Жанр: Научная фантастика
Пылающий остров
...щал тебе более драгоценный подарок, чем тот, что ты получишь от
нотариуса.
- Раз европеец дает, значит, хочет получить, - ответил фокусник,
вернувшись к созерцанию дымных спиралей; он говорил монотонно, словно
мурлыкал песню. - Люди его расы продают и покупают; они покинули свою
родину, чтобы торговать в чужих краях; они не делают напрасных подарков. Кто
знает, чего потребует европеец от Харруша?
- Кое-каких сведений о докторе Базилиусе.
- Доктор Базилиус - великий дух, он носится в пространстве, а мы
ползаем по земле. У него в руках ключи к сердцам, он даст Харрушу тот, что
отворяет сердце белой женщины, в чьих волосах сверкают золотые лучи солнца,
а глаза синее синих цветов мантеги.
- Что он хочет этим сказать, черт возьми? - воскликнул Эусеб, которому
на мысль немедленно пришла Эстер, и он решил, что Харруш описывает его
жену. - Этот проклятый дал тебе такое обещание? Значит, он жив, гнусный
Базилиус и пристань Чиливунга не приснилась мне? Говори, Харруш, говори! -
просил он, взяв безвольные руки фокусника в свои. - Что бы он ни пообещал
тебе, если только ты захочешь помочь мне, - ты, кто, по твоим словам проник
в тайну загадочного мира духов, - я дам тебе золото, много золота, как
только ты решишься заговорить.
Харруш сделал над собой усилие, стараясь справиться с оцепенением, все
сильнее охватывавшим его и оставлявшим ему лишь способность следить за
полетом легких призраков, вызванных его воображением.
Он пристально посмотрел на Эусеба и пробормотал:
- Силен только тот, кто не доверяет другим и самому себе.
- Я понимаю тебя, Харруш, ты хочешь сказать, что напрасно я последовал
за этим безумным Маесом.
- Зеленые листья сменяются желтыми, потом ветер уносит их и гонит
вдоль дорог. Можно ли назвать мудрым того, кто клянется сохранить весенний
наряд в сезон дождей, остаться на любимом стебельке, несмотря на зимние
бури?
- Да, ты осуждаешь мою веру в неизменность моей любви.
- Позолотив равнины земли и моря, оплодотворив поля и обласкав своими
лучами цветы и плоды, солнце ложится в свою туманную постель, и ночь
приходит ему на смену. Назовут ли мудрым того, кто восстанет против ужаса
тьмы и захочет увидеть день раньше того часа, в который хозяин мира назначил
свету вернуться?
- Я должен был смириться с разлукой, которой требовало Небо, помня о
том, что она не вечна и наступит день, когда я найду в лучшем мире ту, кого
Господь на время отнял у меня.
- Бохун-упас приносит смерть, - продолжал фокусник. - Разве мудрый
уснет спокойно в его смертоносной тени, видя лишь золотые плоды среди
листьев?
- Теперь я перестал понимать тебя, Харруш. Хочешь ли ты сказать, что
напрасно я оставил себе полученное от этого негодяя богатство? Перестань
говорить притчами, Харруш, умоляю, объясни мне твои слова.
- Харруш сказал все что мог, - возразил фокусник; оцепенение его
заметно усиливалось, и он впадал в экстатический сон под действием опиумного
препарата.
- Нет, ты будешь говорить, ты должен! - кричал Эусеб, яростно
встряхивая огнепоклонника. - Ну, Харруш, не бросай дело на половине, помоги
мне расстроить козни этого демона!
Старания Эусеба и его настойчивость оказалась тщетными: рука Харруша
разжалась, трубка упала на землю и разлетелась на множество кусков, а сам он
опустился на циновку и остался лежать, словно лишился чувств; лишь глаза его
оставались открытыми и, отражая все, что испытывала в те минуты его душа,
свидетельствовали о жизни.
Эусеб ван ден Беек выпрямился и, к своему большому удивлению, заметил,
что комната, сотрапезники, танцовщицы - все завертелось вокруг него.
Состав, наполняющий трубку фокусника, имел настоль-
ко сильное действие, что голландец, лишь вдохнувший его испарения,
ощутил это действие на себе.
У него так сильно кружилась голова, что он решил выйти из павильона,
надеясь подышать свежим воздухом.
Но, пытаясь подняться, он почувствовал, будто свинцовая рука давит ему
на плечо и заставляет вновь опуститься на стул.
Он подумал, что прохлада воды поможет ему привести свои чувства в
равновесие. Эусеб схватил стакан, но графин танцевал перед ним такую легкую
и стремительную сарабанду, что никак не удавалось поймать его за горлышко;
каждый раз, как он протягивал руку, графин подпрыгивал и ускользал от него.
Один из яванских слуг Цермая пришел к нему на помощь и наполнил его
стакан.
Как только Эусеб его осушил, туман в его мозгу рассеялся; ему
показалось, что опьянение имеет очертания: он видел, как оно тихо
приоткрывает его черепную коробку и выскальзывает наружу; на мгновение он
испытал наслаждение, почувствовал блаженство.
Но глаза его сами собой вернулись к зрелищу, столь отвратительному для
его ума и сердца, - к тому, что происходило на эстраде.
Подходила к концу пантомима джиннов.
Вдруг позади Эусеба раздался глухой, гортанный, словно сдавленный крик.
Обернувшись, он взглянул на Харруша.
Как и за несколько мгновений до того, глаза фокусника жили, но они
утратили исступленное и радостное выражение; обезумев от ужаса, он уставился
на эстраду.
Эусеб проследил за направлением его взгляда и увидел трех или четырех
отвратительных гадов - выбравшись из корзины, они ползали среди танцовщиц.
Он увидел, как белая рангуна, выполняя одно из движений, наступила
ногой на огромную очковую змею, и та, подняв голову, раздуваясь от ярости,
бросилась на танцовщицу.
Девушка смертельно побледнела и осела на пол, как будто яд, которым ей
угрожала змея, уже тек в ее жилах.
Артисты, музыканты и гости устремились к дверям, крича от страха, и
разбежались кто куда; в зале остались лишь бесчувственная танцовщица,
лежащий на циновке Харруш и Эусеб.
Эусеб вскочил на эстраду, схватил змею, обвившуюся вокруг руки девушки,
раскрутил ее в воздухе, словно пращу, так энергично, что она не успела
свернуться и ужалить его, а затем разбил ей голову о стену.
Танцовщица молча показала пальцем на небольшую рану, видневшуюся у нее
на плече.
В глазах Эусеба танцовщица приняла облик Эстер - ее лицо, ее стан.
Ему показалось, что Эстер лежит почти умирающая у него на руках.
- Ты не умрешь, - поддавшись галлюцинации, произнес он. - Я не хочу
видеть, как ты умираешь. Потому что люблю тебя, Эс...
Он не договорил.
Его прервал отрывистый смех, раздавшийся в другом конце комнаты.
XVI
МАЛАЕЦ НУНГАЛ
Система управления огромными владениями голландцев - одна из самых
простых и вместе с тем хитроумных.
Губернаторы сохранили или восстановили в главных точках острова власть
яванских господ, правивших некогда при туземных государях.
Эти правители по праву рождения или по своему положению с незапамятных
времен имеют огромное влияние на крестьян, но в обмен на горстку золота они
предоставили всю власть в распоряжение завоевателей и сделались послушным
орудием в их руках.
Сегодня в их обязанности входит передавать приказы колониальных властей
и следить за их исполнением, распределять среди земледельцев натуральные
налоги, с помощью которых Ява превратилась в огромную ферму, работающую на
голландцев, - система, достойная Макиавелли, позволяющая спрятаться той
руке, что выжимает, и избегнуть последствий непосредственного
соприкосновения с порабощенным народом.
Предки Цермая со времени завоевания острова правили провинцией Бантам.
Его отец сумел своей преданностью в эпоху великого кризиса 1811 года
завоевать полное доверие голландцев, и они осыпали его почестями и
богатствами.
Раджа Адифрати, утра-натта-сусухунан, верховный правитель деревень
провинции Бантам, совершил путешествие в Голландию и был представлен королю
Вильгельму. Он вернулся исполненным глубокого восхищения европейской
промышленностью и цивилизацией.
[Image035]
Хоть яванцы и сделались мусульманами еще в XIV веке, они вовсе не
разделяют исключительного и ревнивого фанатизма, отличающего приверженцев
ислама, так что правителю Бантама не пришлось бороться ни с отвращением, ни
с предрассудками, чтобы доверить христианину воспитание своего единственного
сына.
Это был известный в Батавии врач, тот самый, кого мы видели в начале
этой истории играющим в ней столь важную роль.
К несчастью, то ли выбор отца оказался неудачным, то ли ученик был
наделен глубоко порочными влечениями, но бедный правитель Бантама перед
смертью с отчаянием увидел, что сын обманул все возложенные на него надежды.
Самым явным результатом европейского воспитания Цермая был тот, что к
порокам его расы прибавились новые - те, что являются уделом развитых
культур, старых обществ с разложившейся нравственностью.
Злобный, завистливый, очень скрытный, суеверный и доверчивый, как все
туземцы, он был к тому же распутным и жаждал денег и власти, как голландские
колонисты; ради удовлетворения своих страстей он не остановился бы и перед
преступлением.
Выйдя из рук гувернера, Цермай через несколько месяцев потерял отца,
унаследовав его положение и звания. Первой его заботой было призвать к себе
человека, поощрявшего его дурные склонности, вместо того чтобы бороться с
ними, и поселить его в своем дворце в качестве советника.
У Цермая была многочисленная свита, великолепные экипажи, роскошные
дворцы; во всей провинции Бантам и до самого Бейтензорга только и говорили,
что об огромном кордебалете из лучших бедайя, который он содержал.
И все-таки, какими бы большими ни были доходы молодого принца, их не
хватало на оплату его бесконечных пышных развлечений и сменяющих одна другую
прихотей. Чтобы удовлетворить эти потребности, он прибегал к бесчисленным
поборам; ради того, чтобы наполнить свои сундуки, он разорял крестьян;
множество жалоб на него стекалось к правительству; но в память о его отце к
нему относились так снисходительно, что колониальный совет на все закрывал
глаза.
Осмелев от безнаказанности, подталкиваемый советами бывшего
воспитателя, Цермай, не довольствуясь тем, что обобрал тех, на кого его отец
смотрел как на своих детей, попытался обмануть доверие голландцев и
присвоить часть налогов, которые собирал для казны.
Здесь правительство сделалось безжалостным, и за этим новым
преступлением принца последовало отрешение его от должности. Советнику
Цермая, сильно скомпрометированному, угрожали преследования, и он избежал
конфискации значительного состояния, которое собрал на службе у юного
правителя Бантама, частью занимаясь контрабандной торговлей с пиратами
острова Борнео, лишь потому, что умер как раз в тот момент, когда обсуждался
вопрос о суровом наказании.
Все еще испытывая признательность за услуги, оказанные колонии отцом
принца, генерал-губернатор острова Ява не захотел, чтобы сын совершенно
нищим расстался с верховной властью, переходившей в его семье по наследству,
и постановил, что назначенный им преемник должен выплачивать принцу солидное
[Image036]
XVII
ПРИПИСКА ДОКТОРА БАЗИЛИУСА
Солнце уже давно поднялось, когда на следующий день после ужина в
Меестер Корнелисе Эусеб ван ден Беек вернулся на Вельтевреде.
Что бы ни говорил нотариус Маес о постыдности такого способа
передвижения, но Эусеб пешком проделал несколько километров, отделявших его
от города.
Слуга, отворивший ему дверь особняка, попятился в страхе: такое бледное
и потрясенное лицо было у хозяина. Он спросил Эусеба, что с ним. Тот, не
отвечая, направился к своему кабинету и, едва войдя в него, собрался там
запереться.
- Но разве господин не хочет видеть госпожу? - мягко придержав дверь,
спросил слуга.
- Не твое дело! - в ярости воскликнул Эусеб. - И кто дал тебе право
обсуждать мои действия?
- Дело в том, что госпожа уже много раз спрашивала о господине.
- Хорошо, хорошо, позже!
Слуга продолжал стоять у двери, изумленно глядя на хозяина.
- Чего ты ждешь? - в бешенстве закричал Эусеб.
- Чтобы господин дал мне адрес врача, которого надо привести к
госпоже; нам трудно выбрать его, но господин, раз он племянник покойного
доктора Базилиуса, должен знать их.
Эусеб, в оцепенении выслушавший первые слова, внезапно очнулся и,
схватив слугу за воротник, заорал:
- Никогда не смей произносить при мне этого гнусного имени, если не
хочешь, чтобы тебя немедленно выгнали!
Затем, после паузы, во время которой, казалось, он должен был
задохнуться, Эусеб продолжил:
- Что ты имел в виду, спросив о враче? Говори! Госпожа больна?
Эусеб произнес последние слова резко, что было совсем не в его
привычках, особенно, когда речь шла о его жене.
Если имя Базилиуса напоминало о печальных событиях прошлого и страхе
перед будущим, то имя Эстер связывалось для него лишь с долгом.
Значит, его совесть была не вполне чиста, раз мысль об этом долге
вызывала раскаяние?
- Сударь, - лепетал совершенно растерявшийся слуга, - дело в том, что
это, наверное, произойдет сегодня.
Эти слова развеяли все мысли, заставлявшие Эусеба
опасаться встречи с женой; он бросился по лестнице, вбежал в спальню
Эстер и нашел жену в постели, улыбающуюся, несмотря на страдания.
- Спасибо, друг мой! - воскликнула молодая женщина, раскрывая мужу
объятия. - Спасибо тебе! Я бы так расстроилась, если бы первый взгляд твоего
ребенка был обращен не к тебе.
Эусеб, позабыв обо всем, осыпал жену нежнейшими поцелуями.
Любовно поговорив несколько минута о ребенке, который вскоре должен был
родиться, Эстер сказала мужу:
- Как поздно ты вернулся! Это первый раз, Эусеб, когда ты всю ночь
провел вдали от меня.
Эусеб, до этого бледный, сделался багровым; он опустил глаза под
спокойным и ясным взглядом жены.
- Этот гадкий господин Маес насильно утащил тебя с собой, - продолжала
она. - Но я не сержусь на него, потому что сама просила его об этом.
- Ты, Эстер! Это ты просила нотариуса повести меня туда, где мы были?
- Конечно; я надеялась, что веселость этого толстяка сообщится тебе,
его распорядок дня прогонит с твоего лба заботы и ты поймешь наконец:
заполненный делами день должен завершаться удовольствиями.
- Эстер! - ответил Эусеб. - Ты совершила большую ошибку! Дай Бог,
чтобы тебе не пришлось когда-нибудь сожалеть о ней!
- Ах, Боже мой, ты пугаешь меня! Что случилось? Но, в самом деле,
радость оттого, что вновь тебя вижу, помешала мне заметить, как ты бледен, в
каком беспорядке твоя одежда. Говори, говори, мой Эусеб! Я так люблю тебя,
что не стану ревновать, лишь бы ты был счастлив.
Эусеб отступил перед откровенностью признания.
Ложь, к которой ему предстояло прибегнуть, усилила его недовольство
собой.
Он не мог излить это недовольство, не выдав себя, и обрушился на Эстер:
- Вот они, женщины! - вспылил он. - Ничего не замечают, кроме своей
любви, и во всем видят для нее угрозу!
- Эусеб, ты никогда так не говорил со мной! - воскликнула Эстер.
- Зачем произносить слово "ревность", такое смешное, по-моему, и
глупое?
- Но, друг мой, я, напротив, уверяла тебя, что не ревнива.
- Ну да! Это только предлог, чтобы заговорить о ревности.
- В самом деле, друг мой, я не узнаю тебя, и, если бы всецело не
доверяла тебе, твои речи, к каким я совершенно не привыкла, могли бы вызвать
у меня подозрения.
- Какие подозрения? Я требую, чтобы ты объяснила мне! - вне себя
кричал Эусеб. - Разве то, что я провел ночь за делами и что этот мерзкий
Маес втянул меня в невыгодную сделку, дает тебе право надоедать мне твоими
несправедливыми предположениями?
- Да что я такого предполагала, Господи! - спросила несчастная
женщина, и, увидев, что беспокойство ее мужа не уменьшается, а усиливается,
постаралась переменить разговор. - Ну, Эусеб, - продолжала она, пытаясь
улыбнуться сквозь слезы, медленно катившиеся по ее щекам, - ты прекрасно
знаешь, что я полностью, совершенно полагаюсь на твои слова, что верю в
тебя, как веруют в Бога; если ты говоришь: "Я сделал то-то, был там-то" - я
всегда считаю, что так оно и есть, клянусь ребенком, который заново свяжет
нас. Никогда мне и в голову не приходила мысль сомневаться в правдивости
того, что ты говорил мне. Ну, Эусеб, прости, если я чем-то обидела тебя! -
закончила Эстер, подставив мужу белый чистый лоб, увенчанный белокурыми
волосами, которые шелковистыми локонами выбивались из-под чепчика.
Эусеб оставался по-прежнему мрачным и надутым.
- Хочешь ли ты, - снова заговорила Эстер, - чтобы я дала тебе новое
доказательство моего к тебе доверия, хочешь ты этого?
- Говори, - ответил молодой человек, взяв жену за руку.
- Ну так вот: несмотря на настояния метра Маеса, я воспротивилась
тому, чтобы он сообщил тебе содержание оскорбительной приписки, которую
сделал наш дядя к своему завещанию.
- Приписка! Приписка в завещании существует! - растерянно воскликнул
Эусеб. - Господи, я в этом хотел усомниться! Раз она существует, значит, то,
что произошло этой ночью, не сон, как я старался в том уверить себя!..
Заклинатель змей, эта странная галлюцинация, когда я видел Эстер умирающей,
рангуна, сны... все это было реальным и Базилиус одержал надо мной первую
победу!
Эусеб кричал в исступлении, и Эстер, воскликнув: "Боже мой, он сошел с
ума!" - уронила бледную головку на подушку.
Вид жены, оказавшейся в опасности, привел Эусеба в чувство; он бросился
к постели Эстер, целовал ее холодные руки, пытался помочь ей и, не преуспев
в этом, позвонил служанкам, тотчас прибежавшим на зов.
За врачом послали, и он явился. В двух словах Эусеб объяснил ему
происшедшее. Доктор объявил, что состояние Эстер весьма тяжелое, что сильное
потрясение, которое она, вероятно, испытала, непременно вызовет кризис, в
результате чего мать или дитя в ее утробе, а возможно, и оба, могут лишиться
жизни.
Стремясь уберечь Эстер от потрясения, которое она непременно испытала
бы, если, придя в себя, увидела бы мужа у своего изголовья, он настоял на
том, чтобы Эусеб позволил ему самому ухаживать за больной.
Эусеб покинул комнату в отчаянии, но черпая силы в самом избытке
скорби.
На пороге его встретил слуга и объявил, что некий господин ожидает его
в кабинете и настойчиво требует встречи.
Вначале Эусеб хотел ответить, что никого не желает видеть; затем,
подумав, что именно дела помогут ему прогнать невыносимую тревогу ожидания,
спустился.
Этим господином оказался наш старый знакомый, нотариус Маес.
Напрасно было искать на лице нотариуса следы вчерашней оргии, так
глубоко отпечатавшейся на чертах Эу-себа.
Метр Маес был розовым, свежим, спокойным и улыбающимся; на нем был
безукоризненной белизны галстук; ни на его черной одежде, ни на лице его ни
одна складка не выдавала его вчерашних вакхических и хореографических
излишеств в Меестер Корнелисе.
Увидев Эусеба, он протянул ему руку, сопроводив этот жест почтительным
приветствием.
Он отделял клиента от соучастника оргий.
- Что вам здесь нужно? - почти угрожающе воскликнул Эусеб. - Разве вам
мало глупостей, какие вы заставили меня совершить этой ночью?
- Я позволю себе заметить моему дорогому господину ван ден Бееку, -
ответил метр Маес любезно и вместе с тем важно, - что я имею честь быть его
нотариусом и явился сюда по его делам, а не по своим. Но если мой клиент
спрашивает моего мнения о том, что он изволил назвать глупостями этой ночи,
признаюсь господину ван ден Бееку: их было много, слишком много!
Произнося эти слова, метр Маес похлопывал ладонью одной руки по
сложенному вчетверо листку гербовой бумаги, который он держал в другой.
- Да, - произнес Эусеб. - И разве не вправе я обвинить вас в
сообщничестве, в том, что вы помогали расставить мне ловушку, вы, кого я
должен был считать своим другом?
- Я и был им, господин ван ден Беек. Если в этот час я являюсь всего
лишь вашим нотариусом, то тогда, когда происходили упоминаемые вами события,
меня связывали с вами узы подлинной дружбы.
- Хороша же ваша дружба! Она заключается в том, что вы выдаете меня
связанным по рукам и ногам страшному человеку, который меня преследует.
- Правду сказать, господин ван ден Беек, я перестал понимать вас.
- Если вы не были его сообщником, почему же вы ушли без меня из
Меестер Корнелиса?
- Господин ван ден Беек, - почти торжественно начал метр Маес, -
нотариус Маес никогда не имел привычки осведомляться о действиях и поступках
частного лица - господина Маеса, и я призываю вас присоединиться к этой
благоразумной сдержанности; мы только выиграем оттого, что не станем
примешивать серьезные дела к тем, которые таковыми не являются. Если вы в
самом деле хотите высказать господину Маесу то ужасное обвинение, которое
только что слетело с ваших губ, идите к нему, он вам ответит; нотариусу
достоинство не позволяет ответить вам; впрочем, он действительно ничего не
помнит о том, на что вы ссылаетесь.
- Охотно верю, вы были мертвецки пьяны!
Метр Маес пропустил мимо ушей это замечание, он слегка прикрыл веками
выпуклые глаза, как случается с человеком, смакующим воспоминание о
наслаждении, только и всего.
- Перед вами только ваш нотариус, который говорит вам, своему клиенту:
"Как мне поступить с этим документом, по которому от вас требуют шестьсот
тысяч флоринов, в соответствии с припиской, добавленной к завещанию доктора
Базилиуса, вашего дяди, в пользу девицы Джейн Трумпер, упоминаемой в
указанной приписке?"
Эусеб, не отвечая, бросился на диван и закрыл лицо руками.
- Этот документ был доставлен в мою контору, как сказал направивший
его судебный исполнитель, для того чтобы избежать огласки и примирить
необходимость судебных мер с предосторожностями, каких требует состояние
госпожи ван ден Беек; вот, посмотрите.
Нотариус протянул бумагу Эусебу; тот издал вздох, напоминавший рыдание,
взял документ и смял его в руках.
- Простите! - вскричал метр Маес. - Но эту бумагу нельзя рвать;
подумайте, ведь мы, возможно, будем вынуждены показать ее госпоже ван ден
Беек, поскольку наследницей является она, а не вы.
Бледное лицо Эусеба стало совершенно бескровным.
- Сообщить Эстер обо всем этом, сударь? Что же, вы хотите убить ее? Не
пытайтесь этого сделать, если ваша жизнь вам дорога!
Несмотря на то что Эусеб сопроводил эти слова грозным взглядом,
нотариус нимало не смутился; он уселся рядом со своим клиентом и безмятежно
втянул носом понюшку табаку.
- Ну, - продолжал он, кончиками пальцев стряхивая несколько крошек,
запачкавших его ослепительную сорочку, - теперь мне нужна составленная по
всем правилам доверенность, которую я поручаю вам под каким-нибудь предлогом
получить от госпожи ван ден Беек; затем мы вместе рассмотрим возможность
отказать истице в ее требованиях; мы поищем какое-нибудь нарушение формы в
документе, упоминаемом в требовании об уплате; мы заведем тяжбу и, - если
только государство не вмешается на основании статьи завещания покойного
Базилиуса, назначающей в случае возникновения спора его наследником
правительство, - что ж, возможно, нам удастся пощадить и чувства госпожи ван
ден Беек, и ее кошелек, в котором изъятие суммы в шестьсот тысяч флоринов
неминуемо проделает значительную брешь.
Странная вещь! Эусеб, который, пока безмятежно пользовался богатством
доктора Базилиуса, нимало его не ценил, много раз пытался избавиться от
него, внезапно, но очень объяснимо, переменил мнение и ощутил потрясение,
когда увидел, что помимо его воли у него хотят отнять значительную часть
этого состояния.
Золото подобно женщинам: только тогда, когда они от вас уходят, можно
понять, любите ли вы их и как сильно любите.
- Но это невозможно, чтобы меня заставили выплатить такую сумму, - в
волнении расхаживая по комнате, сказал Эусеб. - С помощью не знаю какого
колдовства они сделали со мной что хотели.
- Я думаю, что, вы, дорогой господин ван ден Беек, как многие мои
знакомые, зачерпнули это колдовство со дна бутылки. Какого черта! Здесь есть
и ваша вина! Вы не привыкли пить, и это подвело вас.
- Нет, нет, я докажу, что стал жертвой дьявольских происков, что те,
кто преследует меня, - существа из потустороннего мира и что сила и
добродетель не могут победить злых чар.
- Господин ван ден Беек, - возразил нотариус. - Если вы станете
говорить нашим славным голландским судьям о колдовстве и злых чарах, боюсь,
вы совершенно испортите дело. Нам же нужна хорошая опора, на которой мы
сможем основывать нашу защиту, а это легче найти в пандемониуме
крючкотворства, чем в обрядах оккультных наук. Но, поскольку, как мне
кажется, вы не расположены исполнить требование девицы Джейн Трумпер, я не
могу скрыть от вас, что процесс вызовет огромный скандал.
Это замечание привело Эусеба в отчаяние: как ни огорчала его
возможность утраты шестисот тысяч флоринов, он в первую очередь думал об
Эстер и не мог без ужаса представить себе, какое горе причинит ей.
Его печаль была такой глубокой, что обезоружила метра Маеса, строго
исполнявшего свои обязанности.
- Ну, дорогой господин ван ден Беек, не надо так расстраиваться,
какого черта! - сказал он. - Многие из тех, кто станет осуждать вас,
поверьте мне, пожалеют, что не были на вашем месте. Испугавшись этих
проклятых змей, я убежал и вовсе не слышал признания, упомянутого в
документе.
Здесь метр Маес приступил к бесконечному изложению общих мест, к каким
всегда сводятся запоздалые упреки; он излил на Эусеба целую литанию
несвоевременных замечан
...Закладка в соц.сетях
