Жанр: Научная фантастика
Рассказы
Аскольд Якубовский.
Рассказы
В складке времени
Голоса в ночи
Друг
Звери большие и маленькие
Мефисто
На далекой планете
Нечто
Последняя Великая Охота
Прозрачник
Сибирит
Спору нет конца
Счастье
Аскольд Якубовский.
Звери большие и маленькие
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Прозрачник".
OCR & spellcheck by HarryFan, 13 September 2000
-----------------------------------------------------------------------
- Оно нападает!..
- Бежит от нас!
- Атакует!
- Стреляем! Вместе! Раз-два-три!
Мы выстрелили.
...Обычно, если убитое животное было годно для еды (отмечено в
определителе - "пригодное"), мы приносили его домой. Тогда чувствовали
себя настоящими, смелыми охотниками. Но если зверь оказывался несъедобным,
мы долго рассматривали его, ворочая с боку на бок. Потом фотографировали,
а чаще заливали пластиком и уносили - для коллекции.
Этим вечером, задержавшись на Соляном Столбе, у метеостанции, мы уже в
сумерках спускались в долину.
Я шел впереди, а Морис шагал за мной - след в след. В этом был смысл -
преследующий нас ожидал встретить одного, а сталкивался с двумя.
Темнело. Висел легкий светящийся туман, и потому видимый мир
перемещался с нами, как движущийся круг, в котором мы постоянно оставались
в центре. Иногда в него врывалось черное дерево, изредка - утес. В этом
круге все предметы принимали неожиданную зрительную силу. Будто они были
вставлены в волшебную раму. Рама и была сама планета - Нерль, так ее
прозвали. И если бы не звери, она казалась бы, даже была странно
прекрасной и безопасной. Но не с ними.
Вдруг на лужайке, что на расстоянии десяти-двенадцати шагов от нас
ускользала в светоносную глубь тумана, я заметил комочек. Он был как раз
на границе линии - еще можно было видеть его. За ним шла бездна тумана, в
которой все предметы пропадали, меняли форму, двигались, шли за нами.
Я шел первым, и зона обстрела впереди была моей. Я вскинул ружье и
остановился (Морис ткнулся стволом мне в спину), а белый зверек повернул
ко мне свою острую мордочку.
Зверек, зверь колебался. Наверное, он сейчас раздумывал, бежать ему или
нападать. Я тоже колебался. Неудержимая сила привычки - приклад уперся в
мое плечо. Это была Нерль, и, еще не успев разглядеть, что за животное
было передо мной, я приготовился и к нападению, и к защите. В спину меня
опять толкнуло. Я вздрогнул - зверь! - но догадался, в чем дело. Это Морис
встал спиной к моей спине и выставил свою винтовку. Потому что здешний
зверь мое быть и таким вот белым шариком впереди тебя, и мог быть и за
спиной у тебя, но уже другим.
Полиморфия, двойственность - интересные случаи. Но мы были вынуждены
убивать зверей - из осторожности, для ученых, чтобы жить, есть, работать.
Но вот что думают они, нападая или убегая от нас?
А вокруг были уже не деревья, а скалы. И в моих ушах отзвук крика.
Чьего?
- Ты закричал? - спросил я Мориса.
- Ага! Я криком загнал в ту щель зверька (Морис глядел в другую
сторону).
- Ты уверен, что это был твой зверек. А не этот, впереди меня?
- Не знаю... У него круглая голова с черной мордочкой, с зеленым
глазом, здоровенным, как луна. И знаешь, светится.
Один глаз на двоих? Таких мы еще не видели.
- А ты уверен, что он в щели? Ткни-ка стволом.
- Я лучше выстрелю. И если убью, попробуешь выстрелить и ты.
Морис снял с плеча винтовку и оттянул курок. Щелкнул кнопкой,
увеличивая калибр ствола. Двинул предохранитель - готово. Я все еще не
знал, что там, в двух шагах от меня в узком отверстии напротив Мориса.
Знал только одно - это живое существо. Пока - углом глаза - я силился
разглядеть зверька Мориса в темной щели, мой вдруг рискнул. Он оторвался
от меня и обошел утес кругом.
Где мой зверек? Он никуда не мог убежать.
- Никого, - крикнул Морис. - Ого? Ведь с той стороны нет выхода.
Мы стояли перед утесом. Мы были окружены со всех сторон темью планеты.
И не знали, сидит ли зверь только в щели. Или где-то еще. Ведь белый
комочек исчез.
Нет, это безумие - охотиться здесь ночью. Скорее уйти, скорее. И тут же
я уловил движение воздуха над собой. Я присел. Зверь, промахнувшись в
своем прыжке, кружился над утесом. Он то валился на нас плоской массой,
громадной, тяжелой и пухлой, будто промокшая вата (в середине ее светилось
красноватое пятно). То порхал мириадом легких белых перьев. Кто это?
И тут я увидел высунувшуюся из каменной щели мордочку зверя Мориса.
Черная такая. Морис прицелился в него, а зверек выпрыгнул из своего
убежища и встал передо мной на задних лапах.
Я даже попятился, так как не мог представить себе зверька маленьким.
Мне показалось... Да нет, это он, но уже вырос, сравнялся со мной,
становился все больше. Жуть! И я крикнул:
- Морис, стреляй!
И вскинул ружье - зверь зашипел и поднял передние лапы. И тут же исчез.
И утеса нет. А была поляна, туман, ветки деревьев. И парил зверь-облако.
Но теперь в его массе светилось два пятна. Это что, глаза?
Да, такого я еще не видел, никто не видел.
- Мы выстрелим вместе, - предложил Морис. - Вверх.
- Такого отличного зверя нам еще не попадалось.
- Не промахнись.
Он вскинул винтовку. Я тоже прицелился и стал считать:
- Раз-два-три!..
Ибо когда охотятся на Нерли вдвоем, надо стрелять вместе, залпом.
Я нажал спуск. Грохнуло так, что повалилось дерево и посыпались камни.
Мой белый зверь упал сверху. Головой он уткнулся в траву, и я понял, что
он мертв.
Теперь он стал похожим на клочок шерсти. Пахло горелым. Я стоял над ним
согнувшись и спрашивал: как я мог думать, что этот зверек был одинакового
со мной роста? Как мог он показаться мне таким большим?
А Морис говорил, довольный:
- Вот здорово, зверь падает вниз, дождем.
Я не ответил, так как почувствовал отчаяние. Я смотрел, зверь
становился меньше, а дождь усиливался.
- Морис, тебе он тоже показался... Ты его успел разглядеть?
- Ну?
- Он был...
- Он был очень-очень страшным, - отвечал Морис. - Хотя теперь, как
видишь, похож на зайца и для супа сгодится. Знаешь, я сварю из него суп с
вермишелью, по старинке. А привкус? Отобьем черным перцем.
Он протянул руку, чтобы поднять зверька и положить его в ягдташ, но я
грубо толкнул его.
- Не трогай!
- Че-го? - сказал Морис, глядя на меня, коренастый, всегда спокойный
парень. - Я думал, он бросится на тебя. Ты посмотри, какие у него когти. А
если бы я промахнулся?..
- Чертов француз! Все бы тебе жрать.
- Ну, запел! Можно подумать, что ты убил человека.
А я глядел и глядел на убитого зверька.
- Нет, почему он казался таким большим? Почему был в двух местах сразу?
- Кончай, - сказал Морис. - Не все ли тебе равно. Главное, оно было и
ушло. Придем домой и все подробно запишем. Мы добыли гору мяса, хватит его
надолго.
- Мясо?
- Ты забыл? Дома он здорово увеличится. Не будем спешить есть его.
Чего, неврастеник?
- Ничего.
И мы подняли и понесли этого крохотного, но невероятно тяжелого зверька
в наш дом, стоящую на трех костылях круглую ракету. Шли долго и устали,
как собаки. К тому же, как обычно на этой планете, ракеты не было на месте
там, куда нас подвела тропа, и мы нашли ее километрах в двух отсюда.
Мы шли к ней, через три земных месяца мы улетим. Но я думал, что вот мы
убили еще одно живое существо, непонятное. И если оно нападало, то Морис
успел выстрелить лишь потому, что сам был живым существом, непонятным
этому. Оно, глядя пристально, старалось понять и медлило... Что такое то,
летевшее?
Нет, все здесь непонятное, если оно живое. Но чем-то мы и понятны друг
другу. Тем, что мы живые? Что медлим, стараясь понять?
Хоть бы скорей прошли три месяца, хоть бы перестать баловаться охотой и
раз попробовать не стрелять.
Но тогда нападет зверь?
Все мы помним о судьбе экипажа "Лады"... Что с ними случилось? Куда они
исчезли? А если оно не нападет? Я решил - попробую не стрелять. И Мориса
уговорю сделать так же.
Аскольд Якубовский.
Спору нет конца
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Прозрачник".
OCR & spellcheck by HarryFan, 13 September 2000
-----------------------------------------------------------------------
Так случилось - из него просто-напросто вышел второй "я". Шагнул и
замер. Затем из этого второго шагнул третий, из третьего - четвертый. Три
этих выходца с сухим треском растаяли в воздухе...
"А все кофе, - сердито думал Павел Григорьевич Пахомов. - Торчи тут
дураком эти четверть часа".
Пахомов второй
...Иван Ламин растер в ладонях колос и понюхал его. Потом ссыпал зерна
в рот и разжевал. Да, скоро надо косить, очень скоро, завтра. Ламин был
стар и жевал не своими зубами, а вставными. Очень хорошие зубы, молодые,
острые.
Он присел на камень и задумался. Дел было много приятных и неприятных,
таких, в которых все ясно, и таких, где ничего не поймешь. Например,
телеграмма.
"Буду проездом. Встречай. Твой Павел".
Все понятно, кроме одного. Павел - понятно. Рад. Вместе ходили, вместе
мучились. Он, Иван, олешек гонял, Павел работал - варил еду, что-то
считал, что-то писал, картинки рисовал. "Встречай". Очень хорошо, встречу.
Что надо двум старикам? Оленина есть, мука есть, чай тоже есть. Что еще
надо? Молодой аппетит. "Буду проездом" - совсем непонятно. Ламин
задумался. Если на ветробусе, то не скоро приедет, тайга горела.
Самолетом? Как найдет, где сядет? О сосны расшибиться может. Лучше не
думать. Пусть сам думает.
Сидит на камне Ламин, слушает. Вот шорох, осторожные шаги. Знает Ламин,
кто ходит - олень ходит. Пришел пшеницу кушать. Улыбается Ламин, ждет.
Идет олень в летней небрежной шубе, лезет в пшеничные колосья, ест их.
Глупый олень!
И вдруг с визгом выскочили два сторожа - две железные мыши - и
погнались за оленями.
Летит олень, ног от страха не чует. Смеется Ламин - долго олень не
придет, очень долго. До следующего года. А мыши катят на свои места.
- А ты не очень-то рад мне, даже и не смотришь, - говорит насмешливо
голос. Ламин медленно обернулся. Оборачиваясь, думал: как подошел? Почему
шагов не слышно, запаха чужого, городского, нет? Однако, шибко хитер.
Обернулся и увидел Павла. Молодой. Улыбается: свои, однако, зубы, не
вставные. Сам в городском костюме, в городских туфлях. Ламин удивленья не
показал - сдержался. А голова совсем колесом пошла. Или не стареют теперь
в городе?
Но спохватился: гостя нельзя спрашивать, не полагается. Гостя угощать
надо. Сначала нужно угостить разговором, потом вкусной едой.
Рассказал Иван гостю о семье - в подробностях. Потом о себе.
- Видишь, лепешки растим. Раньше олешек гоняли. Аякакун, хорошо:
кончали кочевку, на месте сидим.
- Так как же вы, черти, выращиваете здесь пшеницу? - удивляется гость.
- Север! Лес!
- Просто, очень... Уметь надо. Лес, правда, мешал. Сильно мешает лес...
В лесу что росло? Мох рос, камень рос, брусника росла. Вот убрали камни,
пахали, сеяли пшеницу - нет, не растет. Почему? Земля худая, как олешки в
голодный год. Сильно землю кормили, однако опять не растет. Проверили -
пшеница слабая, рот маленький, плохо кушает. Тогда новый сорт сделали:
давай и давай удобрения, все скушает. Растет быстро - шестьдесят дней.
Однако опять плохо - олень ее шибко любит. Еще подумали - мышам велели
хлеб сторожить.
- Да, ты добился своего, - сказал Павел. - Помнишь, лепешки ел? И
мечтал, чтобы и здесь хлеб рос. Вот и растет... Значит, мешает тебе лес!
Слушай, а что это шуршит? Смотри, шевелится!
Плотная масса пшеничных стеблей непрерывно шевелилась, двигалась,
качала головами-колосьями. Поле и без ветра колыхалось, шло желтыми
волнами.
- Расти хочет, - пояснил Ламин. - Торопится, мало дней. Каждый день
кормим.
Павел всмотрелся в крайние колосья. Они росли, росли на глазах:
неспешно, но явственно тянулись вверх.
- Ночью спит, днем ходит, - сказал Иван. - Эй, однако, в лес идем, обед
для пшеницы летит.
Над дальним полем тарахтел вертолет, белый дождь густо сыпался вниз.
- Идем, - звал Иван. Обернулся, нет Павла, совсем нет. Глянул
туда-сюда. Посмотрел за камень. Нет. Ламин сплюнул и сердито сказал:
- Однако, совсем ничего не понимаю!
Пахомов третий
Это сон: перед ним в чащобе стоит аккуратный гражданин в сером костюме
и грызет веточку.
Орефьев закрыл и открыл глаза - серый гражданин не исчез. Наоборот,
теперь он семафорил руками, просил остановиться. Орефьев тормознул. А
гражданин стоит - ручки в брючки, на ногах лакировки. Сухощавый,
непонятного возраста. Странно...
- Здравствуйте, - крикнул серый гражданин. - Подвезете?
Орефьев приглушил мотор.
- А куда вам?
- Да мне все равно, - сказал гражданин. - Мне бы посмотреть, как и что.
Я, знаете ли, приезжий, художник - и любопытствую.
Живого художника Орефьев видел первый раз в жизни. Кто знает этих
художников, может, им положено разгуливать по тайге в лакированных туфлях.
- Садись, - сказал он. - Чего там. Подвезу... Гляди, сколько влезет.
Мне надоело.
Художник ловко - впору бы и самому Орефьеву - вскарабкался по лесенке и
сел рядом. Ворочаясь, коснулся локтем. По телу Орефьева прошла странная
дрожь. Он удивился:
- Вы будто электрический...
- Я электронный, - усмехнулся художник. Орефьев захохотал, выставив
плотные зубы, и двинул рычаги. Снова завыли моторы.
Сегменты шевельнулись, и с грохотом и треском он двинулся вперед.
Пахомов всматривался в тайгу, забитую гнилью, сушняком, упавшими
мертвыми деревьями. Миллионы, миллиарды кубометров... О, он знал, он ходил
в тайге когда-то.
Здесь рождались лесные пожары, огромные, почти необоримые. И горела
тайга месяцами, и на всю Сибирь ложился жидкий дымный покров.
И сейчас впереди их машин, гигантских многоногих гусениц, тайга была
старая и обомшелая. Она грозила стволами, направляя их в глаза. Но сзади
тайга оставалась парком - чистеньким и прозрачным. Деревья - одно к
одному. Среди них, видный далеко и ясно, пробегал лосище, бурый и такой
лохматый, что его хотелось поймать и стричь ножницами.
Зеленый, прозрачный лес...
- Как вы это делаете? - спросил Пахомов. - Не понимаю.
Орефьеву это понравилось. Сначала он решил, что художник понимает уж
слишком много, и ему было несколько не по себе.
А вот таким, непонимающим, художник ему определенно нравился.
Он хотел толкнуть его локтем, но остерегся.
- Видишь ли, - заорал Орефьев, - раньше мы рубили деревья под корешок,
ну и пилили на доски. Пропадало много - сучья, щепки, опилки, кора.
Потом стали прессовать отходы в плиты. А теперь за лес взялась химия!
Строевой лес почти не трогаем - бережем, а вот ерунда, всякая дрянь
растительная пошла в ход. В ход, говорю, пошла! Ездим вот на таких штуках
и утилизируем все на месте, сразу... Это самоходная фабрика, - он постучал
кулаком по рулю. - Как получается? Машина выбирает поврежденную древесину
сама. Часть перегоняет на древесный сахар для скота, часть - на спирт и
прочее. Но главное - это целлюлоза, на месте, сразу! И понимаешь, лес
выгоден и такой...
Он обернулся взглянуть на произведенное впечатление, но художника не
было: сиденье пусто, дверь закрыта. Орефьев разинул рот от крайнего
изумления и чуть не наехал на сосну.
И рявкнул:
- Куда прешь?! - Машина повернула в сторону.
Притормозив, он вгляделся, но лес был пуст, и художника нигде не было.
- Ну и ну, - сказал Орефьев, почесывая затылок.
Пахомов четвертый
Он смотрел из-под ладони. Щурился.
Городок вздувался радужным пузырем от самого леса - от влажных
блестящих мхов, от худосочных сосен.
Пахомов глядел упорно, стараясь перекинуть мостик от городка к ранее
виденному, и не мог.
К нему подошел старичок с корзинкой и белой палочкой. В корзине -
грибы. Он поздоровался.
- Белянки, - похвастал старичок. - И ни одного червя.
- Быть того не может, - сказал, не оборачиваясь, Пахомов.
- Ни одного. Чего я здесь, в Эвенкии, не видел, так это червивых
грибов. Нет их. Черви - народ нежный.
- Черви - народ, - пробормотал художник. - Скажите, папаша... Я здесь
бывал зимой, лет двенадцать назад. На оленях, с экспедицией. Один наш
замерз, хоронили мы его здесь. Это Виви?
- Точно!
- Вижу. Зимой не холодно?
- Ходим в демисезоне, значит, тепло. Так и живем - за стенкой минус
шестьдесят, а у нас плюс шесть. И зовут его не Виви, а Теплый Город.
Теплый Город взбирался на холмы радужными выпуклостями круглых домов.
И - широченным размахом - город прикрыла льдисто-прозрачная полусфера.
У верхушки ее, на высоте километра, маячили, поддерживая, груши
аэростатов.
- Вы старожил?
- Как же! Я его помню еще сопливым поселком - избы, олени, собачья
грызня, а сейчас... Значит, вы приезжий?
Пахомов рассеянно кивнул. Старичок вздрогнул и бросил корзинку.
- Что мы стоим? Пойдемте вперед, - засуетился он. - Я вам все, все
покажу. Сам!
Они прошли под аркой. Пахомов шагал легко и беззвучно. Старичок семенил
рядом.
- Вы смотрите! - кричал он. - Пластмасса, всюду пластмасса! Вот,
щупайте... А теперь идите сюда... Смотрите, это не дерево, крашенное под
алюминий, это настоящий алюминий, легкий и прочный.
А деревья, деревья-то! Смотрите - клен. Вот тополя и яблони...
Плодоносят!
И точно, всюду росли нежные деревья, а в бетонных кадках ершились
пальмы.
- А тротуары! Самодвижки.
Пришлось встать на эскалатор. Хороший был тротуар!
- А собаки! - восторгался старожил. - Пятьсот штук охотничьих собак, а
не гавкают. Злых нет. Кусачих лечат в клинике нервных заболеваний, глистов
выводим в централизованном порядке.
Действительно, зверообразные дюжие псы - медвежатники и их более
стройные телом коллеги, специалисты по белке и прочей пушистой мелочи,
встречали их миндальными улыбками. Но чем дальше они шли, тем больше людей
присоединялось к ним. Сначала единицы, потом десятки, а теперь целая толпа
яростных патриотов города топала следом. И все желали показывать и
рассказывать.
- А какой микроклимат, - нестройно гудела толпа. - Лимоны выращиваем...
Зимой астры цветут... Вокруг полярная ночь, а у нас искусственное
солнце... Улицы отапливаем...
Старичка бессовестно оттесняли. Он проталкивался, шуруя локтями.
- Граждане! - вопил он. - Товарищи! Моя заявка! Я его нашел, и
поскольку я старожил... Право находки! Ишь налетели! Найдите себе сами. Да
пропустите же!
Он уже почти пробился, как толпа охнула и качнулась. Пахомов исчез,
рассыпавшись с сухим треском. На тротуаре осталось черное пятно, да в
воздухе пахло озоном...
...Сигнальный звонок. Пахомов очнулся. Зеленый свет рисовал комнату.
Зеленые блики (среди них снова прошли трое Пахомовых). Он снял шлем и
потрогал лоб - потный. Потрогал грудь - сердце бьется лениво.
Пахомов встал и вышел.
...Его встретили настороженно.
- Узнали знакомые места? - спросил кто-то.
Пахомов сказал:
- Да, места там суровые. Их надо стричь и чем-нибудь прикрыть. - Он
заговорил уверенно и резко: - Итак, уважаемые коллеги, я отказываюсь от
своего прежнего мнения. Вы правы, постройка сверхкрупных сфер над городами
слишком дорогостояща. Но и в землю лезть не стоит. Я так вижу этот район:
от реки Виви до вершин Путорана. - Он зажмурился, сосредоточиваясь, ведь
он был главным художником, он руководил оформлением проекта, его голос
решал.
- Я вижу поля, парковые леса, горы с подчеркнутой фактурой. Но
естественные впадины и возвышенности заполнены перекликающимися, видящими
друг друга поселками. Они поставлены под индивидуальными куполами
пониженной тепловой защиты. - Все зашумели, вскочив с места, и главинж
Калименков постучал карандашом.
Инженеры возились с ЭВМ. Пахомов, ожидая их расчеты, взял свою чашку
кофе - он еще был теплым. Да, кофе... Напрасно им тогда подали кофе. Он
уже преодолел врагов проекта, свалил навзничь перебежчиков из своего
лагеря.
Но Калименков требовал зарываться в землю, враги ехидничали,
перебежчики двоились в своих мнениях. Он же карандашом набрасывал новые
варианты сфер, указывал пути быть предельно смелыми.
...Тут-то подали черный кофе и пирожные с маслянистым кремом. И, жуя и
прихлебывая, побежденные им проектанты института отдохнули, опомнились и
сплотились вновь.
- В командировку, - шумели они. - Послать его в командировку.
- Я изучил документацию!
- Не-ет, будь добр, езжай, - говорили ему. - Съездишь, мнение
переменишь (и ведь точно, переменил).
- Съезди, съезди, - ухмылялся Калименков. - А мы подождем. Еще по
чашечке выпьем.
Пахомов встал, пожал плечами и прошел к двери, на которой было
написано: "Экспресс-командировки".
Он снова пожал плечами и вошел, просмотрел список достигаемых объектов
и отметил на экране световым карандашом три из них. Затем кинул телеграмму
Ивану Ламину и стал набирать код. Набрал, подождал зуммер и надавил
красного цвета клавишу, соединяясь с центром перемещений.
Затем надел шлем и сел в кресло. А когда стал меркнуть свет, в
последних его отблесках он увидел троих Пахомовых...
Теперь, прихлебывая кофе, он вспоминал. Он снова шел по тайге, он,
начинающий художник. Ему повезло, но сколько друзей дремлют в северных
мхах.
Тепло, нужно сюда тепло, солнце, крышу.
- Ты художник, - ворчливо говорил ему Калименков, - я тебя насквозь
вижу. Тебе дай волю, ты всю землю наизнанку выворотишь.
- Неверно, - сказал Пахомов. - Неверно... Ну давайте-ка сюда расчеты. Я
думаю...
И спор продолжался...
Аскольд Якубовский.
В складке времени
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Купол Галактики".
OCR & spellcheck by HarryFan, 13 September 2000
-----------------------------------------------------------------------
...Ракета возвращалась на Землю. Она была росчерк молнии, моргнувшая в
ночи зарница.
Борис оглянулся - ближе всего к нему был тот утренний старик. Он бежал,
выбрасывая вперед длинные голые ноги. Борода его, разделившись, легла на
плечи и моталась, как два флажка.
Другие старики что-то кричали Борису. Но услышать их он не мог - в
висках его гремело. Оглянулся: из толпы вырвался еще один, лысый и бритый.
Бойкий! На бегу он даже подскакивал в уровень своего роста.
Догонят!
Борис припустил. Он пробежал луг, кинулся на холм. Эх, сбить бы со
следа! Бежать в лес? Там можно и отлежаться в зарослях. А когда стемнеет,
улизнуть на космодром.
- Догоним! - вопили старики.
- Черта лысого... - пробормотал Борис и скинул пиджак. - Черта лысого!
Догони-ка попробуй. - Развязал и бросил галстук.
И к нему пришло ощущение сна. Не явь это, нет.
Снятся ему старики, снятся!.. Сам он в ракете вместе с Александром и
Бенгом.
- Гм, световая скорость... Тогда... Тогда, мальчики...
Александр замолчал соображая. На лбу взбухли складки. Он бессознательно
разравнивал их, гладил тыльной стороной ладони.
Расчет можно было сунуть машине, но Александр любил считать в уме. В
приступе самокритики он говаривал, что у него это как невырезанный
аппендикс, от предков.
- Так, так... Гм, да... Маршрут на пятьсот земных лет. А в ракете
другой счет времени, мы даже не постареем.
- Пятьсот земных лет! - поразился Борис. - Ничего себе кусочек. Знаешь,
куда они ушагают? Э-эх... хе... - Он нервно хохотнул и нацепил маску,
приложил ее к лицу и завел резинку на затылок, под волосы. Отпустил и
сморщился - резинка крутнулась и выщипнула волосок. - А что будет на
Земле? - спросил он. Сквозь маску получилось так: "Бо... бу... зее..."
Александр не отвечал. Молчит? На здоровье. Ему работать, а он вот
заляжет спать.
Борис нащупал шершавую резиновую грушу и нажал ее. Запахло майским
садом - сонный газ! Теперь у него своя жизнь, мир только своих ощущений:
Борис видел сад, густые сирени и на них густые цветы. И отец садовыми
ножницами срезал гроздья. Он же стоит рядом и берет их одну за другой. И
слышит: по ту сторону резиновой маски разгорался предавний спор,
бесконечный, как гиперболическая траектория.
Александр наседал на Бенга торопливыми словами. Бенг резал его доводы
коротко и сухо:
- Ну и что, машины... ну и что, продукты...
Его бесконечные "ну и что" стучали по ушам и голове.
- Не шпиляй меня, - говорил Александр. - Конечно, будут огромнейшие
города с кипением интеллекта в них. Согласен, дикая природа отжила свое,
кончилась, будут парки и зверинцы. Человеческий мозг...
Благоухал сонный газ... "Только не спорить, не спорить, - убеждал себя
Борис. - Нет, не выдержу".
Он заорал, оттянув маску:
- К черту будущее, если для этого надо убивать зверей!
Отпустил ее, торопливо работал грушей. И сон наконец пришел.
- М-м-м, - потянулся Борис. - М-м-м... Пятьсот лет... будущее...
световая скорость... Зверье... М-м-м. Спать, спать...
Он попытался открыть глаза, но веки были словно липкие вареники.
Розовые к тому же - смешно...
А по розовому бежали серебристые запятые. Как птицы.
- Земля... птички-невелички, - бормотал он. Язык коснел.
Среди зеленых трав каталась, будто мяч, голова Александра. Борис поднял
ее, взял за толстые щеки. Баюкал.
- Черт этакий... - бормотал он ласково.
Но зеленое исчезло, а Александр остался, целый, невредимый. Он сидел
верхом на баллоне кислорода и говорил:
- Световая скорость. Пятьсот лет. Посмотри на счетчик... - И ткнул
пальцем.
Борис повернул голову - смотреть. Стрелка сдвинулась легко, словно на
шарнире, уходила за черту. Кто там врал, что световая недостижима?
Зелена
...Закладка в соц.сетях
