Жанр: Научная фантастика
Сибирский эндшпиль
...едующий день доктор Рубаков осыпал ее роскошью в виде крема
для рук, лосьона и даже лака для ногтей, и еще помады,
коричневато-розовой, как раз для ее лица. После завтрака - вареные яйца,
ветчина с острым гарниром из картошки и лука, поджаренный хлеб с маслом и
настоящий кофе - Пола честно принялась выполнять свою часть договора и
провела с доктором импровизированный урок английского. Через час он ушел
на дежурство и вернулся снова во время обеденного перерыва, а потом еще
раз, вечером.
- Я и не думал, что это так, так... ужасно?
- Ужасно, - подсказала Пола по-английски.
- Йес, ужасно! - Рубаков всплеснул руками, в отчаянии глядя на листки
бумаги, лежавшие перед ним и Полой.
- Здесь слова пишутся одинаково, а читаются по-разному, а вот тут
наоборот, звучит одинаково, а пишется совсем по-другому. В чем тут смысл?
Откуда вы знаете, как что писать? И как этому учатся дети?
- Я же не выдумываю это. Я просто объясняю вам, как это есть, -
ответила Пола. - Может быть, поэтому ваши парни и наши парни никак не
могут договориться.
Они рассмеялись.
- Это все из-за древних диалектов, - по-русски вмешалась Таня,
прислушивавшаяся к разговору, сидя на кровати.
- Что вы имеете в виду? - спросил Рубаков.
- Давным-давно, еще у римлян и греков возникали проблемы: как
разговаривать с рабами, которых привозили из покоренных племен, -
объяснила Таня. - Домашние и слуги говорили на диалектах - упрощенной
смеси языков, в которой смешивались все странности оригиналов. Проходили
века, волна беглецов от религиозных и политических преследований и тому
подобное, достигла Британии, и все говорили на своих языках. Они селились
в разных местах, и когда наконец встретились вместе и нашли общий язык, то
больше никто ничего менять не стал. Так что английский - это диалект
диалектов всей Европы.
- А сейчас Америка добавляет туда немного идиш, немного испанского,
немного негров, индоамериканцев и Бог знает, кого еще. Получится какой-то
суперязык, - ответила Пола.
- Ну, у русских-то такой проблемы никогда не возникало, -
прокомментировала от дальней стены Анастасия. - Никто не рвется к нам.
Наоборот, все рвутся наружу.
На следующее утро Рубаков сказал Поле, что днем прибудет генерал
Протворнов, который хочет с ней поговорить. Это вернуло ее к
действительности и на целых два часа у нее пропало настроение. Она думала
о будущем в смешанных чувствах, колеблясь между сдерживаемой надеждой и
отчаянием. Протворнов прибыл незадолго до обеда, сопровождаемый майором
Ускаевым. Они взяли с собой Полу и закрылись в комнате дежурной сестры,
рядом с палатой. Протворнов уселся за стол, и показал Поле на стул
напротив. Ускаев сел сбоку у стены.
Протворнов тяжко вздохнул; Поле он почему-то напомнил мишку
косолапого. Он облокотился на кресло и потер виски пальцами.
- Я слышал, что вы виделись с товарищем Ошкадовой, - сказал он
наконец.
- Ошкадовой? Это Ольга, ученая из Новосибирска?
- Достойная женщина, пусть даже в чем-то заблуждающаяся. Вашего
склада ума, я бы сказал. Вы, собственно, сказали ей, что вы тоже ученая.
Пола пожала плечами.
- И кажется, вы это тоже знали.
- Да, науку вы цените высоко, ...лейтенант Брайс? - ответил
Протворнов.
Тот факт, что они знали ее настоящее имя, еще не давал ей повода
признаться в этом. Тот же Эрншоу, если бы он и нашел путь связаться с ней,
искал бы ее по прикрытию.
Протворнов продолжал:
- Вы ведь так привержены идеалам науки?
- Да, я ценю настоящие знания, я ценю верные пути овладения знанием.
То, что действительно хоть что-то значит.
- А идея, право, общественные формации и методы управления ими -
разве это ничего не значит?
- Вы имеете в виду политику?
- Политику, идеологию, религию - называйте, как хотите.
Пола попыталась найти правильный ответ. Во всяком случае, открыто
отказываться не стоит.
- Конечно, такие вещи играют свою роль в жизни людей - и большую
роль. Но меня всегда интересовали те вещи, которые существовали еще
задолго до появления людей, и будут существовать, даже когда люди
исчезнут.
- Вы хотите просто обладать истиной. И под каким флагом - неважно?
- Я не говорила этого. А истина может подождать еще. Она привыкла к
этому.
Протворнов скривил губы, почти улыбнулся, словно в знак удачно
отраженной атаки.
- Да, говорите вы так. Однако служите вы в ВВС США и занимаетесь
шпионажем. Вам не кажется, что это несколько странная карьера для женщины
с таким мировоззрением?
Пола вздохнула и отбросила завиток со лба.
- Это личное... Я поступила на службу... чтобы вырваться из дома,
добиться независимости. Для меня было важным понимать науку. Что касается
второго... меня уговорили. Это не то, чем я занималась.
- А чем вы занимались?
- Мы уже прошли это. Я не буду отвечать.
- Итак, вы говорите, что вас уговорили заниматься шпионажем. Вас
принудили заниматься шпионажем в пользу американских военных? Вы согласны
сделать об этом заявление?
- Нет, я не сделаю этого.
- Если вы просите об одолжении, можно быть и податливее.
- Я не прошу одолжения. Я предлагаю сделку.
Протворнов бросил взгляд на майора Ускаева, качнув в его сторону
пальцем. Жест словно говорил: ну что ж, на этот раз не вышло. Генерал не
стал развивать эту тему, сделал паузу, а потом заговорил о главном:
- Вы сказали товарищу Ошкадовой, что хотите быть нам более полезной?
Я правильно понимаю?
- В разумных пределах, да.
- А почему вы хотите быть нам полезной?
- Я не хочу быть полезной вам. Я хочу быть полезной себе.
- Я всегда уважал открытость. А каковы же пределы?
- Я не хочу никого предавать, я не стану делать ничего, что связано с
военными или против интересов моей страны. Но, за этими исключениями, я бы
хотела рассмотреть возможности взаимного сотрудничества.
- А почему мы должны быть заинтересованы сотрудничать с вами?
- Потому что у вас ограниченные ресурсы. Вы не можете позволить себе
держать здесь бесполезных людей.
Протворнов хмыкнул и перевел взгляд на Ускаева. Тот наклонился
вперед:
- Нам сказали, что у вас есть опыт работы в области связи?
- Кое-что.
- Вы стали бы заниматься работой, связанной с коммуникациями?
- Какой, например? - настороженно спросила Пола. Ускаев недовольно
скривил губы.
- Исследование и развитие возможностей связи с Землей, и, может быть,
другими космическими станциями.
- Нет. Я не хочу заниматься никакими военными работами.
- Но "Валентина Терешкова" - не военная станция. Это исключительно
социологический эксперимент.
- Ради Бога. Вы прекрасно знаете, что работы из этой области могут
применяться где угодно.
- Ну тогда как насчет скоростной компрессии и защиты данных?
- Нет. Послушайте, может быть, нам вообще забыть о моей квалификации?
Я ей не торгую. Но кроме этого, я знакома с общими научными теориями,
которые можно использовать в любой области: медицина, может быть,
образование... Мы же можем прийти к такому соглашению, и это было бы
лучше, чем не решить ничего. Вот что я хочу сказать.
Ускаев смотрел на свои руки, без конца сравнивая один палец с другим.
Наконец он поднял глаза и с сомнением покачал головой.
- Я не думаю, чтобы она могла нам пригодиться, - сказал он
Протворнову.
Протворнов, похоже, был не удовлетворен таким выводом. Он собрался
ответить ему, затем передумал и посмотрел на Полу:
- Я бы хотел поговорить с майором Ускаевым наедине. Пожалуйста,
подождите снаружи.
Пола уселась за столиком в проходе, листала журнал, но страниц не
видела. Не так, не так, все не так. Она испортила все. Она была слишком
упрямой. Протворнов верно сказал - человек в ее положении может быть и
податливее. Она видела через окно в комнату дежурной сестры, как два
офицера о чем то спорили, размахивая руками. Ей нужно было прикинуться
податливой и согласной - только бы перевели из этой жуткой кухни - а
беспокоиться обо всем остальном уже потом, когда для них будет больше
хлопот отправить ее назад. Ну почему она всегда пытается сделать все
сразу? Ольга говорила ей, как русские достигают своих целей - медленно, не
торопясь, как будто каменотесы, вставляют клинья в узенькие трещинки. У
нее только что был шанс вставить свой клин. Вместо этого она со всего
размаху ударила кувалдой.
Наконец ее позвали обратно.
- Мы пришли к компромиссному соглашению, - сказал Протворнов. - Вы
будете работать с товарищем Ошкадовой, в течение испытательного срока. Она
лучше расскажет вам о всех возможностях, которые у вас могут быть. За это
время вы должны решить, что вы можете дать нам в обмен на более длительное
соглашение. Через месяц мы рассмотрим этот вопрос вновь. А пока мы
поверим, что вы ученая, а не профессиональная шпионка. Если вы
согласитесь, ваше положение будет соответственно изменено. Ну как?
- Я согласна! - выпалила Пола. К этому времени у нее не осталось
никаких сил быть непоколебимой.
Ей выдали светло-зеленую форму, наподобие той, что была на Ольге,
когда Пола увидела ее в штаб-квартире, и перевели в ту часть Замка, что
была на "поверхности", о которой она даже не догадывалась. Здесь
поверхность земли поднималась вверх к стене станции, к западу границей
исправительной колонии был огромный водяной резервуар, он же отделял их от
городского центра Новой Казани.
На этом клочке земли жила привилегированная категория заключенных, к
которой теперь принадлежала и Пола. И хотя редкая трава, жесткие
кустарники, сомнительного вида деревья, пытающиеся выжить на пепельной
почве, небольшие хижинки на четыре человека - все это напоминало больше
лагерь беженцев, а не загородный клуб где-нибудь во Флориде, тем не менее
после камер и кухни это была идиллия. У некоторых домиков росли цветы. На
берегу резервуара был даже небольшой пляж с купальней, отгороженной
сеткой. Правда, сейчас им не пользовались, из-за утечки масла неподалеку
из-за обилия водорослей - но ощущение ветра над водой, после многих недель
голой камеры и потрескавшихся стен было просто необыкновенным.
В первый вечер, когда она решила пройтись от домиков к резервуару и
обратно, вдоль внешней стены и через холм обратно к домикам, в этот вечер
пошел дождь.
24
В конце июля русские негласно передали ряду западных и азиатских
государств запись, как они утверждали, добровольного, признания
Волшебника. На пленке Волшебник выглядел спокойным, собранным, в добром
здравии. Доктора, психологи и профессиональные следователи, смотревшие эту
запись, пришли к единому мнению - никаких следов принуждения.
Волшебник утверждал, что многие годы он был обеспокоен международной
обстановкой, недоверие между западным миром и коммунистами его
отталкивало, а глобальные неприятности, которые могли из этого получиться,
ужасали. Когда у него появилась такая уникальная возможность, он попытался
сделать свой собственный вклад в дело разрядки международной
напряженности. Файл с информацией, которую он собирал, чтобы подтвердить
существование современных систем оружия на "Терешковой", был, оказывается,
фальшивкой. Он сам выдумал все данные и намеренно ввел в заблуждение
западную разведку, чтобы спровоцировать ее на публичные обвинения. Тогда
он думал, что это вынудит советское правительство вести более открытую
политику и приведет к полной международной инспекции. И тогда крупный
источник потенциальных проблем и непонимания исчезнет. Ему казалось, что
он исходит из самых благих намерений. Однако с тех пор у него было время
подумать и он понял, что действовал наивно, и даже наоборот, лишь усугубил
ситуацию. Он надеется, что этой своей записью он прояснит все дело и
как-то исправит нанесенный им ущерб. Он сожалел о своих поступках, просил
Запад понять его и выражал благодарность советским наставникам и докторам,
которые помогли ему взглянуть на вещи в правильном свете.
- И что ты скажешь по этому поводу? - спросил директор РУМО Филип
Борден у Фоледы, когда они посмотрели эту запись в конференц-зале в
Пентагоне.
Фоледа пожал плечами.
- А что вообще можно сказать по этому поводу? Ты же прекрасно знаешь,
Фил, сейчас у них есть такие средства, что за то время, как взяли
Волшебника, они могли бы превратить папу римского в атеиста. Они бы больше
убедили меня, если бы дали нашим людям поговорить с ним свободно, с глазу
на глаз. Если он настоящий, то что они теряют?
Фоледа был не единственным, кому пришла в голову такая мысль. После
нескольких консультаций американский посол в Москве от имени ряда
заинтересованных государств обратился к советскому правительству с
просьбой дать Волшебнику возможность свободно поговорить с западными
экспертами. Ко всеобщему удивлению, Советы согласились на это.
- ...в образовании класса с радикальными связями, класса гражданского
общества, не являющегося классом гражданского общества, сословия,
являющегося распадом всех сословий, сферы всеобщего характера благодаря
всеобщему страданию, заявляющей право не на частное добро, потому что
против них совершается не частное зло, а зло всеобщее, у которой нет
исторического названия, а только человеческое, которая находится не в
частной оппозиции к обстоятельствам, но во всеобщей оппозиции к
предрассудкам... - тощий бородатый эстонец, взобравшись на ящик на
площадке, с неутомимой монотонностью читал Маркса, будто долгоиграющий
вариант мусульманского призыва к молитве с верхушки минарета. Собравшиеся
перед ним о чем-то тихонько переговаривались между собой, совершенно не
обращая внимания на его чтение и справедливо полагая, что даже самый
усердный слухач из КГБ уже давно бы заснул, сидя у направленных
микрофонов, способных услышать даже самый тихий звук.
- Можно скинуться по несколько зачетов и попробовать выдувать стекло.
Сказать, что у нас такое хобби, декоративное стекло, что-то вроде этого, -
предложил Рашаззи. - Тогда мы сможем достать некоторые инструменты,
материалы. Для оптического резонатора нам нужно где-то метра два кварцевых
трубок. Затем...
- Чтобы запаять кварц, потребуется кислородная горелка, - возразил
Хабер. - А натриевое стекло можно размягчить обычной газовой горелкой, ее
роще достать.
- О'кей, натриевое стекло. Потом надо оптическое стекло для окошек
Брюстера, абразив для резки и полирования, и компоненты для зеркал...
Хабер покачал головой.
- Великолепно. Тебе все еще нужен вакуумный насос и манометр.
- Мы используем оборудование для стеклодувных работ.
- И электроды.
- Я знаю, где в городе можно достать электроды из неоновых трубок. Из
плоской пластины эпоксидной смолы можно сделать конденсатор на двадцать
киловольт. Выпрямители у нас уже есть.
МакКейн помалкивал. Все равно ничего путного он сейчас сказать не
мог. Он просто спросил у них, возможно ли построить подходящее лазерное
устройство, чтобы передать из "Терешковой" наружу сообщение, как это
предложил Скэнлон.
- Газодинамический был бы проще, - заметил Хабер. - Хотя и тут
остается проблема с подходящими соплами и газом.
После двух месяцев наблюдения, прислушивания, знакомства с Замком
МакКейн пришел к выводу, что у него все еще есть шанс выполнить свою
миссию. Правда, сейчас надежды на получение файла "Апельсин" уже не было,
но это было лишь средство узнать настоящую начинку "Терешковой". А его
уникальное положение по сравнению с другими западными разведчиками
заключалось в том, что он оказался в идеальном месте, чтобы выяснить это.
Правда, в одиночку этого ему не провернуть, и тут начинались вечные
проблемы Замка: кто надежен, а кто - нет. Но он уже "завербовал" Скэнлона
и Мунгабо, а теперь подбирался к Рашаззи и Хаберу. Трудно было
представить, что люди с такими знаниями, как они, будут зарабатывать себе
на жизнь, работая подсадными утками в тюремной камере.
- Возможно, ты прав, - сказал Рашаззи Хаберу наконец. - Это очень
сложно. Может быть, не стоит вообще пытаться сделать лазер самим. Может
быть, мы просто сможем найти достаточно запчастей, чтобы собрать что-то
похожее на настоящий русский лазер... а потом попробуем подменить им
настоящий - где-нибудь в лаборатории в Ландау. А как насчет геодезических
лазеров? По-моему, кое-где еще идет строительство.
Хабер с уважением отнесся к энтузиазму молодого израильтянина, но
сам, однако, такого оптимизма не испытывал.
- Из этого не выйдет ничего хорошего, - сказал он чуть погодя
МакКейну. - У нас просто нет места, чтобы спрятать все эти запчасти,
которые нам понадобятся. Не говоря уже о том, чтобы собрать и испытать
устройство. Такую работу от слежки не укрыть.
Марксистский напев неутомимо звучал у них за спиной.
- Нам нужно место, где бы мы могли этим заниматься, не боясь слежки,
- буркнул Рашаззи, глядя в пол.
- Что-то вроде мастерской.
- Вот-вот. Нам нужна мастерская.
Если Андреев был подсадным, то это был лучший актер, которого МакКейн
видел в жизни. Впрочем, толку от него все равно не было: он был стар и
любил поболтать. Тем не менее МакКейн попытался ввернуть в разговор
несколько намеков на борьбу с системой, чтобы посмотреть - клюнет или нет.
Андреев ничего не понял, и ответил как всегда:
- Система не всегда была такой. Да, цари, авторитарная монархия... но
Россия всегда была авторитарной. Это разные вещи. Искусства процветали,
потому что художникам позволялось выражать то, что они думали. Толстой,
Чайковский, Бородин... Конечно, были казни, но в основном уголовники - и
это просто мелочь по сравнению с тем, что началось потом. При царе к
политическим относились неплохо, нет. Надзирателей наказывали, если они
грубили арестантам. Большинство из них были образованные. Джентльмены. Не
то, что эти сволочи потом - убийцы и уголовники, убийцы, ничем не лучше
Гитлера. Хуже Гитлера.
- Знаете, почему Гитлер проиграл войну? Из-за нацистских расовых
глупостей. Когда немцы пошли на Россию в 1941, целые завоеванные
большевиками народы поднимались на борьбу с коммунистами. Эстонцы, латыши,
литовцы, Украина. Они хотели сражаться. Но Гитлер думал, что они
недочеловеки. Ему хотелось, чтобы Россию победили немцы. А это невозможно.
- Я слышал анекдот о русских, - вмешался внимательно слушавший Чарли
Чан. - Иван и Борис встречаются на вокзале. Иван говорит Борису: "Борис,
куда ты едешь?". А Борис ему отвечает: "Я еду в Минск за хлебом". Тогда
Иван спрашивает: "Так хлеб же можно купить и здесь?" - "Да, но очередь
начинается в Минске!".
МакКейн заинтересовался Гоньярешем, венгром, который жил в одной
секции со Смоваком и Воргасом. Его часто отправляли на работу в ось. На
официальных схемах "Терешковой" за стыковочными узлами в центральной части
станции располагались ядерные реакторы, производившие энергию для основных
генераторов и побочное тепло для нужд производства. В менее официальных
сообщениях указывалось, что объемы производства на оси меньше, чем
официально объявленные, а оставшееся место занято совершенно другими
конструкциями.
- Слушай, а чем вы там занимаетесь? - поинтересовался у него между
прочим МакКейн.
- Разным. Иногда перетаскиваем грузы на складах. Иногда чистим
резервуары, стенки отскребаем, чтоб покрасить.
- На складах? Ты имеешь в виду - за стыковочными узлами, рядом с
реакторами?
- Ну, иногда, да. А что?
- Как все журналисты - вечное любопытство. Я просто попытался
составить себе ясную картину станции. Кто знает? Может быть, когда нибудь
придется писать об этом. И кстати, я, наверное, смогу убедить своего
издателя выделить несколько зачетов за несколько деталей... если они будут
ценными.
- Понятно... А какие детали?
- Ничего особенного. Что где внутри, расположение отсеков. Что там за
система безопасности. Может быть, одна-две схемки?
- А о какой сумме мы говорим?
- Какая сумма будет достаточной?
- Ну, может быть... Я подумаю.
Оскар Смовак потер свою лохматую фиделевскую бороду, приглядываясь к
МакКейну, стоявшему на площадке перед блоком В. Немного помолчав, он
заговорил, его обычно громкий и резкий голос был приглушен:
- Ну, и что ты видишь?
МакКейн обернулся.
- Что ты имеешь в виду?
- Ты наблюдаешь за людьми, ты думаешь. Говоришь мало. На что ты
смотришь?
- Я просто смотрю за людьми.
- Это обычная привычка среди журналистов?
- Наверное. Как ты напишешь о том, чего не видел?
- Брось. Ты не журналист, Лью. Я просто хочу сказать... если я чем-то
смогу помочь, я помогу. О'кей?
- Помочь? В чем?
- Что бы ты ни замышлял.
- Если я что-то начну замышлять, я буду иметь тебя в виду.
Смовак вздохнул.
- Да, я знаю, трудно решить, кому верить, кому нет. Но все-таки, что
бы это для тебя ни значило - у меня есть информация об американке, с
которой ты сюда попал.
МакКейн резко повернулся к нему. Смовак продолжал:
- Она была в камере строгого режима в блоке D до последней недели.
Потом она заболела и ее отправили в больницу. С тех пор она не
возвращалась.
- Кто тебе это сказал?
- Один друг из другой камеры. Он трахается с восточногерманской
девкой из той камеры, где сидела твоя американка. Похоже, ей было нелегко.
- Ясно... Что ж, спасибо, Оскар. Если мне понадобится твоя помощь - я
дам знать.
Боровский, поляк, предупредивший МакКейна за несколько минут до
инцидента с Майскевиком. Однажды МакКейн спросил его:
- Откуда ты знал?
- У меня было ощущение, что этим вечером они хотят кого-то вздуть. Я
прикинул, и решил, что это - ты.
- А как получилось, что меня оставили в покое потом?
- Ты мог рассказать о его методах. Наверное, он подкупил кого-то
наверху, чтобы дело не расследовали.
- Неужели об этом никто и не догадывается?
- Догадываются. Но зачем совать нос в чужое дерьмо, когда за это не
платят?
Это прекрасно совпадало с тем, что говорил и Андреев. Но МакКейна
почему-то не удовлетворяли эти объяснения. Если бы начальство уже знало о
системе подкупа и взяток, которая процветала здесь, то если бы он раскрыл
ее, Лученко потерял бы немногое. Он бы спокойно продолжал бы свой бизнес и
наоборот, сохранил бы лицо, засадив МакКейна. Что-то здесь не складывалось
- но МакКейн сейчас не собирался разбираться во всем этом деле до конца,
да в этом и не было смысла.
- Почему ты сделал это? - спросил он. - У тебя было что-то личное
против Майскевика?
- У нас всех было личное против Майскевика. Прежде всего, я поляк. Я
слышал, как ты говоришь; ты знаешь историю. Как Сталин разделил Польшу с
Гитлером, как ударил нас в спину в 1939 в Катыни, что случилось с
варшавским сопротивлением. Русским никогда не нравилась сильная Польша. И
у нас никогда не было причин быть особенно благожелательными к русским.
- Не могу не заметить, ты вдруг стал довольно популярен, - сказал
Скэнлон за обедом. - Как ни поверну голову - тет-а-тет здесь, тет-а-тет
там. Я так понял, ты вербуешь?
- Как ты говоришь, просто довольно-таки популярен.
- Брось, мы с тобой сейчас, похоже, партнеры. Я что, не могу узнать,
с кем мне придется работать вместе?
- Если возникнет такая необходимость.
- Осторожность, осторожность и еще раз осторожность, а?
- Ты знаешь правила игры. Это помогает избежать неприятных
осложнений.
- Да, тебя хорошо научили. Исключительно из любопытства - на какую же
разведку ты работаешь?
- СИС - на бриттов. Они внедрили меня специально, чтобы присматривать
за тобой. Такая уж у тебя репутация в Лондоне.
- Ах, вот так? Ну что ж, мистер Эрншоу, журналист, вот он я с
маленьким приветом, который здорово облегчит тебе жизнь. Поговори с Ко. Он
свяжет тебя с комитетом побега. У них есть информация, которая может тебе
пригодиться.
МакКейн недоверчиво уставился на Скэнлона.
- Комитет побега? Ты шутишь!
Скэнлон удовлетворенно кивнул:
- Ага, вот мы запели по-другому. Надеюсь, что у вас есть хоть капля
совести, Эрншоу, потому что тебе должно быть стыдно.
- А кто входит в этот комитет?
- Ладно, ладно. Ты знаешь правила игры. Я дал тебе зацепку. Теперь
тебе нужно поговорить с Ко.
Здание советского посольства в Кенсингтоне было построено не раньше
десяти лет назад. Серое одиннадцатиэтажное задние, прямые, ничем не
нарушенные линии, серые каменные стены. За оградой и густыми деревьями -
хорошо ухоженные газоны. За этой же оградой в соседнем похожем здании
живет большинство советского дипломатического персонала в Лондоне. Но
несмотря на такие удобства, как плавательный бассейн, сауна спортзал и
теннисные корты, Анне Доркас все же больше нравилось жить снаружи: это
была привилегия, которой с радостью пользовался ее муж, корреспондент
журнала "Новое Время".
Эта привилегия также значила, что она и Энрико могли увильнуть от
нудных партсобраний, обязательных для всех остальных, и жить своей,
приватной жизнью, а не монашески существовать, как существовали внутри.
Большинство из обитателей посольства об окружающем мире знали только то,
что могли увидеть во время поездок в город, специальными группами, под
надзором. Кроме того, это освобождало ее от вездесущей паутины
осведомителей, вынюхивающих что-нибудь предосудительное. У жен было в
порядке вещей доносить начальству услышанное в интимных беседах друг с
другом, а их мужья могли пропьянствовать вместе ночь, а утром наперегонк
...Закладка в соц.сетях
