровной и
извивалась...
И только теперь на меня обрушился звук.
Я нажал на тормоза. Скрип их не был слышен. Я откинулся на спинку
сиденья, голова разрывалась от обрушившегося на меня удара.
У меня не хватило ума бежать. Вероятно, я выполнял свой бизнес, чтобы
стать очевидцем и иметь возможность все описать для газет, но я, клянусь,
думал совсем о другом. Я хотел только добраться до Национального банка...
У меня хватило ума достать из багажника защитный костюм.
Говорят, я был первым человеком, появившимся в пострадавшем городе в
противоядерном костюме.
Я походил на тех самых "марсиан", древние фрески которых обнаружил на
скалах в Сахаре французский искусствовед профессор Анри Лот.
Сначала я встретил толпы бегущих и казалось бы не пострадавших,
только панически напуганных людей.
Они бежали по шоссе, и мне пришлось почти затормозить машину, чтобы
не раздавить кого-нибудь.
Они бежали, вытаращив белки глаз, что-то крича. Они несли на руках
детей, тащили узлы, катили загруженные велосипеды и коляски. Некоторые из
них падали, другие ступали по упавшим.
Я отчаянно сигналил. Мой вид "марсианина" пугал их. Они шарахались в
сторону, и я мог ехать дальше.
А дальше... был ад.
Нужно быть помешанным, чтобы двигаться дальше. Я и был помешанным. У
меня была маниакальная идея найти детектива с запиской. Только представив
это, можно понять, почему я так поступал.
Сначала мне встретились сметенные хижины.
Вернее, я видел пустыри, начисто выметенные от того хлама, который
стоял на них. Валялись лишь тазы, ведра, руки, ноги, головы, тела мужчин и
женщин, обломки кроватей и трупы детей...
У меня было ощущение, словно я впервые узнал о том, как
приготовляется зелье беззубых старух... Мне пришлось выйти из машины и
снять защитный шлем. Меня вырвало...
Наклоняясь к земле, я увидел на ней маленькую черную перчатку. Я
поднял ее. Это оказалась оторванная детская кисть... Я зарыл ее в пепел.
Здесь никто не помогал друг другу. Тут были только мертвые или
умирающие.
Я ехал дальше.
Дальше стало еще хуже, если это можно себе представить.
Я добрался до домов европейского типа, то есть я добрался до их
развалин. Бесформенные холмы битого кирпича, вывороченные бетонные плиты,
из-под которых там и тут торчали черные руки или задранные, тоже черные,
ноги...
Я остановил машину. Мне хотелось откопать хоть кого-нибудь.
Со мной рядом оказалось несколько солдат и один здоровенный
испуганный негр, напоминавший моего Геракла. Мы стали вместе разбрасывать
камни.

Мы откопали белую женщину, блондинку с наклеенными длинными
ресницами. Она смотрела на меня умоляюще. У нее была раздавлена грудь.
Я отвернулся.
Мы еще откапывали, переносили несчастных, складывали вдоль тротуара.
Какой-то европеец, которому неведомо как оторвало обе ноги, требовал,
чтобы я пристрелил его.
Я должен был это сделать, но не сделал...
Это был могучий, когда-то статный, наверное, человек, он смотрел на
меня злыми глазами, он требовал, он просил, он встал бы на колени, если бы
они у него были... Он хотел только одного - смерти.
Я не дал ему ее. Смерть сама скоро возьмет его без меня. Это было
малодушие.
Да, я был малодушен.
Я двигался по ужасному, развороченному, уничтоженному за доли секунды
городу, полному едкого дыма. Я видел столько трупов, словно раздался
трубный глас Страшного Суда... и все могилы раскрылись, покойники
встали... и упали в позах кричащего страдания, задавленные,
обезглавленные, четвертованные, заживо зажаренные, изуродованные
изощренной сверхиспанской инквизицией... Но я знал, что и те, кто вместе
со мной вытаскивали из-под развалин еще дышащих людей, так же как и
"спасенные", все равно умрут в страшных мучениях, пораженные неизлечимым
лучевым недугом.
Спасет ли меня мой костюм?
Я ехал дальше.
Меня принимали за ядерного комиссара. От меня ждали указаний,
распоряжений.
И я давал эти указания, приказывал, действовал энергично, словно я
впрямь был командиром в лагере пострадавших. Я поступал непроизвольно,
может быть, уже не от ума, а просто от сердца...
Я достиг кварталов, где бушевали пожары. Нечего было и думать их
тушить. Нужно было лишь помочь чудом уцелевшим уйти от моря огня... Трудно
было понять, что горит. Горели руины, огонь вырывался из груд щебня, дым
шел из выбитых окон.
Какие-то безумцы вытащили из подземного гаража пожарную машину и
поливали бушующее пламя из беспомощной кишки. Я похвалил их.
Я все время ехал вперед по кругам дантова ада, сквозь дым, смрад и
огонь...
Эпицентр катастрофы казался мне самым страшным, я стремился к нему.
В центре города уцелели деревья, они лишь потеряли кору и сучья,
торча обожженными столбами. Многие дома стояли без крыш, с проломленными
межэтажными перекрытиями... Но дома стояли, смотря на творящийся вокруг
ужас пустыми глазницами окон, из которых там и тут вспышками гнева
вырывались клубы дыма.
Автомобили были вдавлены в мостовую в тех местах, где застал их
взрыв.
Трудно было узнать в железном ломе, загромождавшем асфальт, еще
минуты назад мчавшиеся машины. На них словно обрушился чудовищный молот,
расплющивший их на наковальне... Из-под них растекалось масло с радужными
разводами. А рядом высыхали мокрые пятна, оставшиеся, вероятно, от
проходивших по тротуару людей...
От людей!..
Никому никогда я не пожелаю увидеть что-либо подобное.
Проклятье всем! Проклятье богу в небесах! Проклятье человеку на
земле! Горе всевышнему, допустившему все это своей высшей властью! Горе
земным рабам его, в своей безысходной дерзости добившихся того, что
случилось!..
Я продолжал отдавать распоряжения. Откуда-то появившиеся люди,
уцелевшие или примчавшиеся выполнять долг, за который они расплатятся
жизнью, пытались что-то сделать.
Одну из улиц заливало водой. Прорвало водопровод.
Другая улица была полна зловонья, под гору стекала мутная река из
разбитой канализации.
Я ехал и ехал дальше. Иногда выходил из машины, чтобы сесть на щебень
и рыдать.
Зачем создан человек? Зачем развивается культура? Чтобы найти свой
конец? Эллен говорила, что всему есть начало и всему есть конец. Так
неужели же это конец мира и мне, простейшему из смертных, дано его видеть.
чтобы самому встать в процессию идущих за последним решением?
Меня спасла Эллен, спасла тем, что существует. Меня спасло
исступленное мое чувство, заслонившее от меня наступавший со всех сторон
ужас. Я сошел бы тогда с ума, ибо невозможно было не сойти с ума, не имея
света во тьме. У меня был этот свет. Знала ли Эллен, узнает ли она
когда-нибудь, чем она была для меня в эти минуты!
Страшные минуты, бесконечные минуты. Высохшая кровь, щебень и
пепел...

Я знаю, будет написано в газетах, что репортер агентства "Ньюс энд
ньюс" Рой Бредли проявил находчивость, энергию, самоотверженность...
Что все это значит по сравнению с тем, что я видел, проявляя все эти
бесполезные качества!..
К вечеру я добрался до набережной, на которой стоял когда-то
Национальный Банк.
Теперь там лежал огромный холм щебня, обрываясь с одной стороны
отвесной, чудом уцелевшей стеной без окон.
Я шел по мостовой, с трудом передвигаясь в своем громоздком
костюме... Будут ли у меня дети? Зачем? Чтобы их вытаскивали из-под
развалин, чтобы они исчезали на дне радиоактивного кратера?
Под ногами хрустело стекло, по земле рассыпаны были стекловидные
камни... У Национального Банка одна стена была сплошным окном, в другой
стене окон не было.
Где-то здесь он стоял в три часа ноль восемь минут пополудни.
Мерзкие мысли заползают в мой мозг в самые неподходящие минуты.
Гадкая мыслишка терзала меня.
Да, я хотел найти труп разноглазого... пусть заваленный обломками
небоскреба, которые я готов был раскидать, чтобы найти в истлевшем кармане
бесценный для меня клочок бумаги!
Я старался представить себе его, сутулого, в шляпе набекрень, в
темных очках...
Дрожь пробежала у меня по спине.
Я снял темные очки, спасшие мое зрение в момент взрыва. Я не верил
себе. Я видел его...
Я видел его тень на стене, на остатке стены, срезавшей холм щебня.
Вот здесь он стоял, когда его осветила сбоку вспышка взрыва, тень его
упала на стену и отпечаталась на ней. Сутулая, со шляпой набекрень, с
острыми уголками заметных сбоку очков... Тень была, а человека,
превратившегося в газ, испарившегося вместе с клочком столь желанной для
меня бумаги, его, живого, ждавшего, вредившего и делавшего добро,
добивавшегося блага себе и даже подумавшего обо мне, его... не было.
Было от чего сойти с ума.
Может быть, я и сошел с ума, смотря на чудовищную, насмехающуюся надо
мной, обвиняющую весь мир, запечатленную на стене тень человека, который
еще сегодня был живым...
Я встал на колено, словно хотел поклониться его тени. И я поднял с
земли стекловидный кусок шлака, кусок ядерного шлака.
Я унес его с собой, как напоминание о страшном преступлении Разума,
которое, как вещественное доказательство, когда-нибудь будет фигурировать
на суде людей или на Суде над людьми".
Аспирант кончил читать.
Мы оба молчали. Я стоял потрясенный. Я мысленно видел американского
журналиста, держащего стекловидный ядерный шлак в руках.
Аспирант протягивал мне стекловидный кусок шлака.
- Что это? - отшатнулся я.
- Кусок ядерного шлака, - ответил аспирант. - Он был приложен к
письму.
- Так, значит, взрыв был?
- Да, был. Рой присутствовал при нем. Взрыв считался испытательным,
но Рой мысленно видел все, что описал. Он поднял там кусок шлака с земли.
Теперь этот кусок держал в руках я.
Аспирант взял со столика другой, совершенно такой же кусок, который
мы уже рассматривали.
- Тектит, - напомнил он.
- Они неотличимы! - воскликнул я.
- Не только внешне... но и по химическому составу, по структуре, по
обезвоженности...
- Значит... значит тектиты - ядерные шлаки Фаэтона?..
- ...который погиб от термоядерного взрыва океанов.
Я изучал лицо Феликса. Оно было серьезно и даже чуть торжественно.
- Но чем мог быть вызван этот взрыв? - почему-то шепотом спросил я
его.
- Вспомните... когда американцы взрывали водородную бомбу в Бикини...
В американском атомном центре Беркли некоторые ученые тогда высказывали
опасения о глобальной, всеобъемлющей реакции вод океанов, которую может
начать опытный взрыв.
- Океан не взорвался, - напомнил я.
- Но взрыв тогда оказался большей силы, чем ожидали. С тех пор сила
ядерных бомб все возрастала, и кто знает, чем могло это когда-то
кончиться.
- Где?
- На Фаэтоне. Он массой превосходил Марс, находился дальше от Солнца,
чем Земля, скорее остывал. Жизнь там могла появиться прежде, пройти все
стадии развития раньше...

- Я понял вас. Так вот почему вас интересовали инопланетные
цивилизации, их контакты с нами!..
- Да. Цивилизация фаэтов могла проходить ту же кризисную стадию
развития, которую сейчас проходит человечество, овладев ядерной энергией.
Там тоже могли быть свои даллесы и эйзенхауэры, форрестолы и аденуаэры,
свои атомные генералы, свои безумные поджигатели ядерной войны... И вот
миллион лет назад, после взрыва во время безумной войны на Фаэтоне одной
из сверхбомб взорвались все океаны планеты... Тогда и упали на Землю
долетевшие до нее осколки ее атомных шлаков - тектиты...
Я смотрел на два совершенно неотличимых стекловидных куска. Я думал о
судьбах цивилизаций. Современные ученые допускают существование сотен
тысяч, даже миллионов цивилизаций в одной только нашей Галактике. Неужели
таков их неизбежный конец? Нет!.. Миллион раз "нет"! Самоубийство среди
цивилизаций Вселенной такая же редкость, как самоубийство среди людей,
каждый из которых переживает кризисную пору. У одних мысль о конце жизни
пробегает легкой тенью, других она в определенном возрасте мучительно
преследует. Но только единицы из миллионов гибнут. Также и во Вселенной!..
Очевидно, на Фаэтоне и произошел этот редчайший случай самоубийства
цивилизации.
Да полно! Возможен ли взрыв океанов?! Можно ли об этом серьезно
говорить?
Феликс подарил мне атомный шлак, присланный американцем. Вместе с
рукописью Роя Бредли я храню тектит и ядерный шлак Фаэтона.
...Недавно у нас в Москве был крупнейший ученый современности датский
физик Нильс Бор. Он встретился в узком кругу с писателями. Мне
посчастливилось проводить эту встречу.
Мои друзья помнят, как я задал ему прямой вопрос:
- Возможна ли глобальная реакция воды океанов при взрыве сверхмощной
ядерной бомбы?
Что же ответил маститый физик?
- Я это не исключаю, - с серьезным лицом сказал Нильс Бор.
Нильс Бор не исключает этого!..
- Но если это было бы и не так, - закончил он, - то все равно ядерное
оружие надо запретить, оберегая будущее человечества.
Я смотрю на два стекловидных куска, я перечитываю написанные
американцем страницы и вспоминаю об аспиранте. Он всерьез изучал следы
звездных пришельцев, которые, как он думал, могли прилетать в нашу
солнечную систему, чтобы исследовать причину гибели планеты у нашей
звезды... а может быть, и предотвратить гибель планеты, где развивался
разум.
Развивался Разум!..
Разум, именно разум должен стать гарантией, чтобы судьба Земли не
стала судьбой Фаэтона!.. И этого не случится! Никогда!.. Об этом должен
думать, это должен понять и это должен решить каждый человек!..
Александр Казанцев.
Подвиг зрелости
В таинственный мир бескрайних вод, в беспредельный простор разгула
стихий, к землям, овеянным сказками и легендами, к островам,
огражденным оскалом рифов, в мир неведомых сил, подстерегающих тех,
кто появится здесь, упорно стремился дерзкий человек.
В лютый шторм на тридцатый день плавания Христофор Колумб, хмурясь
и прихрамывая, вышел из адмиральской каюты, чтобы подняться на мостик.
Трап проваливался под его ногами. Каравелла взлетала и падала, а ее
движения повторяла в разрывах туч ущербная луна, похожая на прыгающий
в небе смятый мяч. "Санта Мария" кренилась на сорок пять градусов.
Волны прокатывались через тольду, нижний ярус между передней и задней
судовыми надстройками, смывая за борт запасные блоки и канаты. Лишь
прославленная остойчивость судна не давала ему перевернуться.
Колумб, упрямо расставив ноги в ботфортах, словно врос ими в
палубу. Его преданный паж де Сельедо, хрупкий, но ловкий, стоял подле
обожаемого адмирала, готовый выполнить любое его поручение. Неистовый
ветер рвал с его головы нарядную шляпу с перьями, больно стягивал под
подбородком шнурок и свирепо бросал в женственное лицо свинцовые
брызги, слетавшие с пенных гребней.
А до начала шторма все в точности соответствовало дневнику
настоящего плавания Христофора Колумба. Правда, моряки не испытали
священного трепета при виде зеленых морских просторов, покрытых как бы
речной травой с ползающими по стеблям ракообразными (водоросли
саргассы, давшие имя Саргассова моря этой части Атлантики). Но зато
потом жуткое чувство охватило добровольных спутников Колумба.
Отчаянные смельчаки готовы были от безотчетного ужаса броситься за
борт, но тот же парализующий страх сковал их движения. И они стояли с
выпученными, вылезшими из орбит глазами и вздыбленными, словно
наэлектризованными, волосами...

Спас положение паж адмирала. Он сбежал по трапу на нижний ярус,
сумев увлечь за собой и "маэстро" корабля (шкипера), силача-великана
Хуана де ла Коста, и "пилота" (штурмана) темнокожую Паралесо Ниньо,
быструю и гибкую, чье прозвище Крошка так подходило к ней.
Все трое на глазах адмирала и потрясенной команды пустились на
тольде в пляс.
Сто тысяч дьяволов и одна ведьма! Вот это был танец!.. В прежние
времена ему позавидовали бы черные бесовки африканских джунглей,
краснокожие воины у победного костра, исполнительницы танца живота с
тихоокеанских островов и исступленные фанатики шествия шахсей-вахсей,
мусульмане-шииты. Всем им было бы далеко до грузно притопывающего
гиганта и порхающих вокруг него теней, одна из которых казалась
воплощением легкости и изящества, другая - знойного порыва и
движения.
Христофор Колумб и сам примкнул бы к танцующим, если бы не нога,
поврежденная при восхождении в Альпах.
Кроме Колумба, никто не знал, что уши пляшущих заткнуты смолой и
сами они повинуются лишь движениям темной руки Ниньо, бьющей в бубен.
Остальные моряки, увлеченные этим заразительным танцем, начинали
непроизвольно двигаться в такт бубну, постепенно пробуждаясь от
кошмара. В древности танец тарантелла спасал от ядовитых укусов,
ускоряя ток крови; теперь, победив ужас, он уберег команду от участи
многих экипажей, покинувших в Бермудском треугольнике свои корабли.
Христофор Колумб повелел всем заткнуть уши смолой. И только тогда
паника, вызванная запредельными, действующими на психику звуками
далекой бури (пять, шесть герц!), улеглась.
Потом пришел шторм. Закрученный над океаном исполинский вихрь, в
центре которого стояла обманчивая тишина, пронизанная неслышными, но
губительными инфразвуками, сдвинулся и задел своим "ободом" флотилию
Колумба. Несущийся с непостижимой скоростью воздушный поток раскидал
каравеллы. Им предстояло теперь в одиночку сражаться со взбесившимися
стихиями.
Рвались стародавние треугольные паруса. Вздымались перед бушпритом
мраморные горы с пенными гребнями, касающимися черных туч. Гул,
скрежет, грохот, казалось, разламывали черепа. Шансы на спасение
каравелл были ничтожны, Колумб понимал это. Его товарищам и ему самому
предстояло показать черты характера, достойные "подвига зрелости".
Повиснув на вантах над ревущими волнами, юные моряки убирали
паруса.
Великой традицией молодежи XXV века стало знаменовать вступление в
жизнь "подвигом зрелости". Его совершали и в полетах к другим
планетам, и на пути к неприступным вершинам, и в лыжных походах к
полюсам, и на Великих Стройках Тысячелетия. "Подвигом зрелости"
считалось и повторение славных деяний предков. И потому спустя тысячу
лет после открытия Америки горстка смельчаков взялась повторить
плавание Христофора Колумба. На таких же утлых суденышках, без всяких
средств связи, полагаясь лишь на собственное мужество. Примером для
них служили знаменитые походы ученого-романтика XX века Тура Хейердала
и его товарищей, покоривших на плоту и тростниковых лодках Тихий,
Атлантический и Индийский океаны.
Молодые энтузиасты тоже были романтиками и, ступив на борт
сделанных по древнему образцу "Санта Марии", "Пинты" и "Ниньо",
приняли исторические имена открывателей Нового Света.
Так, невозмутимый болгарин Христо Колев стал Христофором Колумбом,
а прелестная полька, восемнадцатилетняя Ванда Сельедская, - пажом де
Сельедо. Их друг по альпинизму, добродушный увалень с Балатона Иштван
Коча превратился в "маэстро" корабля Хуана де ла Коса. "Пилотом" же
"Санта Марии" стала готовая следовать за венгром хоть в пучину морскую
шестнадцатилетняя, огненная по характеру кубинка Нинетта Перелонья,
тонкая и гибкая, как тростинка сахарных плантаций, решившаяся приплыть
на каравелле вместе с другом на Кубу, к родителям. В списках экипажа
она значилась под именем Паралесо Ниньо, младшего брата капитана самой
маленькой из каравелл.
Многие из добровольцев откликнулись на призыв Всеевропейского союза
коммунистической молодежи повторить открытие Америки и отправились
вместе со своим Колумбом, наэлектризованные "страшными рассказами" о
Бермудском треугольнике, который предстояло пересечь каравеллам.
Веками исследовались эти места, но оставалась неизвестной причина
исчезновения здесь кораблей и самолетов, терявших ориентацию и
радиосвязь. И невозможно было опровергнуть антинаучную гипотезу о
существовании якобы в здешних водах "базы инопланетян", способных
переводить самолеты и корабли в некое высшее измерение, откуда они
порой возвращались с часами, отставшими на десятки минут, а чаще не
возвращались совсем.
Этой гипотезы с завидным упорством придерживались Иштван Коча и,
естественно, преданная и темпераментная Нинетта.

- С тобой хоть в шалаше, хоть во дворце, хоть в инопланетном
зоопарке, - смеялась она.
- Чтобы на нас глазели "мозги на щупальцах"? - очень серьезно
отвечал Иштван.
Христо Колев не верил в инопланетян, а вместе с ним, конечно, и
Ванда Сельедская. Непонятное бегство людей с судов, оказавшихся в
Бермудском треугольнике, Христо объяснял воздействием инфразвука на
психику, а потому предложил своим помощникам на всякий случай заткнуть
уши смолой. В глубине души он допускал присутствие инопланетян на
Земле, но твердо верил в гуманность высшего разума. Нет, не станут
пришельцы похищать океанские корабли!..
Но гораздо опаснее гипотетических злодеев из космоса был крепчавший
шторм. Случись такой ураган на суше, он срывал бы крыши, а то и сами
дома с фундаментов, опрокидывал бы поезда, рушил мосты... А в море он
не нашел другой добычи, кроме трех крохотных каравелл.
И хрустнули шпангоуты "Санта Марии", ринулась в трюмы вода. Юные
моряки самоотверженно боролись со стихией, вычерпывая воду допотопными
средствами (других они намеренно не взяли с собой). Но каравелла
медленно погружалась. Возникла та ситуация, когда шлюпки становятся
надежнее корабля.
Новый Колумб понял это, когда грот-мачта, рухнув, проломила верхнюю
надстройку. Каравелла не только лишилась главных парусов, но и быстро
теряла плавучесть.
Нужно было принимать решение. Адмирал и "маэстро" переглянулись.
Штурман сразу поняла все.
- Как?! - возмутилась она. - Отказаться от "подвига зрелости"? Нет,
лучше уж с каравеллой на дно! Или хоть в лапы пришельцам!..
- Увы! Кабы пришельцы. А тут - океан, - с улыбкой сказал Колумб. -
В шлюпках - тоже подвиг.
- Если гости из космоса действительно не захватят нас, - серьезно
заметил Иштван.
- Пусть только попробуют! Пане инопланетяне! - заносчиво вскинула
подбородок Ванда. Но потом, вспомнив обязанности пажа, скатилась по
трапу на нижний ярус передать экипажу приказ адмирала: "Спускать
шлюпки".
Горько выглядел на тольде остаток грот-мачты с острым неровным
изломом, уже мокрым от волн. Паж, промокший до нитки, с трудом
держался за штормовой канат.
Заскрипели блоки, закачались шлюпки: то над палубой, то над
бездной. Через борта перехлестывали пенные гребни.
- Земля! Рифы! - услышала Ванда, взобравшись на мостик, голос
"маэстро". Она похолодела.
- Какие рифы? Какие рифы? Здесь нет острова! Честное слово! Я сама
замеряла координаты. До Кубы еще далеко, - уверяла Ниньо.
- Эх ты, штурман-"пилот"! - с упреком заметил Иштван. - Должно
быть, ураган занес нас на твою милую Кубу.
- Какая Куба? Какая Куба? - протестовала Ниньо. - Повертите-ка
головой! Земля-то со всех сторон!..
- Не промокли ли наши мозги? - вмешался Христофор Колумб. - Похоже,
мы плывем внутри кольцевого острова...
- Должно быть, уровень океана еще опустился. Он здесь и так на
двадцать пять метров ниже, чем в других местах. Загадки Бермудского
треугольника! - отозвался Иштван.
- И мы, значит, попали... в кратер одного из вулканов легендарной
Атлантиды! - почти радостно заключила Ванда.
Волны заметно утихли. Скалы окружали каравеллу сплошным кольцом,
отгородившим часть океана.
- Мы в лагуне! - закричала Ниньо. - Спасены! Вода тихая, и волн
нет! Вы видите?
- Надо разобраться, крошка, - пробасил Иштван.
- Опять пане инопланетяне? - с вызовом обратилась к нему Ванда,
тряхнув промокшими перьями нарядной шляпы.
- Сто тысяч дьяволов и одна ведьма! - весело вмешался Христо. - Не
будем кручиниться от того, что каравелла спасена. А марсовый,
прозевавший землю, не получит награды. Нас принес сюда ураган.
- Если это Куба или другой остров, то почему не видно штормовых
волн? - спросил Иштван. - У меня впечатление, что весь океан, кроме
этой лагуны, опускается, и довольно быстро...
- Да нет же! - воскликнула Ванда. - Не океан опускается, а вулкан
поднимается! Вместе с затонувшим материком! Подумайте, какое счастье!
Мы первыми ступим на Атлантиду!
- Это не скалы и не вулкан, - сказал Иштван. - Слишком ровный край.
Это что-то искусственное.
Люди с мостика, да и все члены команды, изумленно смотрели на
невероятный подъем "кратера" вместе с каравеллой над поверхностью
океана. Штормовые волны действительно уже не доставали верхней кромки
образующих кратер "скал". Каравелла чуть покачивалась от ветра на
спокойной воде лагуны.

- Пусть утону я в Балатоне, - проворчал Иштван, - но эта чаша, в
которую мы попали, как муха в блюдце с чаем, поднялась над волнами.
Вероятно, они просто прокатываются под нами.
- Муха и чайное блюдце? Конечно, пришельцы! Летающие тарелки, пятое
измерение... Пропавшие корабли, самолеты... И все на блюдечках! И мы
тоже! - восторженно выкрикивала Ниньо.
- Вера в чудеса, даже инопланетные, бездумна, - усмехнулся Христо.
- И как все бездумное, удобна.
- Какие уж тут удобства! Это все же не Балатон, а Бермудский
треугольник, - вступился Иштван.
- Все равно живая я им в лапы не дамся! - заверила товарищей
Ванда.
Через несколько минут не осталось сомнения в том, что "лагуна", на
глади которой неистовый ветер лишь бороздил полосы ряби, поднялась
выше уровня океана.
- Сейчас нас прикроют колпаком, - предположил Иштван, - чтобы
лететь в мировое пространство.
- Проклятые гуманоиды, - сжав кулачки, процедила сквозь зубы
Ниньо.
- Вот они, пане инопланетяне, - указала на берег Ванда.
На его удивительно ровном кольце появились две фигуры. Казалось,
они в скафандрах.
- Спустить шлюпку! - скомандовал адмирал.
- Куда же они тащат каравеллу? Мы движемся, движемся вместе с этим
проклятым блюдцем! - вне себя от волнения говорила Ниньо.
Иштван успокаивающе сжал ей руку повыше локтя.
"Маэстро" и штурман остались на каравелле, а адмирал с пажом и
гребцами отчалили к берегу. Вскоре стало заметно, что ожидающие шлюпку
существа - одно повыше, другое пониже - одеты не в скафандры, а в
плащи с капюшонами.
- Что они с нами сделают, эти гуманоиды? - поинтересовался
вполголоса Христо.
- Только бы не угодить в зоопарк, - отозвалась Ванда.
- Или в музей, - подхватил адмирал. - Чем наши кораблики не
экспонаты? Да и мы сами? И где "Пинта" и "Ниньо"? Надеюсь на их
мореходные качества. Они испытываются в шторм, как и характеры людей.
Фигуры инопланетян приближались. Меньший поднял руку. Это могло
быть приветствием.
- Они добрые!.. Они не похищают, а спасают нас. Как дельфины, -
обрадовалась Ванда.
Шлюпка подошла к берегу. Он оказался не каменистым, а...
металлическим. Пришлось пройти с десяток метров под его неприступной
стеной, пока не обнаружился причал... самый настоящий, оборудованный
лестницей, ведущей наверх к ожидающим инопланетянам.
Сомнений в искусственности кольцевого сооружения не осталось.
Колумб и паж взбежали по звенящим ступеням. Ветер силился сорвать их с
лестницы и сбросить по ту сторону кольца, в океан, где все еще
громоздились гигантские валы с седыми верхушками.
Инопланетяне двинулись навстречу прибывшим. Они передвигались в
вертикальном положении, на задних конечностях. Передние были свободны,
как и подобает разумным существам, способным к труду. Потом сквозь
грохот и шум донеслись голоса.
- Спасательное судно "Лагуна"... Капитан Воронин. А это главный
конструктор - доктор технических наук Надежда Светланова. Знакомьтесь,
друзья, - говорил высокий "инопланетянин".
- Как? Вы специально спасали нас? - ужаснулась Ванда.
- Не совсем так, - заметила "инопланетянка". - Мы идем пробным
рейсом из Ленинграда. Финский залив для "Лагуны" мелок, океан лучше.
Мы знали, что вы где-то здесь, и биоаппаратура приняла ваш сигнал.
Нет, нет! Я знаю, что вы его не посылали, но общее биополе экипажа
"Санта Марии" отражало тревожность ситуации. И мы поспешили на помощь.
Ведь для этого и создавалась "Лагуна"...
- Вы, значит, подчерпнули нашу каравеллу и всплыли с ней вместе? -
спросил адмирал. - Что же это - подводная лодка немыслимых размеров?
- Не совсем так, - отозвалась Надежда Светланова. Она откинула
капюшон, и теперь стало видно ее синеглазое, чуть усталое русское
лицо: с морщинками в углах глаз, с ровными дугами бровей и
ослепительными зубами, обнаженными в улыбке. - "Лагуна" носит свое имя
благодаря огромному бассейну, в котором поместится любое морское
судно. Эта чаша покоится на телескопических мачтах, уходящих в глубь
моря. Они, в свою очередь, опираются на подводные понтоны с
двигателями, перемещающими все сооружение. На глубине десятков метров
нет никакого волнения, даже в шторм. Потому и надводная часть не
испытывает качки. Ну а поскольку всплывший бассейн уже не соединен с
океаном, то в лагуне тихо, как в блюдечке.

- Значит, все-таки блюдце! Летающее блюдце! - подхватила Ванда. -
Недаром мы бредили летающими тарелками Бермудского треугольника!
- Прошу простить, но у нас не летающее блюдце, а плавающее. Хотя и
над водой, - вмешался капитан Воронин, поглаживая усы. -
Возвращайтесь-ка, друзья, на судно. Успокойте свой экипаж. Мы доставим
вас прямо на Кубу.
- На Кубу? - встрепенулся Христо. - Тысяча дьяволов и две ведьмы!
Ни в коем случае! Чем ваша лагуна не док! Плавучий! Мы подлатаем
каравеллу, потом вы пустите нас на волю волн. Морякам нечего качки
бояться. Колумб доплыл до Кубы без посторонней помощи.
- Да, у вас такой же характер. Вы настоящий Колумб, - улыбнулась
Надежда Светланова.
Ванда с гордостью посмотрела на адмирала:
- Мы снова схватимся с паном океаном! - запальчиво произнесла она,
тряхнув перьями на шляпе.
- Похвально, - заметил капитан Воронин. - Только без грот-мачты,
прошу прощения, трудновато придется.
- На то он и подвиг, чтобы быть трудным, - заключил Христо.
- Красиво и чудесно вы задумали, пани Надежда, - доверительно
говорила Ванда, спускаясь вместе со Светлановой к шлюпке. - Это же и
есть научно-техническая революция! Чаша-бассейн над поверхностью моря!
А вместо бассейна можно, наверное, и десяток пассажирских палуб
поставить! И никакой качки! Почему бы не строить так океанские
лайнеры?
- Это моя мечта, милый мой паж де Сельедо. Начала вот со
спасательного судна. А там... - Она прищурилась, заметнее стали
морщинки у глаз. - А там посмотрим...
x x x
Каравеллы "Пинта" и "Ниньо" отчаянно боролись со свирепым штормом,
когда сверхъестественным видением к ним приблизился фантастический
корабль. Он походил на остров на сваях, приподнятый над водой так, что
штормовые волны свободно прокатывались под его днищем. А над островом
возвышались мачты "Санта Марии", дрейфующей во внутреннем водоеме.
С "Санта Марии" просигналили флажками, что там кипит работа:
заделываются рассевшиеся борта, ликвидируется течь - и что каравелла
скоро присоединится к остальным судам флотилии.
АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ
ПОСАДКА
Рассказ
Рисунки Ю. МАКАРОВА
Как всегда, в кают-компании рассказывали о необычном, кто-то вспомнил
знаменитую посадку воздушного гиганта ТУ-114 без переднего колеса, о
которой в свое время много писали. Пилот совершил чудо. Переместив грузы и
пассажиров в хвост корабля, он посадил самолет на "задние лапы" с
"задранным носом". Но переволновались все крепко. Все, кроме пассажиров,
не подозревавших за время перелета с Дальнего Востока, что переднего
колеса нет. Один из них так и проспал опасное время. Бортпроводница, как
все признали, была на высоте!
- Да, - многозначительно сказал подполковник милиции, сухопарый человек со
впалыми щеками и пристальными серыми глазами. - Недаром летчикам желают не
столько счастливого пути, сколько "счастливых посадок". Вот один
нарушитель...
- Ну вот! При чем же тут нарушитель? - запротестовал было один из
слушателей, сидевший рядом; на него зашикали и попросили подполковника
рассказать.
Он согласился.
- В милицию я попал уже после демобилизации, - начал он, и все мы невольно
посмотрели на его многоярусную колодку орденов. - Работал в Заполярье. И
только недавно назначили меня начальником отделения ГАИ и БД
(автоинспекции и безопасности движения) под Москву. Однажды требовалось
мне попасть к определенному часу на Шереметьевский аэродром. Подмосковное
шоссе, которое я опекал, одно из самых трудных: узкое, еще не полностью
реконструированное, в часы "пик" забито машинами. Поэтому, чтобы поскорее
выбраться к Ленинградскому шоссе, я сел с инспектором на мотоцикл и выехал
пораньше. Пристроились мы в поток грузовых машин. Вдруг мимо нас со
свистом пролетел бензовоз и пошел в обгон после запрещающего знака. Мой
инспектор добавил газу, чтобы догнать нарушителя. Но не очень-то простой
эта задача оказалась. И зачем только конструкторы допускают такие скорости
у грузовых машин!

Помог нам закрытый шлагбаум переезда. Оставил я инспектора с мотоциклом на
обочине, подхожу и скрепя сердце приветствую нарушителя по всей форме, как
генерала какого.
Водитель высунулся из кабины, права протягивает. Но я на него так был зол,
что даже в лицо ему не посмотрел. Гляжу в небо с белыми шарфами от
самолетов, потом на фотокарточку удостоверения. Сразу вскочил в кабину и
говорю: "Гони!"
- Так вот кто был нарушителем! Начальник ГАИ! - почему-то обрадовался его
сосед, тот же слушатель, который в первый раз прервал рассказчика.
- Надо вам сказать, что жизнь моя неудачно сложилась, - невозмутимо
продолжал подполковник. - В Заполярье я не только из-за романтики поехал.
Пока был на фронте, жена моя вроде как бы "замуж вышла" за эстрадного
артиста. Я в отпуск приезжал и заставил себя побывать на их представлении.
Увидел жену в серебряной кофточке с обнаженными ногами, руками и шеей. Она
улыбалась, реверансы публике делала и подавала своему партнеру шары,
трости, тарелки и прочий жонглерский инвентарь. И так мне от всего этого
тошно стало, что я тут же пошел за кулисы и дал согласие на развод. Ну и
пожелал жене новых радостей. Дочурка у нас была. Лада. Меня зовут Зосимой.
А я ее по-старорусскому Ладой назвал, вопреки желанию жены. Характер у
меня в ту пору, надо думать, не из лучших был. После развода нашего
осталась девочка у бабушки, у моей матери. Бывшую жену это устраивало. Ей
с новым мужем приходилось все время ездить. А потом... Случилось так, что
не пожелал им кто-то "счастливых посадок". Разбился их самолет где-то в
Сибири, куда они на гастроли летели. Дочка с бабушкой так и осталась.
Вернулся я с войны. Дочь подросла. Ни отца, ни матери как следует не
знает. И не решился я ее у бабушки отнять. Потому и согласился в Заполярье
ехать. Вот какая романтика, - с горечью добавил он.
- И попал я в один город на Севере. Заполярный индустриальный центр. Дома
многоэтажные. Асфальт. Светофоры даже. Машин, конечно, меньше, чем на
Большой земле, но тоже немало. Возглавил я там автоинспекцию. Да так и
застрял на много лет. Дорог в тундре достаточно появилось. Соответственно
и нарушителей прибавилось. Дел хватало. А личной жизни настоящей не было.
Одна радость, когда в отпуск с Ладой отправлялся. Тут уж у меня с бабушкой
договоренность была. Проводили мы с дочкой отпуск вместе. Расставаться с
каждым разом труднее становилось. Задумался я о возвращении на Большую
землю. Только вдруг Лада моя далекая пишет мне, что сама ко мне на Север
летит. Вот, думаю, это настоящая дочерняя любовь! За отцом хоть на
Северный полюс!
Не успел я ей место присмотреть, как получаю телеграмму. Летит ко мне моя
Лада... бортпроводницей самолета.
Вот это сюрприз! Приехал я на аэродром. Начальником там был мой фронтовой
товарищ боевой майор Куценко, здоровенный мужчинище, под стать Поддубному,
и усы такие же, как у знаменитого борца, и борьбой так же увлекался. Я
как-то на фронте попробовал с ним схватиться. Чуть не задавил меня,
медведь этакий, еле вывернулся. А еще Олесем заставлял себя называть.
Олесь - это что-то нежное. Я уж его Александром Федоровичем величал.
"Куда летишь?" - он меня спрашивает.
"А я никуда не лечу. Я дочь встречаю с рейсовым самолетом Красноярск -
Игарка".
"Добре, добре, - пробасил он. - Зайдет к нам на посадку ИЛ-14. Двигай на
поле. А потом отметим прибытие как положено". - И хитро на меня
поглядывает.
Пришлось ему объяснить, что я теперь всегда за рулем - это раз. Во-вторых:
дочь "пролетом", так сказать, мимо меня, а не ко мне.
"Значит, теперь частенько встречаться будем", - решил Александр Федорович
и повел меня на летное поле.
Аэродром у него уже по всей форме сделан, с бетонированными дорожками, не
то что во фронтовых условиях.
Вижу, снижается ИЛ-14. Аккуратно так. Коснулся колесами посадочной полосы,
приземлился на три точки. Классно!
Сначала пассажиры выходили с чемоданами, с рюкзаками. А потом появилась в
дверном проеме и моя Лада. Ладная такая, стройная, в облегающей форме, ну
прямо регулировщица на улицах Берлина! Когда-то мы с Олесем, то бишь с
Александром Федоровичем, на таких заглядывались. Пилотка на дочке чуть
набекрень, волосы светлые пучком, глаза синие и улыбка. Ничто так не
красит женщину, как улыбка! Улыбка Ладу мою красавицей делала.
Сойти ей на землю я не дал, сам с последних ступенек снял и сжал в
объятиях.
Куценко по плечу меня колотит:
"Эй, Зосима Петрович! Придушишь бортпроводницу нашу! Рейс сорвешь,
медведище!"
Я их и познакомил. Медведище-то не я, а он, конечно, был.
Но вскоре улетела моя Лада. Не успел я с ней наговориться. Тоскливо мне
стало. Еду назад по шоссе и размышляю, не пора ли на Большую землю, ведь и
бабка совсем плоха!.. Одна радость - самолет из Игарки завтра утром
возвращается.

Поутру я на служебном мотоцикле к аэродрому выехал. Заодно рассчитывал
шоссе проинспектировать. Выезжаю прямо на летное поле. Вижу - Куценко уже
на месте около бензовоза.
Стоим мы с ним на густой траве, и оба дивимся, до чего же здесь, в
Заполярье, травы густые и сочные. И везде словно голубые брызги рассыпаны.
Это цветы. Лето короткое, и все растущее торопится набраться сил, щедрой
жизнью расцвести.
"Ну, друже Зосима Петрович, сегодня твоей бортпроводнице проверка
настоящая выходит".
"А что такое?" - спрашиваю.
"Качка там, болтанка, будьте ласковы! - и Куценко указал на низкие облака.
- Ям в воздухе поболе будет, чем в тундре".
Но "воздушное бездорожье" Ладин самолет благополучно преодолел и из
облаков вынырнул. На посадку идет.
Почему-то я вспомнил, что не пожелал Ладе "счастливых посадок". И сразу
вижу, глазам не верю: у самолета только одно шасси под крыльями
выдвинулось.
Дух у меня захватило. Пугливым меня на фронте никто не считал, но тут...
Пот у меня на лбу выступил. Посмотрел я на друга своего Куценко. И у того
лицо мокрое, хоть полотенцем вытирай.
Вижу, самолет над аэродромом круг делает, на посадку идти не решается. Да
и как тут сесть, когда даже не на "задние лапы" садиться надо, а как бы на
одну лапу, если не считать переднего колеса.
Подбегает к нам водитель бензовоза. Я его сразу узнал: на шоссе
встречались. Лихой водитель. Несколько раз мне казалось - нарушает он
правила. А поближе присмотришься - нет, все в норме.
"Разрешите обратиться, товарищ майор милиции", - говорит он мне.
Куценко к диспетчерской побежал по радио с пилотом договариваться. Я Ваню
выслушал, так паренька звали, и потащил его вслед за начальником аэродрома.
Но прежде чем вам дальше все поведать, должен я рассказать, что на
самолете происходило.
Летели там среди пассажиров: моряков, горняков, геологов, строителей -
несколько своеобразных людей. Прежде всего Сходов Василий Васильевич,
знаменитый полярник, начальник крупнейшей зимовки, все вы его знаете.
Худой, сдержанный и непреклонный. Потом Пузырев Эдуард Ромуальдович,
заготовитель пушнины, здоровяк, балагур, любитель поесть и попить, и не
только фруктовую воду. И еще Зинаида Григорьевна, взбалмошная дамочка,
каждый год свой отпуск проводившая в туристских путешествиях, привозившая
в Заполярье последние моды прямо из загранпоездок. С ней рядом сидела
Татьяна Петровна, скромная учительница из интерната, недавно открытого в
тундре. И с ней вместе трехлетняя дочка, тоже Таня, Танечка. Ну и еще там
был, так сказать, "главный герой" - Игорь Ольгович Логов, так он свое
имя-отчество произносил. Окончил он недавно в Москве авиационный институт
и в Арктику летал для собственного удовольствия, как "индивидуальный
турист". Носил он зеленую туристскую робу на "молниях" и на ней два
значка: альпинистский (первый разряд имел) и парашютистский с двузначной
цифрой - по числу сделанных прыжков. С виду богатырь, лицо голливудское,
бородка модная, запущенная в знак того, что "пребывает в походе". И всегда
белозубая улыбка.
Начальник аэропорта прав был на счет испытания нашей бортпроводницы. Едва
поднялся самолет из Игарки, начало его болтать. Проваливался он в ямы, как
сорвавшаяся в шахту бадья. У людей дух захватывало, внутренности, как
говорится, к горлу подступали. Многие из пассажиров не новички, привычные
были, морской болезни неподверженные. Не то что моя Лада. Ей нужно было
ходить, прямо держаться, обслуживать пассажиров, которым плохо становится,
нарзан и таблетки всякие подносить, улыбаться. А она сама еле жива.
Тут Зинаида Григорьевна, дамочка-путешественница, и говорит:
"Простите меня, стюардесса. Что-то на вас лица нет. Так же было и на
лайнере "Сабена" перед вынужденной посадкой". Лада моя от стыда, а может
быть от возмущения, румянцем вспыхнула. Тогда Зинаида Григорьевна
удовлетворенно заметила:
"Ну вот, теперь я спокойна, душечка. Мерси".
А Логов, альпинист и парашютист, с восхищением на Ладу смотрит. Встал со
своего кресла и идет за Ладой в хвост самолета. Гитару взял и ну петь
забавные туристские песенки, правда, все на один манер. Потом говорит ей
вполголоса:
"Не обращайте на эту мымру внимания. Я вас научу, как качку переносить.
Система дыхания!"
И стал показывать, как надо дышать. А Лада моя опять зеленая стала. Тошно
ей, света в глазах не видит.
А он стоит, гитарой проход загораживает:
"А еще верней будет, когда прилетим в Красноярск, садануть нам с вами на
Столбы. Чуете? Пара восхождений с веревками, и никаких головокружений!
Гарантия с треугольной печатью. Костер, палатка!" - и он прищелкнул языком.
Лада моя решительно отодвинула пассажира и прошла в кабину пилотов.

Вернулась оттуда и объявила:
"Сейчас будет произведена посадка для заправки горючим. Желающие могут
прогуляться по летному полю или отдохнуть в аэровокзале. А пока попрошу
закрепиться ремнями к креслам".
И пошла вдоль рядов, предлагая конфетки-сосучки.
Логов, поигрывая концом незастегнутого ремня и ласково глядя на нее, от
конфетки отказался. А его сосед Эдуард Ромуальдович Пузырев расплылся в
улыбке.
"Всякие коллекционеры на свете бывают. Представьте, я самолетные конфетки
собираю "на память".
Лада ему улыбнулась.
Девочка Танечка конфетку взяла удивленно, но с удовольствием.
Когда Лада возвращалась по проходу, увидела, что из двери кабины летчиков
командир ей знаки делает. Она заметила, но прошла между пассажирами, не
ускоряя шага.
"Слушай, Лада, - сказал хрипловатым голосом летчик Сушков. Его квадратное
лицо с ямкой на подбородке было озабочено. - Дрянь дело. Прибор показал:
заклинило правое шасси. Не то сядем, не то ляжем. Пассажирам ни-ни..."
Лада похолодела вся. А тут в дверь заглядывает Логов:
"Прошу простить, товарищ командир. Нечаянно уразумел: правое шасси у вас
заклинило? Бывает".
"Заходите. Закройте дверь", - скомандовал летчик.
Логов плотно прикрыл за собой дверь, смотря в сторону!
"Я авиационный конструктор. Знаком с самолетами. Спортсмен. Не знаю страха
высоты. Позвольте мне выбраться под крыло и устранить повреждение".
Лада изумленно посмотрела на пассажира. Командир нахмурился.
"Вы понимаете, что значит работать во время полета? Это не "кукурузник".
Представляете, какой ветер срывать будет? Без страховки".
"Почему же так? Неужели у вас на борту нет ни одного парашюта?"
"Есть, - пробурчал командир. - Но я не могу дать его вам для
использования".
"Так я и не буду пользоваться! - живо отозвался Логов. - Я просто возьму
парашют для перестраховки, чтобы увереннее работать".
"Придется высоту набирать".
"Я рад, что вы согласились".
"А как же пассажиры?" - спросила Лада, восхищенно глядя на смельчака.
Тот подмигнул, как заговорщик.
"Пассажирам объявите, что нашелся среди них доброволец, взявшийся в
воздухе устранить повреждение. После чего будет произведена нормальная
посадка", - сухо сказал командир.
Когда Лада сообщила пассажирам слова командира, все как-то притихли,
сникли. Эдуард Ромуальдович задумчиво развернул "памятную" конфетку и
засунул ее в рот, потом с обиженным видом уселся поглубже в кресле.
Василий Васильевич Сходов властно приказал:
"Всем сидеть на местах! От вашего спокойствия зависит успех операции. За
действиями смельчака наблюдают только те, у кого места рядом с окнами".
Учительница Таня испуганно прижала к себе дочурку. Ну, а остальные -
моряки, горняки, геологи и строители - были люди бывалые. Василия
Васильевича поняли с полуслова.
А вот Зинаида Григорьевна словно языка лишилась. Позеленела вся, хуже, чем
моя Лада от болтанки. Сидит, не шевелится в своем кресле и глотательные
движения делает, словно невидимую воду пьет.
Словом, паники не было.
Логов получил парашют, приладил его у всех на глазах, набил карманы
инструментами и пошел выбираться на крыло.
Лада прильнула к иллюминатору, смотрит. Видела, как человек на крыле
распластался, лежит, за веревку держится. Она знала, что он должен через
кожух мотора перелезть и под крыло нырнуть, чтобы под шасси на веревке
повиснуть. Створки снизу крыла раздвинулись, и он мог бы попасть через них
к шасси. Она очень удивилась, что он даже не попытался все это сделать.
Неужели растерялся? Или из-за ветра от пропеллера не может продвинуться?
Потом она заметила, как руки Логова разжались, он выпустил веревку и стал
сползать с крыла, расставив руки и ноги. Его действительно неодолимо
сдувало ветром.
Так и не сделав попытки выбраться под крыло, почему-то не закрепив себя на
веревке по-альпинистски, он сполз с крыла и сорвался вниз.
Самолет предварительно набрал достаточную высоту, и парашютист уже был в
полной безопасности. Лада видела внизу белое пятно. Отстав от самолета,
оно приближалось к посадочным знакам аэродрома.
Зинаида Григорьевна оглянулась на Ладу, чтобы по цвету ее лица прочесть,
чем закончилась операция. Сама она не видела.
От стыда и гнева Лада моя была пунцовой. О всякой болтанке забыла. Сходив
к командиру, она объявила от его имени:
"Сейчас самолет освободится от остатков горючего. В момент посадки всем
оставаться на местах. Командир надеется, что все вы будете спокойны и
окажетесь на высоте".

Мы с Куценко к тому времени снова выскочили на поле, следя за парашютом в
небе и кружащим самолетом. И сразу же ринулись к бензовозу.
"Никак дождить стало", - бросил на бегу Куценко, вытирая рукавом лицо.
"Дождь-то "горючий", Александр Федорович", - отозвался Ваня Доронин, наш
шофер.
"Горючее слить! Зараз! - спохватился начальник аэродрома. - Как бы взрыва
не было".
"Да что вы, Александр Федорович! Я и так сумею", - запротестовал Доронин,
перепрыгивая через ухаб.
"А ну! Без пререканий! Связь возлагаю на Зосиму Петровича! - командовал
Куценко. - Во всем подчиняться его указаниям". - Он тяжело дышал от
непривычного бега, былой борец.
Я тащил на себе походную рацию и немного отстал.
Куценко сел рядом с шофером в бензовоз. Ваня открыл сливной кран. Я
примостился между цистерной и кабиной водителя. Мы помчались по ухабам
травянистого поля, оставляя едко пахнущий след.
Доехали до ангаров. Там нас ждали рабочие с чехлами и брезентами. Мы
набросали их на цистерну, соорудив нечто вроде подушки, Куценко остался у
ангара. Я связался по радио с самолетом и приказал Ване: "Гони!"
И мы помчались по ухабам. Нужно было выехать к самому началу посадочной
полосы, чтобы оказаться там одновременно с самолетом.
Мы опоздали. ИЛ-14 с ревом пронесся над нами, когда бензовоз не набрал еще
достаточной скорости и безнадежно отстал от него. Мы видели, как самолет
снова стал набирать высоту и делать круг для нового захода.
Тут уж и мы приобрели некоторый опыт. Помчались обратно по бетону и
остановились на некотором расстоянии от края поля. Я смотрел в небо,
задрав голову, и переговаривался с пилотом. Хрипловатый голос Сушкова был
совершенно спокоен, хотя он и вел самолет на диковинную посадку.
Доронин высунулся из кабины и посмотрел на меня:
"В самый раз, Зосима Петрович".
И бензовоз рванул на траву, делая круг, чтобы снова оказаться на бетонной
полосе уже при полном разгоне, Доронин был лихач, это несомненно. Сейчас
он проявлял эти качества в полной мере. Он гнал машину перпендикулярно
посадочной полосе с бешеной скоростью. Казалось, повернуть и выйти на
бетон невозможно. Завизжали по бетону покрышки. Бензовоз накренился!
Какое-то время мы мчались только на левых колесах - уподобились мотоциклу.
Зато в самом начале полосы скорость бензовоза была достаточной.
Нам удалось точно рассчитать заход, и самолет снижался как раз над нами. Я
отчетливо видел приоткрытые створки внизу крыла и заклинившееся там шасси.
Оно приближалось ко мне.
Мы должны были заменить его своим бензовозом.
Доронин вел машину по краю дорожки. Я командами подправлял его,
прикидывая, когда крыло самолета коснется мягких чехлов, укутавших
цистерну.
Все обошлось. Крыло нежно легло на самодельную подушку. Теперь началось
совместное торможение. Тут уж я не руководил. Ваня сам чувствовал Сушкова,
скрытого для него в кабине пилотов. Они удивительным "спевшимся дуэтом"
тормозили две машины, словно были, пилот и шофер, одним существом.
Остановились оба еще далеко от края бетонной полосы.
Ваня выскочил из кабины прямо ко мне в объятия.
"Ну, - говорю, - молодец! Слово тебе даю: на шоссе попадешься как
нарушитель, один раз прощу. Конечно, если без аварии".
Он смеется и тоже меня обнимает.
Тут и Куценко подоспел. А за ним и самоходный трап как ни в чем не бывало,
солидно так едет, словно посадка самая обыкновенная произошла.
"Горючее зря только вылили", - сокрушался Доронин.
По трапу спускались пассажиры: геологи, горняки, моряки, строители. Все
они на высоте оказались. В числе прочих и Сходов, как всегда спокойный,
сдержанный. За ним Эдуард Ромуальдович, уже балагурить готов, но сам
бледный, как шкурка песца. Учительница Таня счастьем так и светится, а ее
Танечка ручонками к аэродромной траве тянется. За ней - обмякшая,
позеленевшая Зинаида Григорьевна. А потом показалась и моя Лада. Едва
дождалась, пока пассажиры выйдут, бросилась ко мне на шею и ревет. Я слезы
ей вытер и к Ване Доронину подвел. Познакомил.
Потом мы втроем по летному полю шли, а следом за нами тащился появившийся
здесь Логов и все бубнил:
"Я сорвался... Представьте себе, клянусь, сорвался. В Красноярске вам все
объясню".
Но Лада даже не обернулась.
А я обернулся, чтобы получше "парашютиста" рассмотреть.
Подполковник закончил свой рассказ.
- Так кого же вы поймали у переезда? - спросил его сосед.
- Как кого? Конечно, Ваню Доронина. Он гнал на Шереметьевский аэродром.
Хотел успеть и горючее слить и Ладу, свою невесту, встретить, как и я. Она
на международных рейсах теперь работает. Потому я с ним и поехал. По пути
напомнил ему, что свой "лимит" нарушений он уже исчерпал. В следующий раз
может и без прав остаться, даром что будущий родственник.

- Эх, товарищ начальник ГАИ, как же так? Выходит, не наказали вы
нарушителя? - шутливо укорил сосед.
- Почему не наказал? У самого Шереметьева "Москвич" нам попался. Мигалка у
него была зажжена без надобности. Водитель тоже на аэродром спешил. Вот
его-то, товарища Логова Игоря Олеговича, как в правах значилось, я и
наказал.
И подполковник милиции хитро улыбнулся.
Александр Казанцев
РОКОВАЯ МИНА
Шахматное искусство - это умение
читать чужие мысли.
Люк ве Клапси Леееранг
Обычные турниры никогда не приносили мне таких волнений и радости, как
командные состязания.
Еще задолго до войны я играл в команде одного завода в Подмосковье. Мы
добивались неплохих результатов. Наша команда была дружная, слаженная.
Каждый болел не только за себя, но и за соседей по доскам. И
ответственность за свою партию чувствовал куда большую, чем если бы играл
сам за себя.
На первой доске играл мой друг, боксер, красавец, эрудит и жизнелюб
Женя Загорянский, шахматный мастер, снискавший славу опасного рифа для
шахматного корабля любого тоннажа и вооружения.
На второй доске играл наш математик, труднопробиваемый шахматист Семен
Абрамович Koгaн. Он ставил солидные позиции и, несмотря на отменную
гуманность и добродушие, беспощадно пользовался в игре приемами
"душителя", оставляя противнику на доске очень мало "воздуха". Он обладал
феноменальной памятью, поражая разносторонними знаниями. В детстве он
"насквозь" прочитал малый энциклопедический словарь Павленко и... нечаянно
запомнил его наизусть.
На третьей доске играл я, начинающий этюдист, не так давно выигравший
первенство томских вузов.
Рядом со мной, на четвертой доске, играл техник завода Витя Егоров,
прозванный "турком" за загадочную манеру выражаться. Он был молод,
светловолос, напорист и противников не обыгрывал, а "обдувал". И делал это
здорово!
На пятой доске играл тоже техник завода, Михаил Николаевич Платов.
Помню, я был поражен, узнав, что этот тихий, невысокий и полный человек,
уже в летах, был одним из братьев Платовых, признанных классиков
шахматного этюда. Но, как ни странно, мы с ним, встречаясь часто, почти не
занимались этюдами. Он говорил, что отошел от этого, а может быть, ему не
нравились мои этюды. Зато играть легкие партии он обожал. Но играл
неважно. И даже на пятой доске не всегда мог защитить честь нашего завода.
И еще в нашей команде были две Оли. Одна из них, Сущинская, была
шашисткой и блестяще разносила в шашки всех своих противников,
впоследствии став чемпионкой СССР. Другая Оля, ясноглазая, с гладкой
прической на прямой пробор и с классическим эллинским узлом волос на
затылке, была украшением нашей команды.
Каюсь - ведь прошло столько лет! - мне доставляло особое удовольствие проигрывать ей легкие партии. Видя, как оживлялось ее лицо, я любовался ею
и вновь расставлял фигуры.
Командные соревнования, о которых я вспоминаю, проводились летом в
Центральном парке культуры имени Горького, в одном из его павильонов. Жара
к вечеру спадала, и, пока противник думал, было приятно выскочить на
аллею, подышать влажным от политых цветов воздухом, послушать шелест
толпы, заглядеться на кого-нибудь из гуляющих или на пароходики, снующие
по Москве-реке, или на парашютную вышку со спиральным подъемом, откуда,
порой с визгом, спрыгивали в ту пору будущие бесстрашные рекордсмены.
Нашей команде во что бы то ни стало нужно было выиграть очередной матч.
Не могу назвать нашего противника. Помню все детали схватки, а противника
забыл.
Постепенно дело шло к концу. Загорянский легко выиграл у ошеломленного
его мощью партнера, Семен Абрамович с присущей ему математической
точностью повторением ходов сделал при всех фигурах почтенную тяжеловесную
ничью с первокатегорником. Я продолжал борьбу, а мой сосед "турок" уже
"обдул" своего "птенца с испуганным личиком на тоненькой шейке". Хуже
обстояло на доске Михаила Николаевича Платова. Он проиграл, как это часто с
ним случалось. И еще проиграла ясноглазая Оля с эллинской прической. О
другой Оле и говорить не приходилось.
Она, конечно, уже выиграла у старичка шашиста, который не мог
примириться с тем, что проиграл такой щупленькой девочке.
И три шашки запертыми оказались! Стыд да и только!

Сдвинутые столы стояли рядами. Сражающихся было очень много, и стулья
еле втиснулись. Позади меня, спиной ко мне, в команде консерватории сидел
прославленный скрипач, любивший шахматы не меньше Филидора и Прокофьева.
В моей партии надвигался цейтнот, и я сидел, напряженно вглядываясь в
позицию. На меня навалились мои соратники, увлеченные событиями, которые
развертывались на доске. Счет матча пока был 3 1/2 нa 2 1/2 в нашу пользу.
Мне уж никак нельзя было проигрывать. Достаточно было и ничьей. Но азарт
увлек меня, - может быть, потому, что краем глаза я видел за своим плечом
эллинский узел на темной головке. Я хотел выиграть. И не как-нибудь, а
красиво, достойно своих зрителей (или зрительницы!).
Я задумал замысловатую комбинацию.
Азартная игра на моей доске привлекла к ней многих посторонних зрителей.
Стало душно, пиджаки играющих висели на спинках стульев.
Я жертвовал фигуры одну за другой. Играя черными, выгнал белого короля
на h3, но рассчитал неточно и заматовать его не смог. Пришлось хотя бы
отыграть назад материал. Это удалось и даже с некоторой прибылью.
Когда я устроил на шахматной доске ураган, то почувствовал вокруг
суматоху. Я нескромно подумал, что только подлинно чигоринской игрой можно
привлечь такое внимание, но скоро понял, что я тут ни при чем.
Пока толпа зрителей сгрудилась у моей доски, кто-то умудрился отвинтить
с лацкана пиджака орден "Знак Почета", которым вскоре после его учреждения
был награжден знаменитый скрипач.
В ту пору, как и впоследствии во время войны, их носили не только в
торжественных случаях. Колодок, заменяющих ордена, тогда еще не знали.
Нет слов, чтобы передать огорчение скрипача.
Я почувствовал себя неловко, будто был в чем-то виноват.
Все сочувствовали скрипачу. Он поспешно ушел заявить о пропаже.
А у меня на доске положение прояснилось. После пронесшейся бури можно
было считать синяки и шишки. У меня оказался лишний конь, но у противника
за него - целые четыре пешки.
Впрочем, по крайней мере две из них отыгрывались, хотя и моя одна
гибла. Были шансы довести партию до победы.
А я так разволновался за скрипача, что не мог удержаться от жертвы коня
на с5, а после взятия его пешкой b4 продвинул свою пешку на b5, получив
проходную, которую, казалось бы, невозможно задержать (102).
CHESS102.GIF
Я был уверен, что противник должен понять это и прекратить бесполезное
сопротивление. Но это был на редкость упрямый и педантичный седоватый
человек в старинных очках с металлической оправой (похожий на токарного
мастера), с прокуренными усами и бугристым лицом, покрытым сейчас
капельками пота от жары или от волнения.
Весь вечер он не поднялся со стула, играл упорно и молча, тяжело, будто
бурлак тащил баржу на картине Репина.
Только раз к нему подошел капитан их команды и шепнул так, что я
расслышал:
- Держитесь, с этюдистом играете.
Партнер сразу же поднял на меня внимательные глаза и долго пристально
рассматривал, хотя был его ход. Я возликовал в душе от своей известности.
Опубликовал всего несколько этюдов - вот уже и в Москве знают!
Мои соратники, Загорянский и Коган, похлопывали меня по плечу, а
Оля-шахматистка нежно провела тыльной стороной ладони по моей щеке.
- Бифштекс, - загадочно сказал "турок".
Стрелка часов уже поднимала флажок, а противник все упрямо думал, хотя
думать было не о чем.
Надо заметить, что наша команда в этом соревновании отвоевала право
доигрывания партий вместо их присуждения. И вот теперь я должен был
отдуваться. Следующий тур - завтра, - в воскресенье вечером, а мне
приезжать сюда с утра для доигрывания! Я считал, что со стороны противника
просто бессовестно так поступать со мной. Ведь он знал, что мы - из
Подмосковья.
Флажок на его часах повис, но он успел сделать положенное число ходов и
теперь раздумывал над своим сорок первым ходом, который должен был
записать.
Судья, юноша с томным, не сбритым для солидности пушком над губой,
торжественно взял от него конверт.
Все расходились и обсуждали кражу ордена. Улучив подходящий момент, я
спросил, что думают мои товарищи об отложенной позиции.
Женя сказал, что правило квадрата надо знать всем. Он очень торопился -
боюсь, что на свидание, - и нам с ним не удалось, как обычно, посмотреть
позицию. Семен Абрамович пообещал разобраться в электричке, хотя
"волноваться не о чем, разве что этюд вдруг обнаружится".
- Впрочем, вы сами этюдист, - закончил он без тени иронии.
- Играть надо, а не этюды консолидировать, - глубокомысленно изрек
"турок".

В поезде Семен Абрамович уверил меня:
- Обычное пешечное окончание без сенсаций.
Михаил Николаевич Платов скромно молчал, но когда мы все шли по
платформе милых наших Подлипок, он робко сказал:
- Рассчитанных вариантов привести не могу, но чутьем угадываю - здесь
что-то есть. Вы посмотрите хорошенько. Как на конкурс этюдов.
- Так ведь король не попадает в квадрат, - стал доказывать я.
- А Рети? - многозначительно поднял палец Платов.
- Если полезет королем на g6, то я ферзя с шахом поставлю. А лишний
ферзь - это вещь, - храбрился я.
- Конечно, - согласился Платов.
- Астролябия, - заключил шедший рядом "турок".
Мне нужно было сворачивать, и мы распрощались.
CHESS103.GIF
Вот позиция, которую я расставил перед собой, придя домой (103). Что
могут сделать здесь белые? Спастись? Или... Впрочем, о чем еще можно тут
говорить? Хотя Михаил Николаевич... Надо внимательно посмотреть.
Тут что-то есть...
И вдруг волосы зашевелились у меня на голове.
За ночь я установил ужасную для себя правду. Дурацкая жертва коня в
суматохе, вызванной кражей ордена, была неправильной. Если бы я лучше
владел собой, то медленно, но верно выиграл бы, что сделал бы на моем
месте давящий гусеницами Семен Абрамович или тот же "турок", умеющий так
ловко "обдуривать" в выигранных положениях. А теперь...
А теперь все зависело от того, сумел ли мой партнер в домашнем анализе
найти этюдное окончание, которое не только спасало белых, но и приносило
им "противоестественную" победу!
Проанализировав стихийно получившийся этюд, я заметил в нем подводные
мины, которые можно было расставить на фарватере решения. И я задумал
коварный удар, ловушку, которая поставит партнера в тупик, заставит его
сделать напрашивающийся ход, спасающий меня!
Я утешал себя, что не может рядовой игрок, так робко проведший со мной
всю партию, додуматься при домашнем анализе до всех найденных мной
тонкостей, "доступных искушенному этюдисту, воспитанному на парадоксах".
Я с завистью смотрел из окна электрички на веселые ватаги счастливцев,
для которых день отдыха наполнен смехом, солнцем и брызгами воды на пляже.
А я ехал в ЦПКиО, как на Голгофу.
Я приехал туда раньше всех наших. Все надеялись на меня и на
бесспорность моего выигрыша в отложенной партии. А Женя Загорянский, наш
высший авторитет, конечно, был на своих любимых бегах.
Михаил Николаевич Платов пришел, когда доигрывание уже началось.
Появился и "турок", заметив, что погода "квакерская".
Не знаю, что он имел в виду, но меня, несмотря на жару, знобило.
Мой противник был мрачен. Это вселяло в меня надежду.
Равнодушный судья, косясь на парашютную вышку, вскрыл конверт и пустил
часы.
Партнер сделал записанный ход - 41.
Kpg4. Ну конечно! Что еще другое мог он записать? Я быстро ответил
41...b4. Противник грустно посмотрел на меня, вздохнул и переставил
короля, словно непременно хотел играть до мата: 42. Kpf5. С напускной
непринужденностью я ответил довольно быстро 42...h3! Это и была
заготовленная мной мина! (104)
CHESS104.GIF
Партнер удивленно уставился на меня и задумался.
Я отошел от доски, демонстрируя полнейшее равнодушие и к ней, и к
задаче, которую задал "шахматному бурлаку". "Турок", проходя мимо меня.
буркнул:
- Идиосинкразия.
Только позже я догадался, на что он намекал некоторым фонетическим
сходством своего изречения с более обычным словом.
Михаил Николаевич Платов обменялся со мной понимающим взглядом. Игpa
возобновилась, и он уже не имел права вмешиваться, разбирать позицию,
подсказывать. В наших командных баталиях это правило соблюдалось свято. Он
не мог поделиться сейчас своим домашним анализом, если даже и сделал его.
Пятьдесят минут думал над ходом мой озадаченный партнер.
Я загнал его в нежданный цейтнот. Приближалось время нового контроля, а
ему на пять минут оставалось восемнадцать ходов.
"Турок" подмигнул мне:
- Кто не думает, тот не ест... ни коней, ни пешек.
За эти пятьдесят пять минут я несколько раз садился за стол и, как
кобра, впивался глазами в партнера, внушая ему, чтобы он сделал
естественный ход g4! Тогда бы он "подорвался" на заготовленной мной мине.

Но он сыграл 43. g3! И я похолодел, глазам своим не веря. Почему он так
сделал? Из тупой бездумной осторожности или... видя конечную губительную
для меня позицию?
Сам дрожа, я не хотел дать ему опомниться. Вся надежда была на
непринужденность, капабланковскую легкость. Я даже старался улыбнуться,
как великий кубинец, которым я любовался на московском международном
турнире. Боюсь, что улыбка моя больше походила на шпильмановскую после его
ничьей с Верой Менчик. Я знал, чем может теперь все кончиться (похуже, чем
у Шпильмана!). Но знал ли об этом мой противник? Шахматное искусство - это
умение читать чужие мысли. Может быть, в этом прелесть шахмат?
Итак, надо было сделать ход. Конечно, не брать пешку f7, в этом случае
белый король входил в квадрат и задерживал пешку. И потому я с надеждой
взглянул на милый, уже поднимающийся флажок на часах противника. Как под
горку, покатились ферзи: 43...b3. Единственное, чего я достиг, - это
заставил партнера играть "блиц". Но он, обладая стальными канатами вместо
нервов, и в прокуренный свой ус не дул, продолжая играть неторопливо,
сколько ни внушал я ему змеиным взглядом, что флажок его поднимается. А
еще осталось семнадцать ходов!
Кстати, семнадцать ли? 44. Kpg6. Ну, конечно, теперь он готовит мне
детскую ловушку, нe пойду же я b2, чтобы он сыграл Kpg7 и выиграл! (105)
CHESS105.GIF
Выдавив из себя банальное "У нас успеется", я небрежно сыграл
44...Kpf8. Последовало 45. h6.
Стоявший надо душой "турок" пожал плечами и бросил:
- Стрекотанье.
И все, кто был рядом, увидели, что я раньше ставлю ферзя, притом с
шахом, как я вчера говорил Платову на платформе. Мне оставалось только
продемонстрировать это:
46,b2 47. h7 b1Ф+ 48. f5. Фb2. А что еще оставалось мне делать? (106)
CHESS106.GIF
Для непосвященных зрителей на доске был лишний черный ферзь, и этим,
казалось, определялось все, но... Я-то знал, чем это может кончиться! Но
беда моя была в том, что это знал не только я, но и мой противник!
Я с вожделением смотрел на флажок его часов, ожидая его падения и
своего торжества. Он уже почти падал!
49. b8Ф+! Так вот где таилась погибель моя! Вот она, западня, волчья
яма, уготовленная моему великолепному ферзю! Но как мог найти этот
убийственный ход столь медлительный и скучный человек?! Почему не сделал
он опять естественный и спасительный для меня ход 49. f6? Тогда бы мой
великолепный новорожденный ферзь ожил бы! Но теперь, увы, он, как тигр,
провалившийся в глубокую яму, может лишь с рычанием бросаться на отвесные
стены. 49...Ф : h8 50. f6! - клетка захлопнулась.(107)
CHESS107.GIF
Он все видел, все знал! Теперь выясняется, почему он так дальновидно
пошел пешкой на g3, а не на g4, как я ему тщетно внушал! Подорвись он на
этой уготовленной ему мине, и мой ферзь вырвался бы уже лютым тигром через
поле h4. А сейчас остается последняя надежда: 50...d5. "Ну возьми же на
проходе! Возьми!" - мысленно умолял я. Тогда заключительная эффектная
жертва ферзя на f6 принесет мне желанный пат!
Партнер опять невозмутимо задумался. Случись это сейчас, я страшился бы
инфаркта или инсульта, но тогда я только молодо подскакивал на стуле,
словно всадник в Булонском лесу. Флажок! Флажок! Может быть, он свалится
от моих жокейских упражнений?..
Противник сделал ход 51. с6! И я кладу короля носом вперед на плаху и
пожимаю "шахматному бурлаку" руку. Блестяще вытянул меня... на мель!
Покосившись на часы, я заметил, что флажок его упал. Но я ничего не
сказал судье, отбиравшему у нас подписанные бланки с записью партии.
Мой партнер оживился, стал просто неузнаваемым, помолодел и оказался
совсем нескучным.
Он быстро расставил на доске отложенную позицию.
- Скажите, зачем вы сыграли на сорок третьем ходу h3?
- Это была моя заготовка, "коварная мина", - признался я. - Я думал, вы
ошибетесь.
- Вот видите, какая психологическая игра шахматы! Вы не учли, до чего
же я боялся играть с этюдистом! Ведь я уже хотел сдать партию и только
ждал вашего хода пешкой на b3, чтобы сложить оружие, а вы вдруг поставили
меня в тупик, заставили еще раз подумать.
- Как? Вы не нашли этого выигрыша при домашнем анализе?
- Конечно, нет! У меня и в мыслях не было, что здесь можно выиграть. Я
даже отчаянно ругал себя, что испортил вам воскресенье дурацким
доигрыванием. Психологически я был уже уничтожен вашей смелой жертвой коня
на с5. Только скверный мой характер и привычка все доводить до конца
заставили меня делать ходы. Но когда вы в бесспорно для себя выигранном
положении вдруг сделали "этюдный ход", я решил, что этюдисту виднее.

Должно быть, тут что-то есть.
- И задумались на пятьдесят пять минут?
- Поверьте, я не пожалел бы, если б флажок упал, - настолько увлекло
меня решение "этюда". Но я не мастак решать этюды, потому так долго и
думал. Но теперь, пожалуй, могу к ним пристраститься. Я реагировал на ваш
странный ход прежде всего не шахматным, а психологическим анализом. Я ведь
психолог по специальности. Почему знаменитый этюдист после домашнего
анализа столь странный делает ход? Не провокация ли это?
Став в ваше положение молодого человека, я решил, что сам на вашем
месте поступил бы именно так. Значит, великий этюдист видит в позиции
больше, нежели я, рядовой шахматист. Вы мне подсказали, что надобно искать
решение! Ну, а ежели оно есть - а в это я поверил после вашего странного
хода h3, - то его все-таки можно найти, затратив пятьдесят пять минут или
больше.
Для меня огромная честь выиграть партию у человека, чье произведение с
восхищением отметил сам Владимир Ильич Ленин.
- Что? Что? - ошарашенный, переспросил я.
- Для меня большая честь выиграть партию у всемирно известного этюдиста
Платова.
- Дрездемона! - сказал "турок", слышавший наш разговор.
Я молча подозвал юношу судью с черным пушком над губой и попросил его
вернуть отобранные бланки нашей записи. Ничего не понимая, он вернул их
мне, а я протянул бланки партнеру.
- Исправьте, пожалуйста, - указал я на его бланк и назвал свою фамилию.
- И познакомьтесь, пожалуйста, с Михаилом Николаевичем Платовым, - и я
оглянулся на стоявшего рядом с "турком" своего болельщика.
- Вот как? - удивился партнер, протирая очки. - А я слышал, что в вашей
команде играет сам Платов, и когда мне шепнули, что против меня сидит
этюдист, я и решил, что это он и есть.
- Я тоже проиграл, - с улыбкой признался Михаил Николаевич.
- А я только еще ползаю, - сказал я, смотря снизу вверх на Платова.
- Ну нет! Тут вы взлетели, - запротестовал партнер. - Я вам благодарен
за радость, которую получил, решив этюд.
- Значит, я сам виноват в собственном проигрыше? - печально подвел я
итог. - Моя мина оказалась нe коварной, а роковой.
- Играть надо, а не в этюды играться, h3! Идиосинкразия!
И тут я понял, что хотел выразить "турок", когда мы шли с ним после
моего блистательного поражения обедать в один из павильонов парка.
Михаил Николаевич Платов утешил меня:
- А все-таки хорошо, что вы так сыграли! Этюд сделаете.
Я совсем не так делаю этюды. Я начинаю всегда с конечной позиции, как с
вершины пирамиды. Словом, дом начинаю строить с крыши, а потом приделываю
к ней все расширяющиеся этажи вариантов. Этот этюд единственный,
родившийся у меня в процессе игры, в весьма драматической обстановке кражи
ордена у знаменитого скрипача. Может быть, потому я долго не возвращался к
этой отложенной партии и совсем забыл ее.
Но однажды, возвращаясь из Ленинграда, я попал в одно купе в "Красной
стреле" с сыном великого скрипача, тоже знаменитым скрипачом. Мы оказались
с ним взаимными поклонниками.
Я рассказал ему всю эту историю: как проиграл партию, как был
свидетелем и даже чуть ли не виновником утраты его отцом ордена и как
утешился на одном из военных концертов, увидев на лацкане фрака
замечательного музыканта тот же орден, оказывается, восстановленный
специальным решением. И я признался попутчику, что забыл игранную тогда
партию. Он очень просил меня вспомнить ее. Мне пришлось восстановить все
по идее, начиная с крыши. И я посвящаю получившееся произведение памяти
замечательного скрипача и шахматиста Давида Ойстраха.
Александр Казанцев
Тринадцатый Подвиг Геракла
Оказывается, и один в поле воин!
Двадцать лет назад во время путешествия на теплоходе "Победа" вокруг
Европы я побывал в Греции. Два десятилетия понадобилось мне, чтобы
расшифровать загадку последнего мифа о Геракле, и лишь теперь я готов
рассказать об этом.
Афины! Средоточие древнего эпоса, колыбель цивилизации.
Здесь процветали высокие искусства, театр и поэзия в пору, когда другие
народы теперешней Европы рядились в шкуры и жили в пещерах.
Над пестрой мозаикой городских крыш высится скала с плоской вершиной,
над которой виднеется что-то вроде короны, похожей на ферзя с шахматной
диаграммы. Бело-желтая, словно отлитая из сплава золота с платиной. Но это
мрамор. И не зубцы короны, а колонны разрушенного храма.

Мы поднимались к Акрополю долго. Дорога оказалась трудной и длинной.
Идя по ней, эллины во время священных шествий проникались благоговейным
ожиданием чуда, прежде чем увидеть божественные строения.
Поразительно впечатление от величественного полуразрушенного здания
Парфенона. В чем секрет? В строгой математической логике сооружения -
восемь колонн на короткой стороне храма, семнадцать (именно 17=2х8+1) по
длинному фасаду? В незаметном глазу наклоне колонн внутрь, который,
скрадывая перспективу, как бы выравнивает их, не позволяет им при взгляде
снизу "развалиться"? Или в ощущении воздушной легкости и гармоничности
храма, пробуждающего невольные воспоминания об Афине - богине Деве, чья
исполинская статуя стояла здесь, сверкая золотом в солнечных лучах, хотя и
была деревянной, но в драгоценном чехле, служившем древним афинянам
"золотым запасом"? Теперь от нее осталось лишь место, где она стояла. Но путешествующие атеисты, католики, протестанты двадцатого века с их пылким воображением готовы были преклониться перед великолепным языческим идолом.
Боги Олимпа! Сколько превосходных сюжетов получили мы от наивных, но
поэтических верований эллинов!
Зевс Громовержец! Силой воцарившийся среди богов. Неистовый
сластолюбец, зорко высматривающий для себя земных красавиц.
Его покойно-величавая жена, непреклонная Гера, покровительница
домашнего очага, беспощадная гонительница рожденных от прелюбодеяния, в
том числе и Геракла, побочного сына своего державного супруга.
Бог света, враг зла, златокудрый, сияющий, но порой жестокий Аполлон с
серебряным луком и не знающими промаха золотыми стрелами.
Богиня любви Афродита, воплощение женской красоты, вышедшая из морской
пены...
И множество других "узкоспециализированных" богов светлого Олимпа,
которым противостоит брат Зевса Аид, правящий скорбным царством теней.
Украдкой подобрали мы бесценные сувениры, крохотные хрустевшие под
ногами кусочки мрамора. Лишь много лет спустя я узнал, что туда по ночам
завозили на самосвалах битый мрамор из карьеров специально для легковерных
туристов.
Вспоминая известные с детства мифы, шли мы по шумным улицам древнейшей
из европейских столиц. Афины, в отличие от Рима с его остатками Колизея и
руинами иных памятников культуры прямо на улицах, ничем, казалось, не
напоминали своего древнего прошлого, но...
На углу переполненного машинами проспекта стоял продавец губок,
величественно запрокинув голову, словно рассматривая видимый отсюда
Акрополь, и держал на плече палку с ворохом губок, не поддельных, а
собранных ныряльщиками со дна морского, чем-то похожих на детские
воздушные шарики.
Задержавшись у перекрестка, мы все еще говорили о богах Олимпа, об их
борьбе с титанами за власть над миром. О том, как они влюблялись, рождали
детей, вели вполне человеческий образ жизни и следили за людьми, помогали
героям, а великого героя Геракла даже сделали бессмертным.
- Рад, что наши древние боги занимают вас, - на чистом русском языке
обратился к нам продавец губок. - Жаль, не вижу вас, мои земляки.
- Но мы перед вами, - начал было поэт, но спохватился, поняв, что
старик слеп.
- Я родился в Колхиде, - продолжал тот, - жил там на берегу вашего
Черного моря и до сих пор своими уже незрячими глазами вижу Кавказские
горы и ту скалу, к которой бегал еще мальчишкой, ту самую, к которой был
прикован Прометей.
Он произнес это с таким серьезным видом, что мы переглянулись.
- Я мог бы многое рассказать вам о Колхиде, о золотом руне, об
аргонавтах, об Одиссее, Геракле...
Старый грек заинтересовал нас.
- Вы давно перебрались на родину? - спросил поэт.
- На "родину предков", - отозвался старик и раздраженно махнул рукой. -
Отсюда виден Акрополь, но, увы, не видна наша с вами родина.
- Вы тоскуете о ней?
- Потому и заговорил с вами, услышав знакомую речь.
- Да, мы под впечатлением Парфенона! Какой непревзойденный гений создал
его? - испытующе спросил поэт.
- Великий зодчий Фидий, друг Перикла, оратора и воина, мечом и словом
подчинявшего себе всех. Но, увы, уже без него, - вздохнул старик, -
гениальный зодчий по навету врагов, приписавших ему хищения, умер в
тюрьме. Но разве найдется в мире столько золота, чтобы оплатить его
творения, которыми спустя двести пятьдесят веков любуются люди Земли?
- С вами интересно говорить, - признался поэт.
- Я мог бы вам рассказать много интересного, чего почти никто не знает.
- Может быть, мы пройдем в кафе напротив? - предложил художник.
- О нет, почтенные гости! Там "брачное кафе", туда приходят только
люди, желающие вступить в брак, познакомиться. Боюсь, что нам с вами там
делать нечего. Я проведу вас в другое место.
И он двинулся по тротуару. Мы шли за ним, видя, как колышется за его
спиной огромная связка губок.

Подошли к кафе с вынесенными на тротуаре, как в Париже, столиками.
Усатый официант усадил нас за один из них, а мы, скинувшись своей
туристской мелочью, хотели угостить нашего спутника, но он запротестовал,
сказал несколько певучих слов официанту, и тот исчез.
Вскоре он вернулся, неся бокалы с чем-то ароматным, что нужно было
потягивать через соломинки.
- Никак не могу освоиться с тем, что нахожусь на территории Древней
Эллады, - сказал художник.
- Так посмотрите вокруг, - сказал слепец, словно видел все лучше нас. -
Разве не найдете вы среди людей носатых и мясистых и тех, кто похож на
древнегреческие статуи? Девушки, юноши... Представьте себе их с античными
прическами, в ниспадающем складками одеянии... Не могу вам помочь в этом,
но уверен...
Но он помог, помог! И был прав, слепец! Слепыми оказались мы, зрячие!
Люди, сидевшие за другими столиками, прохожие на тротуаре, если не все, то
некоторые из них, стали восприниматься нами как дети Эллады.
Вот юноша! Если вообразить себе его в тунике, с лентой на лбу,
удерживающей пряди волос, его копию можно было бы поставить на пьедестал в
музее!
А эта девушка, что так заразительно хохочет с подругой!
Да обе они с удивительно правильными чертами лица, с линией лба,
продолжающей нос, превратись они по волшебству в мрамор, могли бы
поспорить с творениями древних мастеров!
Я сказал об этом слепому продавцу губок и еще больше расположил его к
нам.
- Вы обязательно отыщите скалу Прометея в Колхиде. Я вам расскажу, как
ее найти. Я мальчишкой лазил на нее и нашел выемку от кольца, к которому
повелением Зевса приковали Прометея. На высоте ста локтей. И это кольцо
разбил Геракл, освободивший титана.
В голосе старого грека звучало столько убежденности, он был так уверен
в том, что говорил, что мы снова переглянулись.
Старик откинул голову. Его полуседые вьющиеся волосы, повязанные
лентой, переходили в густую, тоже полуседую курчавую бороду, обрамлявшую
неподвижное лицо.
Я подумал, что вот таким мог бы быть Гомер!
- Геракл освободил Прометея, приговоренного Зевсом Громовержцем за
похищение огня с Олимпа и передачу его людям вместе с ценными знаниями. Но
никто из ныне живущих не догадывается, что в числе этих знаний было и
знакомство с божественной игрой, которой увлекались боги Олимпа, и прежде
всего сам Зевс. Он сделал богиней этой игры свою дочь Каиссу, которую
прижил с одной восточной богиней, передавшей ей знания игры.
- Что это была за игра? - живо заинтересовался я, услышав знакомое имя
Каиссы.
- Не знаю, господа. Могу только сказать, что это была игра богов. В
благодарность за свое освобождение титан Прометей обучил Геракла этой
игре. И великий герой, плывя со спутниками во время похода аргонавтов,
коротал за этой игрой долгие дни плавания.
- Это миф? - спросил поэт.
- А что такое миф? - в свою очередь, спросил слепец. - Это сказание о
случившемся, переданное из поколения в поколение, может быть, и с
видоизменениями. Ведь с тех пор прошла не одна тысяча лет. Так предания
становились мифами. Кое-что забывалось. Например, конец мифа о великом
герое Геракле, который завоевал бессмертие своими подвигами.
- Загладив ими тяжкие преступления, - напомнил поэт.
- Но боги, назначив ему искупление, учли одно важное обстоятельство. Я
не всегда продавал губки. Было время - изучал историю. Первую жену Геракла
звали Мегарой. А почему слово "мегера" на многих языках стало символом
сквернейшего женского характера? Ведь произношение гласных изменчиво.
Отталкиваясь от этого, я сделал вывод о возможных причинах преступления
Геракла. Почему не предположить, что герой был доведен своей сварливой
супругой до исступленного состояния и, не желая, чтобы семя этой женщины
жило в его поколениях, в припадке безумия способный и на самоубийство,
уничтожил собственных детей? Нет, я не оправдываю его, но я пытаюсь понять
его действия, что, очевидно, сделали и боги, позволив ему искупить свою
вину. Не случись этого, не совершил бы он свои тринадцать подвигов, давших
ему бессмертие.
- Двенадцать, - робко поправил я.
Слепец не обернулся в мою сторону. Вдохновенно глядя поверх голов
прохожих, словно видя вездесущий в Афинах Акрополь, твердо сказал:
- Для людей двенадцать. Для богов Олимпа тринадцать. Об этом мало кто
знает. Это результат моих исканий. Я был и археологом, и собирателем
народных сказаний. А вот теперь губки...
- Если вы позволите, мы купим у вас по губке. Я хотел сказать, по две
губки, - заверил художник.
Мы с поэтом кивнули.

- Признателен вам, господа. Я подарю вам их в память о тринадцатом
подвиге Геракла.
И слепец заговорил чуть нараспев, словно аэд древности, аккомпанируя
себе на струнах невидимой кифары. Иногда он переходил на гекзаметр
древнегреческого стиха, а потом, как бы спохватываясь, продолжал мерное
повествование по-русски.
Мы слушали как завороженные.
- Когда Геракл победно возвращался из своего последнего похода, жена
его Даянира, мучимая ревностью, стараясь сохранить путем волшебства любовь
мужа, послала ему великолепный плащ. Она пропитала его кровью кентавра
Несса, пытавшегося когда-то ее похитить и сраженного стрелой Геракла.
Коварный кентавр, стремясь из царства Аида отомстить Гераклу, сумел
уговорить доверчивую женщину взять его кровь, которая якобы вернет ей
любовь мужа, если пропитать ею его одежду. На самом же деле кровь эта была
отравлена ядом Лейнерской гидры, уничтоженной Гераклом во время второго
его подвига. Этот яд, которым Геракл придумал смазывать наконечники своих
стрел, сделал кровь кентавра смертельной. И Геракл стал жертвой коварства
мстящей ему тени. В великих мучениях вернулся он домой, где его несчастная
жена, узнав о своем невольном преступлении, покончила с собой. Желая
избежать дальнейших мук, Геракл потребовал от соратников положить себя на
костер и поджечь его.
И воспылал костер на высокой горе Оэте, взметнулось его пламя, но еще
ярче засверкали молнии Зевса, призывающего к себе любимого сына. Громы
прокатились по небу. На золотой колеснице пронеслась к костру
Афина-Паллада и понесла Геракла, прикрытого лишь шкурой когда-то убитого
им во время первого подвига Немейского льва. А нарядный плащ его,
пропитанный смесью яда гидры и кровью лукавого кентавра, продолжал гореть.
И поднялся от него ядовитый столб черного дыма ненависти и коварства,
преградив путь золотой колеснице. То богиня Гера, преследовавшая героя всю
его жизнь за то, что он был зачат Зевсом с земной женщиной, и теперь
поставила перед ним преграду на пути к вершине светлого Олимпа. Да, герой,
очистивший Землю от чудовищ и зла, заслужил обещанное ему бессмертие, но
Зевс забыл сказать, где проведет он это бессмертие: на светлом Олимпе
среди богов или в скорбном царстве Аида, служа там мрачному брату Зевса
среди стонов и мучений теней усопших. И настояла Гера устроить Гераклу
последнее испытание, потребовать с него еще один подвиг - сразиться в
божественной игре с самим "Корченным" Тартаром, вызванным для этого из
бездны тьмы. Там, за медными воротами, содержал он неугодных Зевсу
титанов, похищая из царства Аида попавших туда прославленных земных
мудрецов, которых зловещий Тартар сперва обучал божественной игре, а
потом, победив, ибо искусен был в ней, всячески издевался над ними,
ввергая в конце концов в свою бездну мрака. Он, Тартар, породивший
чудовище Тифона и адских многоголовых псов, не знал лучшей радости, чем торжествовать над кем-нибудь победу в божественной игре. Сам Тартар был порождением бога Обмана и богини Измены.
Он исходил злобой на всех, корчась от безысходного гнева и неприязни.
Такого противника предстояло Гераклу сокрушить, ничья означала для него
поражение, иначе не было ему пути на светлый Олимп.
Олимпийские боги очень любили божественную игру и чтили богиню Каиссу
за ее способность воспитывать игрой волю, отвагу, твердость духа и
способность расчетливо находить жизненно важные решения.
Корченный Тартар знал, что освобожденный Гераклом Прометей обучил
своего спасителя искусству божественной игры, и даже сам хитроумный
Одиссей на обратном пути из Колхиды, научившись играть, нередко проигрывал
Гераклу. Но злобный Тартар не боялся никого.
Поединок должен был состояться у подножья Олимпа, там, где каждые
четыре года проводились игры атлетов. Но никто из смертных не должен был
быть свидетелем этой битвы богов (Геракл уже стал равным им!). Боги же
Олимпа сошли с его вершины, чтобы насладиться поединком, ибо нет большей
радости, чем видеть борьбу умов.
Сам Зевс явился со своей супругой Герой и даже поспорил с ней об
заклад, ставя на Геракла, а она на Тартара. Закладом были сокровища пещер
далекого Востока, откуда прибыла богиня Каисса, назначенная теперь Зевсом
бесстрастным судьей этого поединка. В помощь к ней пришла богиня Фемида,
сменившая свои весы правосудия на сосуд, из которого она должна была
наливать через узкое горлышко воду - попеременно в чашу того из
противников, кто обдумывал свои действия. И горе тому, чья чаша
переполнится раньше, чем кончится бой, он будет считаться поверженным.
Остальные боги разместились вокруг игрового поля, расчерченного на
разноцветные клетки, на которых по краям стояли в два ряда фигуры из
белого и черного мрамора. Фигуры по указанию сражающихся должны были
переносить с клетки на клетку карлики-керкопы.
Чтобы смертные не приблизились к сонму богов, любующихся схваткой,
Зевс-"собиратель туч" нагнал их столько, что почернело небо, и сверкающие
молнии не только освещали игровое поле, но смертельно пугали всех
окрестных жителей, которые не смели показаться из жилищ.

И под грозовые раскаты начался бой.
Тартар, царь мрака, огромный, хромой, весь перекошенный набок, взял
себе черные фигуры. Геракл распоряжался светлыми.
Противники смотрели на игровое поле со стороны, обмениваясь колкими
словами, и для очередного хода подходили к богиням. Фемида, услышав
распоряжение о сделанном ходе, тотчас начинала наполнять чашу другого
противника, а Каисса передавала приказ карликам-керкопам передвинуть
нужную фигуру на указанную клетку.
Корченный насмехался над своим противником, который, "видно, не привык
упражняться в игре ума". "Здесь мало подставить свои плечи под небесный
свод вместо титана Атланта, мало оторвать от земли титана Антея, который
набирался от нее сил". "Не пригодятся в игре ума отравленные Гераклом
стрелы, одной из которых в конечном счете он глупо отравил самого себя!"
"И не поможет здесь навозная выдумка "промыть Авгиевы конюшни повернутой в
них рекой". "И уж совсем ни к чему верный глаз стрелка или разрубающий
скалы удар меча!" "Думать надо уметь, думать! Головой играть, а не
мускулами!"
Так издевался Тартар над Гераклом, стараясь унизить и запугать своего
врага.
Конечно, Тартар был искусен в божественной игре. Но ему хотелось не
только выиграть сражение, но еще и унизить Геракла подобно царице Ливии
Омфале, которой герой во искупление минутной вспышки гнева добровольно
продал себя в рабство на три года. Вздорная женщина старалась вволю
насладиться за этот срок, глумясь над сильнейшим из сильнейших. Она
унизительно наряжала его в женские платья, заставляла ткать и прясть, но
так и не смогла сломить терпение и выдержку героя.
Но здесь перед лицом всех богов обидные выкрики Корченного Тартара
достигли цели, лишив Геракла спокойствия и ясности мысли. Слишком он был
вспыльчив и горяч.
Неоправданная поспешность Геракла позволила Тартару, даже не вводя в
бой всех своих сил, добиться значительного материального преимущества.
Богиня Гера сказала эгидодержавному супругу:
- Смотри, Зевс, твой сын потерял тяжелую колесницу. Любой оракул
предречет теперь ему поражение.
Ничего не ответил Зевс, свел только грозно брови, и еще пуще засверкали
молнии из сгустившихся туч.
А Корченный Тартар кричал:
- Смотри, герой, носивший бабьи платья, это не просто сгущаются тучи
над тобой, это растет моя черная рать!
Смолчал Геракл, только глубокие морщины прорезали его лоб.
- Я заставлю тебя плясать в моей бездне! И загоню тебя туда еще на
игровом поле! - грозил Корченный, приплясывая и припадая на одну ногу.
Искусными ходами вынудил он царя беломраморных фигур перейти все
игровое поле и вступить в "край мрака", где в начале игры построена была
черная рать.
Вздохи прокатились по подножью Олимпа. Переживали боги. Многие любили
Геракла, но коль скоро дело доходит до заклада, приходится считаться с
мрачной силой Корченного, который перешел на самые отвратительные
оскорбления противника:
- Не сын ты Зевса, а помет анатолийского раба, прельстившего твою мать
Алкмену. Анатолиец ты!
Вскипел Геракл, схватил рукой камень, чтобы бросить им в оскорбителя,
но оплавился камень в его ладони, словно был он осколком прозрачной глыбы,
встречающейся под белой шапкой высоко в горах за Колхидой или в царстве
великанов на далеком Севере.
Рассыпался в горячей руке оплавленный камень, и вспомнил Геракл, что
бьется с богом Мрака, с сыном Обмана и Измены бьется на игровом поле. И
сдержался он, сказав, как когда-то так же оскорблявшему его великану:
- Пусть на словах ты победишь. Посмотрим, кто победит на деле.
Восхитилась богиня Каисса Гераклом, не выдержало женское сердце
бесстрастной богини. Воспользовавшись тем, что Корченный продолжал кричать
обидные для Геракла слова, обращаясь к наблюдавшим за игрой богам, она
шепнула Гераклу:
- Герой, я не могу как судья подсказать тебе план борьбы, но как богиня
божественной игры я вижу, что хоть и меньше у тебя светлых сил, чем сил
мрака, все же ты можешь одолеть их, если совершишь свой тринадцатый подвиг
на тринадцатом ходу...
Геракл гордо прервал ее:
- Я сражаюсь один на один.
- Да, один ты и одолеешь врага, если рискнешь после пяти ходов остаться
на игровом поле один против всей черной рати, если отважишься принести в
жертву богине Победы всех беломраморных воинов, чтобы один лишь светлый
царь со стрелами выстоял против сонма врагов семь ходов и еще один ход, не
защищаясь, а нападая.
- Семь ходов и еще один одному против всех? - отозвался Геракл. - Но
так даже в бою не бывает!

- Это не просто бой, это твоя жизнь на Олимпе, это бессмертие! Я
сказала тебе, что ты можешь сделать за тринадцать ходов, но не сказала как.
И тем не преступила клятвы судьи.
И она отошла к богине Фемиде, лившей воду в чашу задумавшегося Геракла,
который смотрел на игровое поле, заполненное беломраморными и
смольно-черными фигурами. Он думал, а струйка воды из узкого горлышка
кувшина Фемиды грозила переполнить его чашу.
"Богиня Каисса все видит на игровом поле, но как увидеть смертному на
пороге бессмертия то, что доступно ей?"
Так думал Геракл, пока яркой молнией не озарился его ум.
Когда герой сделал свой ход, боги ахнули. Бог сна Гипнос даже вскочил с
каменной скамьи, ибо такого не увидишь в во сне!
Ворвавшийся в стан светлых герой черных фигур уже уничтожил тяжелые
беломраморные колесницы, копьеносца и грозил убить кентавра. Но Геракл не
только оставил того на погибель, а бросил и второго своего кентавра в
самую гущу вражеских сил.
Однако хитрый Тартар разгадал уготовленную ему западню и вместо того,
чтобы сразить ворвавшегося в его лагерь кентавра, уничтожил другого,
которого загнал перед тем в безысходность.
Геракл же, осененный открывшимся ему планом, на этот раз поставил
следующим ходом под удар своего копьеносца, дерзко грозя копьем царю
Корченного Тартара, который сам же ограничил свободу его действий,
допустил к нему в лагерь царя беломраморных. К тому же и жадно сберегаемые
Корченным в резерве огромные силы черных тоже стесняли их царя.
Наглого копьеносца, конечно, можно было сразить, и Корченный, не
задумываясь, сделал это.
Тогда Геракл нацелил одну из оставшихся у светлого царя стрел прямо в
грудь черному царю. Пришлось Корченному бросить на помощь ему героя
черных, который прикрыл бы своей силой черного царя.
И тут Геракл обрушил на противника столь свойственные ему при
совершении подвигов удары, каждый из которых дорого стоил ему. Сначала в
жертву богине Нике принесен был кентавр, еще глубже врезавшийся в толпу
врагов, затем пал там и сам герой светлых, оставив белого царя одного в
поле.
Некому было теперь его защищать.
Но по воле Геракла он не защищался, а нападал, используя оставшиеся в
его колчане стрелы. И ход за ходом, а было их семь и еще один, Геракл так
сжал вражескую рать, словно заползшую в его колыбель змею, или как бы
придавил к земле адского пса Кербера, или Критского быка, или Немейского
льва, шкура которого украшала теперь его могучий торс.
Корченный смолк. Он уже не выкрикивал оскорблений Гераклу, а хрипло
отсчитывал ходы, не отходя от своей переполнявшейся водой времени чаши.
Семь ходов и еще один, как предрекла богиня, понадобились Гераклу,
чтобы бросить на колени врага, сделать неизбежным появление на поле
беломраморных воинов, в которых волшебно превращались достигшие края поля
стрелы.
Богиня Победы Ника опустилась на игровое поле и коснулась великого
героя своим крылом.
Боги расплачивались друг с другом оговоренными закладами.
Зевс сказал Гере:
- Нет, не бесценные сокровища далеких пещер передашь ты мне. Раз ты
проиграла, то должна отказаться от своей ненависти к Гераклу, который
совершил свой тринадцатый подвиг и взойдет теперь на кручи Олимпа.
Гера поникла головой:
- Хорошо, Зевс, считай, что твой сын Геракл, став бессмертным на
Олимпе, выиграл в своем тринадцатом поединке и мою любовь, которая,
клянусь богиней Правды и врагов Обмана, будет так же глубока, как и былая
моя ненависть, сопровождавшая всю его жизнь на Земле. И мы дадим ему в
жены богиню.
- Каиссу, - решил Зевс.
Боги встали.
Корченный Тартар шумел:
- Я требую переиграть! - вопил он. - Богиня Каисса постыдно шепталась с
Гераклом, а продавшийся им бог Гипнос сидел на четвертой скамье и смотрел
на меня, навевая сон. Я проспал последние ходы, и только потому Гераклу
удалось довести до конца свой нелепый и ложный план.
Но богиня Фемида, за которой было последнее слово, объявила претензии
Корченного Тартара презренными.
Богиня же Каисса, передвигая с помощью карликов-керкопов беломраморные
и смолисто-черные фигуры, показала всем, что, как бы ни играл Тартар,
победа Геракла была неизбежной.
Слепой старец кончил свой певучий рассказ о последнем подвиге Геракла.
Он сидел спокойный, величавый, и пальцы его шевелились, словно перебирали
струны невидимой кифары.
- Неужели это были шахматы? - спросил я.

- Я не играю в них, - вздохнул старик. - Я только передал ход игры, как
рассказывали прадеды, а им их прадеды. Это такое же повествование, как
путешествие Одиссея или осада Трои.
- Трою раскопали, пользуясь указаниями поэмы Гомера, - заметил художник.
- Да. Шлиман! - кивнул слепец. - Может быть, и сейчас найдется
кто-нибудь, кто по моему рассказу раскопает "игровую Трою", разгадает, что
произошло на игровом поле богов у подножья Олимпа.
Мы расстались с нашим удивительным продавцом губок.
Подаренная им губка вот уже двадцать лет лежит у меня на столе,
напоминая о встрече с "ожившим Гомером", лежит укором мне, поэту шахмат,
все еще не расшифровавшему игры, в которой ее богиня Каисса не устояла
перед обаянием героя.
Понадобились два десятилетия, чтобы я все-таки откопал "шахматную
Трою", чтобы мог теперь предложить вниманию читателей свой вариант того,
что произошло на игровом поле под Олимпом после слов Каиссы.
Вот какая позиция могла сложиться в шахматах (если это были шахматы!) в
результате самонадеянной игры Корченного Тартара и неискушенного Геракла,
у которого все же нашлось достаточно воли и ума, чтобы разгадать скрытый
путь к выигрышу.
CHESS149.GIF
В этой позиции белые могут выиграть единственным этюдным путем,
описанным в мифе о Геракле (149).
Первым ходом они жертвуют коня (кентавра), вторгаясь в стан черных.
1. Ке6!
CHESS150.GIF
Но черные разгадывают ловушку, связанную со взятием этого коня: 1... de
2.d6 - и атака белых неотразима: 2... Фd4 З.Ф:е6 Фd5 4.d7 и выигрывают.
Или: 2... ed З.Ф:е6+Се7 4.dc Kpf8 5.de+ K:e7 6. Ф:f6+ Kpg8 7.K:h6, и мат
(150).
Потому-то черные и взяли другого коня, не видя непосредственной угрозы
и увеличивая материальное преимущество.
Но теперь их ошеломляет новый удар слона (копьеносца), грозящего
непосредственно черному королю:
1.. .Ф:g4 2.C:c6!
Слона приходится брать, ибо отход короля 2...Kpf7 ведет к разгрому
черных - 3.d6, и уже не спастись. Попытка же ввести в бой ферзя обречена -
2...Ф:f5 3.Cd7+Kpf7 4.Kd8+ - и выигрыш белых! Если же 2...Ф:h5, то 3.C:d7+
Kpf7 4.d6, то черные или теряют ферзя, или получают мат ферзем на f7. Но
чем взять дерзкого слона? Если конем 2...К:с6, то последует 3.dc dc 4.К:
d8 Фс4 5. Ф : с4 bс 6.е6 с выигрышем или 4...Фg7 5. Фе6, и мат
следующим ходом.
Безопаснее взять слона пешкой:
2...dc.
Но теперь освободился путь для броска белой пешки с серьезной угрозой
черному королю:
3.d6.
CHESS151.GIF
Взятие этой пешки развязывает неотразимую атаку белых:
CHESS152.GIF
3...ed (151) 4.cd С : d6 5.ed Фg3 6.Kf4 (152) Ф:f4 7.Фе6+ Kpf8 8.КрЬ7,
и у черных нет защиты. Если 8...Фе5, то 9. d7 Ф:е6 10. fe Kpe7 11. Крс7 и выигрывают.
Вот почему Корченный Тартар вынужден был вмешательством ферзя отвести
удар белой пешки (стрелы) с поля g7.
3.Фd1.
Но белые планомерно освобождают диагональ для действия своего ферзя,
чтобы провести комбинацию "удушения" черных.
Ферзь уже не контролирует поле g7, и Геракл может пожертвовать сначала
на g7 коня, а потом на f7 ферзя (героя).
4.Kg7+ C:g7 5.Ф17+ Kp:f7.
Итак, король белых остался один на доске против черного воинства:
короля, ферзя, ладьи, слона и двух коней! По рассказу слепого грека, царю
светлых предстоит целых семь ходов и один ход быть в поле одному,
вооруженному лишь "стрелами" (пешками), и не только выстоять, но и
победить противника! (152)
6. е6+ Kpf8 7.d7 - вот он, смертельный зажим!
Тартар делает попытку вырваться хотя бы конем. Но у Геракла мертвая
хватка, которую не раз познавали враги:
7...b4 8.a4.

Тартар лукав и пытается оплести противника коварной сетью.
8...b3!
Никак нельзя сейчас 9.d8Ф? Ф:d8 10.Kp:d8 bc, и Геракл повержен! Но сила
Великого Героя не только в гневном напоре, но и в ледяном спокойствии:
9.cb КЬ5+.
Тартар отдает своего коня, идя на все!
CHESS153.GIF
10.аЬ сЬ 11. d8Ф+ Ф:d8+ 12.Kp:d8 b4! (153)
Вот каково дно черного замысла! Сыграй здесь Геракл торжествующе 9.с6?,
и черным пат - ничья, закрывающая Герою путь на светлый Олимп!
Однако Геракл настороже и не оставляет врагу никаких шансов. Своим
тринадцатым ходом он завершает свой тринадцатый подвиг.
13.Крс7!
Черный король распатован, и белая пешка неизбежно пройдет на край
доски, матуя черного короля.
Вот здесь богиня Победы Нике, очевидно, и опустилась на игровое поле,
коснувшись крылом Геракла.
Корченный Тартар скандалил, пытаясь доказать, что план Геракла был
ложным и опровержению помешал бог Гипнос, усыпивший бдительность
Корченного Тартара.
Тогда богиня Каисса показала, что, если бы Корченный Тартар на восьмом
ходу играл бы иначе, это не помогло бы ему:
CHESS154.GIF
8...Ф:Ь5 (154) 9.d8Ф+ Фе8 10.h5!
Но, конечно, не 10.Ф:е8, как показывал Корченный, после чего ему
хотелось провести 10...Кр:е8 11. h5 Cf8! 12.Kpb7 Kpd8 13. Кр:а7 Крс7 - и
ничья! При внимательной же игре будет совсем не так!
10...КЬ5+ 11.аЬ ЬЗ 12.cb cb 13.Ф:е8+, и снова выигрыш на тринадцатом
ходу!
Поскольку мне после двадцатилетних усилий удалось воспроизвести на
шахматной доске "шахматную Трою", описанную "Гомером XX века" битву богов
на склоне Олимпа, во мне утвердилось убеждение, что шахматная игра,
завезенная с Востока, была известна и древним грекам, найдя даже свое
отражение в одном из мифов. И возможно, что старинные ограничения действий
фигур были последующими искажениями ее первоначальных "божественных"
правил, восстановленных ныне полностью.
Пусть это лишь гипотеза, но, может быть, она придется кому-нибудь по
сердцу!
Александр Петрович Казанцев
ДАР КАИССЫ
2-е издание, дополненное
Заведующий редакцией В.И.ЧЕПИЖНЫЙ
Редактор Ф.М.MAЛKИН
Художник Ю.Г.МАКАРОВ
Художественный редактор В.А.ЖИГАРЕВ
Технический редактор Т.Ф.ЕВСЕНИНА
Корректор Р. Б. ШУПИКОВА
ИБ № 1476. Сдано в набор 06.01.83. Подписано к печати 07.07.83. А 0972 9.
Формат 60х90
Усл. печ. л. 17,00. Тираж 100000 экз. Цена 1 р. 30 к.
Ордена "Знак Почета" издательство "Физкультура и спорт" Государственного
комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 101421.
Москва, Каляевская ул., 27.
Ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового Красного Знамени Первая
Образцовая типография имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома при
Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной
торговли. Москва, М-54, Валовая, 28.

Закладка в соц.сетях