Жанр: Научная фантастика
Белая чума
...маться из долины, вначале совсем незаметно. Херити и
Джон держались ближе к священнику, не более, чем в пяти шагах сзади.
"Здесь уже безопасно?" - спрашивал себя Джон. Херити не давал им
растягиваться. Или это связано с крутыми поворотами, за которыми ничего не
видно? Может, Херити хотел быть ближе к священнику и видеть одновременно с
ним то, что появится за следующим поворотом?
- Ты знаешь, что случилось с нашим отцом Майклом? - спросил Херити. - Я
вижу, он не собирается рассказывать тебе, а он - самый лучший очевидец
всего этого.
Священник не обернулся, но плечи его сжались.
Херити громким голосом обратился к напряженной спине.
- В первые дни ужасного наступления чумы огромная безумная толпа мужчин
сожгла Мейнут в графстве Килдар - полностью, даже колледж святого Патрика,
где когда-то останавливался Фитцджеральд Кест, и который является храмом
старинных традиций. Новые стены горели, как факел, так-то вот. А старые
обрушились на большие машины, которые их пытались свалить, и на
взрывчатку. Это надо было видеть!
- Почему они это сделали?
- Они ужасно разозлились. Бог покинул их. Они не могли добраться до
Бога, поэтому выместили все на церкви. - Херити поднял подбородок и
крикнул: - Так ведь вы мне рассказывали, отец Майкл?
Священник молчал, мальчик шагал рядом с ним.
- Дым поднимался до небес три дня, - сказал Херити, - и еще дольше,
если считать тлеющие угли. Да, пламя бушует, а толпа все это время мечется
и ищет священников, собираясь их сжечь.
- Они жгли священников?
- Бросали их прямо в огонь!
- И отец Майкл был там?
- О да. Наш отец Майкл был там и видел всю эту суматоху. У монахов был
отличный запас спиртного в их кельях.
Джон вспомнил о клейме на лбу отца Майкла.
- Это тогда они поставили ему знак?
- О нет! Это было позже. Его собственные люди сделали это, потому что
они знали, что он был в Мейнуте и остался в живых. Нет, если священника
видели там во время пожара - это была для него верная смерть.
Херити замолчал. Между каменными оградами по сторонам дороги эхом
отдавался только звук их шагов, да со стороны отца Майкла слышалось слабое
бормотание молитвы.
- Послушай, как он молится! - сказал Херити. - Вы помните, как это все
было, святой отец? Эх, Джон, пожар в Мейнуте был виден на много миль
кругом. Дым его поднимался прямо вверх. Я знаю одного священника, который
был там, так вот он сказал, что это был сигнал Господу Богу.
От отца Майкла доносилось только слабое бормотание молитвы.
- Мы видели это послание Богу, не так ли, отец Майкл? - крикнул Херити.
- И что мы сказали? Что Бог может лгать! Вот что мы сказали. Бог может
солгать нам.
Джон представил себе эту сцену, так живо описанную Херити. Он
чувствовал О'Нейла-Внутри где-то рядом, чувствовал, что тот
прислушивается, хотя и не пытается выйти наружу. Огонь, крики... он почти
слышал их.
- Ты был там вместе с отцом Майклом, - сказал Джон.
- К счастью для него! Спас его паршивую шкуру, так-то вот. - Херити
засмеялся булькающим смехом. - О, ему это не нравится, то, что он обязан
жизнью такому, как я. Так много священников погибло, а он жив. Это было
зрелище, скажу тебе! Они там не считали, но монахов сгорело больше
двухсот, я в этом уверен. В огонь, и прямо в пекло!
Отец Майкл поднял кулаки к небу, но не обернулся. Его голос продолжал
бормотать молитву.
Херити продолжил:
- Это было огненное мученичество, подобно которому не видели в этой
стране много столетий. А наш отец Майкл не приобрел ореол мученика.
Священник затих. Его движения выглядели вялыми. Рюкзак на его спине
оттягивал плечи.
- Некоторые говорят, что спаслось только двенадцать священников, -
сказал Херити. - Их переодели в гражданское платье и спрятали те немногие
из нас, кто тогда еще сохранил рассудок. Я иногда удивляюсь, почему я
помог, но тогда была ужасная вонь, и выпивка кончилась. Не было смысла
оставаться!
Херити таинственно улыбнулся своим мыслям, потом повернул голову и
подмигнул Джону.
- Но Безумцу понравился бы этот вид! Я уверен в этом.
Джон запнулся. Он чувствовал истерический смешок О'Нейла-Внутри.
"Почему Херити сказал это? Почему он сказал это МНЕ?"
Херити уже переключил внимание на дорогу под ногами, и его выражение
лица стало непроницаемым. Подъем становился все круче. Дорога поднималась,
обходя холмы, и когда перед ними открылся следующий вид, они заметили
впереди поросшую деревьями теснину у выхода из долины.
В послеполуденном воздухе ощущалась влажная, почти тропическая жара.
Джону хотелось видеть джунгли и пальмы, а не эти зеленые холмы с узкой,
черной дорогой, врезающейся в землю подобно овечьей террасе. Кучка
деревьев впереди оказалась состоящей в основном из тополей, хилых от
постоянной борьбы с зимними вьюгами, дующими через это узкое место на леса
и болота к востоку.
Слова Херити все еще звучали в Джоне. Он был поражен отношением
ирландцев к своей родной природе. Почему Херити спас священника? Потому
что отец Майкл был рожден на этой же почве. Что-то произошло в этом тесном
союзе людей и земли. Кельты проникли в самую глубинную сущность Ирландии.
Они не просто перемещались по поверхности, как кочевники. Даже это
путешествие проходило скорее сквозь Ирландию, а не просто по ее
территории. Соотечественники Херити стали частью самой почвы. И никогда не
возникал вопрос о том, принадлежит ли им Ирландия. Наоборот. Они сами
принадлежали Ирландии.
Джон поднял взгляд на дорогу впереди. За тополями виднелась более
темная зелень хвойных насаждений, ровными рядами цепляющихся за склоны
холма. Там, в гуще деревьев, стоял большой дом с мансардой: французский
замок, выглядевший нетронутым над руинами в долине. Из его каминных труб
поднимался дым. Этот дом как бы укрывался в деревьях и казался
усыновленным Ирландией. Он больше не был французским. Это был ирландский
дом. С дымом доносился запах торфа.
И, наконец, я говорю ирландцам: не забывайте Банши из
Далкаса Айбелла, Банши, который предупредил Брайена Бора,
что тот умрет в Клонтарфе. Слушай своего Банши, Ирландия,
потому что я отомщу всем вам. Больше вы не сможете
избежать личной ответственности за то, что вы сделали со
мной и моими близкими. Я, последний ростовщик, пришел
брать с вас последний долг - и не на несколько трудных
месяцев, а навсегда.
Джон Рой О'Нейл, письмо третье
Сэмюэл Бенджамин Вэлкорт прошел все ступени служебной лестницы в
Консульской Службе Соединенных Штатов и Агентстве США по Международному
развитию - ЮСАЙД. Тенденция не связываться ни с какой политической партией
ограничила его продвижение, однако во время службы в ЮСАЙД он ухитрился
приобрести множество друзей среди военных.
Нельзя забывать и доклады, которые часто хвалили за глубину.
В возрасте шестидесяти одного года, видя, что путь наверх окончательно
перекрыт, он покинул ЮСАЙД, где все равно работал только временно по
направлению Консульской службы, и выставил свою кандидатуру в Сенат от
штата Огайо.
Его преимущества были значительными:
Способность быть понятым почти в любой компании и на четырех языках.
Богатая семья, желающая поддержать его предвыборную кампанию.
Жена Мэй, которая нравилась как молодым, так и старым феминисткам своим
блестящим остроумием. (Пожилым женщинам она нравилась, потому что
выглядела тем, чем и была - бойкой на язык, независимой бабушкой.)
Закулисная поддержка Демократической Машины штата Огайо плюс этот
индивидуалистический подход к политике в прошлом вызывали немедленный
отклик у "независимых" и либеральных республиканцев.
И наконец, венчающие картину факты: богатый, приковывающий внимание
баритон в паре с солидной внешностью.
Сэмюэл Бенджамин Вэлкорт просто "смотрелся" на трибуне, и он знал, как
подать себя на телевидении.
Эффект был сокрушительным - обвальная победа в тот год, когда
республиканцы добились новых успехов везде, кроме поста президента.
Выражаясь словами обозревателя из "Экрона": "Избиратели сказали, что им
нравится стиль этого парня, и они хотят, чтобы он присматривал за теми
сукиными сынами в Сенате".
Британский обозреватель выборов прокомментировал ситуацию так:
"Удивительно, что он сидел так долго в заднем ряду".
Через два месяца после ввода в Сенат Сэм Вэлкорт выдвинулся, доказав,
что за все эти годы во втором эшелоне он действительно многому научился и
знает, как работает система.
Он работал как импресарио, выжимающий максимум из имеющегося у него
артиста.
Очень немногие были удивлены, когда он был выдвинут вице-президентом во
время второй кампании Прескотта. Им нужен был Огайо и кто-нибудь
нравящийся республиканцам, энергичный предвыборный боец с привлекательной
женой, которая тоже была бы не против участвовать в кампании, человек со
своей собственной силовой базой - все те вещи, которые многое решают при
выборе кандидата. И только "индивидуалистские" тенденции Вэлкорта
беспокоили национальную организацию.
Чашу весов в пользу Вэлкорта склонил Адам Прескотт.
- Давайте возьмем его в команду и посмотрим, как она работает. В любом
случае: еще один срок в Сенате, и его невозможно будет остановить. Мы
можем поставить его поближе и присматривать за ним.
- Он до смерти испугает Государственный Департамент, - сказал советник
президента.
Это развеселило Прескотта.
- Это на пользу Госдепу, когда он испуган. Он не кажется мне человеком,
который возьмется за топор. Немного хирургии там-сям, может быть, но рек
крови не будет.
Оценка Прескотта оправдалась во всех отношениях, и, когда в конце этого
второго срока президентства ударила чума, они работали, как две половинки
одной машины. Военные друзья Вэлкорта оказались тогда бесценными, что было
существенной частью и собственного авторитета Прескотта.
Вэлкорт думал обо всем этом, стоя у окна Голубой комнаты и глядя наружу
на редкое уличное движение на Экзекьютив-авеню-Соут. Был ранний вечер, и
его привели к присяге в качестве президента менее трех часов назад на
тихой церемонии, происходившей на краю Роуз-Гарден с минимальной шумихой и
освещаемой только официальными средствами массовой информации - два
репортера, одна телекамера, два фотографа и еще один от самого Белого
Дома.
Вэлкорт знал, что ему будет недоставать прагматичной решительности
своего предшественника. Адам был жестким и опытным политическим бойцом,
человеком, который хорошо скрывал свою личную неуверенность.
"Я, случается, показываю свою неуверенность, - думал Вэлкорт. -
Придется проследить за этим".
Гарвардский профессор однажды сказал юному тогда Вэлкорту: "Пользование
властью требует некоторой доли бесчеловечности. Воображение - это часть
багажа, которую вы часто не можете позволить держать у себя. Если вы
начнете думать о людях вообще как о конкретных личностях, это будет мешать
вам. Люди - это глина, которой надо придать форму. В этом и заключается
правда демократического процесса".
Вопреки этим мыслям или, может быть, по контрасту с ними, Вэлкорт
находил открывавшийся перед ним вид приятным. Мэй была в безопасности
наверху. Одна из их дочерей выжила в Мичиганской резервации, и у них были
только внуки.
"Этот вечер прямо создан для любовных песен", - решил он. Один из тех
мягких вечеров после полосы холода и обещающий еще больше тепла в будущем.
"Пасторальный", назвал его про себя Вэлкорт - тихий и пасторальный: жующий
скот вдали на высоком пастбище, которое когда-то было лужайкой Белого
Дома. Гитарная музыка, вот что необходимо. Все приглушено, нет ни намека
на насилие. Ничего не напоминает о рядовых телах, горящих у восточной
границы города. Когда он глядел в этом направлении, ему видно было
оранжевое сияние.
Едкое очищающее пламя скоро погаснет, и наступившая тьма сотрет эту
сцену из вида - но не из памяти.
"Клэй", - напомнил себе Вэлкорт.
Вовсе не чудо сохраняло Вашингтон незараженным. Просто этот район был
занят людьми, способными принимать жестокие решения. В Манхэттене было
точно так же, кроме того, у него было преимущество новой границы, через
которую больше не было мостов, а туннели были заблокированы, и еще эта
внешняя буферная зона с улицами черного огня.
Все "безопасные" места, пережидающие чуму, имели, по меньшей мере, одну
общую черту: внутри них не было неуправляемой толпы.
Толпа, которая атаковала границу Вашингтона менее часа после смерти
Адама, думала, что несколько кусков брони и немного автоматического оружия
помогут им пробиться через Вашингтонский Барьер. Атакующие неспособны были
вообразить себе инфернальный эффект огненных выбросов установок "Ньюфейр",
адские температуры и неуязвимость к обычному оружию. Хотя он и не давал
чувства абсолютной безопасности, "Ньюфейр" создавал большие изменения в
ландшафте. Расплавленный бетон, как правило, отрезвлял тех, кто его видел.
Вэлкорт не пытался обмануть себя: одиночки все равно будут пытаться
проникнуть через барьеры. Все, что требуется, - это один зараженный
человек, и чума найдет себе новую пищу. "Очень ненадежный способ
выживания", - думал Вэлкорт.
Он повернулся к потемневшей комнате и открыл дверь в освещенный
коридор. Снаружи слышался тихий разговор телохранителей. Этот звук
напомнил Вэлкорту, что есть вещи, которые надо сделать, и решения, которые
надо принять.
В освещенном коридоре послышалось движение, торопливые шаги.
Телохранитель заглянул внутрь комнаты и сказал:
- Мистер президент?
- Я скоро выйду, - ответил Вэлкорт. - Восточная комната.
Кабинет и главы специальных комитетов прибыли с докладами для нового
президента. Они встретятся в самом низу, в холле, где уже разложены все
аксессуары для аудио- и видеопрезентации. Это будет долгое заседание.
Особое внимание будет уделяться одной проблеме - новой еврейской диаспоре.
Только несколько упрямцев остались еще в Израиле. Тем, кто уже в Бразилии,
требуется пища и крыша над головой. "В Бразилии сейчас, наверное,
сумасшедший дом", - думал Вэлкорт. Боже правый! Когда только эти евреи
найдут себе дом? Те, что остались, обещали прорваться с боем через пустыню
и восстановить подачу саудовской нефти. Глупость! Чума снизила потребности
в энергоресурсах до малой части предыдущего уровня. Кто теперь
путешествует? Выжившие ведут существование замкнутыми коммунами. Только
Барьерной команде нужны большие количества нефти, и Советский Союз несет
большую часть этой ноши.
Вэлкорт теперь слышал в коридоре другой голос, голос, из-за которого он
задерживался, голос Шилоха Бродерика. Стареющий Бродерик прибыл из своего
вашингтонского дома с требованием, чтобы его допустили "ввести президента
в курс дел". К протокольной заявке была подколота записка "Дорогой Сэм",
напоминающая об их прошлых связях. Даже не объявляя этого открытым
текстом, записка ясно давала понять, кто послал Шилоха "вводить президента
в курс дел".
Поддавшись прихоти ("все-таки я президент!"), Вэлкорт сказал:
- Пришлите Бродерика сюда. Скажите остальным, чтобы они начинали без
нас. Они могут до моего прихода сгладить кое-какие шероховатости друг с
другом.
Вэлкорт нагнулся, включил единственный торшер над удобным креслом, а
сам уселся напротив него, в тени. Бродерик, войдя в кабинет, увидел эту
расстановку и все понял.
- Не вставайте, сэр.
"Шилох сильно постарел с тех пор, как мы виделись последний раз", -
отметил Вэлкорт. Он ходил прихрамывающей походкой старого человека,
оберегая левую ногу. На его худом лице появились новые глубокие морщины, а
волнистые волосы стали совершенно седыми. Уголки глаз его выглядели
влажными, узкий рот стал еще более суровым.
Они пожали руки, причем Бродерик стоял, а Вэлкорт остался сидеть.
Бродерик уселся в кресло под лампой, направленный отражатель которой
бросал на него безжалостный свет.
- Благодарю вас, мистер президент, что вы согласились принять меня
перед остальными.
- Я не ставил вас впереди остальных, Шилох. Я отодвинул остальных
назад.
Это вызвало признательный смешок оценившего тонкий юмор человека.
Вэлкорт мог себе представить, как Шилох обсуждает вопрос о том,
использовать ли обращение "президент" или "Сэм". Его дипломатическая
выучка все-таки победила.
- Мистер президент, я не знаю, можете ли вы по достоинству оценить
представившуюся нам возможность раз и навсегда разрешить коммунистический
вопрос.
"Вот, дерьмо! - подумал Вэлкорт. - А я-то думал, что его люди могут
предложить нам что-нибудь новенькое".
- Выкладывайте, Шилох.
- Вы, конечно, понимаете, что у них все еще есть агенты, даже здесь, в
Вашингтоне.
- В наши дни иммунитет - это слово без его старых значений, - сказал
Вэлкорт.
Бродерик хмыкнул и продолжил:
- Вы имеете в виду, что у нас тоже есть там люди, я же обращаюсь к
другому аспекту ситуации. Советы и Соединенные Штаты представляют собой
"шкуру леопарда", пятна которой - это незатронутые чумой общины. Сравнение
относительной уязвимости этих населенных центров ясно показывает, что
преимущество на нашей стороне.
- Это действительно так?
- Несомненно, сэр. У нас более разбросанные общины с меньшей
численностью населения. Вы уловили мою мысль?
"Боже правый! Неужели он собирается вытащить на свет старую доктрину
"первого удара"?"
- Мы обсуждали это с моим предшественником в течение некоторого
времени. - Тон голоса Вэлкорта был сух. - Но вы, конечно, не...
- Не атомное оружие, сэр! Бактериологическое!
- И мы, конечно, свалим все на О'Нейла. - Голос Вэлкорта стал еще суше.
- Совершенно верно!
- А что общего имеют с этим советские агенты?
- Мы дадим им ложный след, и этот след докажет, что мы здесь ни при
чем.
- И как же вы собираетесь заразить Советы?
- Птицы.
Вэлкорт подавил улыбку, покачав головой.
- Перелетные птицы, мистер президент, - сказал Бродерик. - Это именно
то, что этот Безумец...
Вэлкорт больше не мог сдерживаться. Его всего затрясло от смеха.
- В чем дело, мистер президент?
- Сразу после того, как меня привели к присяге, Шилох, я позвонил
премьеру, и у нас была получасовая беседа - уже принятые обязательства
остаются в силе, какие новые варианты могут быть - и все такое прочее.
- Хороший ход, - сказал Бродерик. - Успокоит их подозрения. Кто был
вашим переводчиком? - Он кашлянул, уяснив свою бестактность. - Простите,
сэр.
- Да, мы говорили по-русски. Премьер считает, что у меня грузинский
акцент. Он находит весьма полезным, что я могу говорить на его языке. Это
сводит непонимание к минимуму.
- Тогда почему же вы только что смеялись?
- Премьеру было весьма неловко рассказывать мне о недавнем предложении
его военных. Предоставляю вам самим угадать содержание этого предложения.
- Зараженные птицы?
Вэлкорт усмехнулся.
Бродерик наклонился вперед, его выражение лица стало напряженным.
- Сэр, вы знаете, что их слову нельзя верить никогда! Если они уже...
- Шилох! Советский Союз действует в своих собственных интересах. Так же
будем поступать и мы. Их премьер - прагматист.
- Он лживый сукин сын, который...
- Хватит! Он, конечно, знает, что я не всегда был с ним полностью
откровенен. Разве вы, Шилох, не сказали как-то, что в этом и заключается
суть дипломатии - создание приемлемых решений из лжи?
- У вас хорошая память, сэр, однако коммунисты наверняка собираются
устроить нам это. Мы не можем позволить себе расслабиться ни на...
- Шилох, ну пожалуйста! Я не нуждаюсь в лекциях об опасности
коммунизма. Перед нами более непосредственная опасность, и до сих пор мы
хорошо сотрудничали в поисках какого-либо пути предотвращения вымирания
человечества.
- А что, если они найдут лекарство первыми?
- Некоторые из наших людей работают в их лабораториях, Шилох, а
некоторые из их людей - у нас. Мы даже отправили Лепикова и Бекетта вместе
в Англию. Связь открыта. Я сам разговаривал с Бекеттом на прошлой неделе,
перед тем, как... В общем, мы поддерживаем связь. Конечно, каждый из нас
слушает эти разговоры. Я не думаю, что это приведет нас к золотому веку,
однако это обнадеживающий знак в мире, стоящем перед угрозой вымирания. И
если существует преимущество от этого сотрудничества, преимущество,
которое можно получить без компромисса в наших взаимных усилиях, я буду
держаться за это преимущество.
- При всем моем уважении к вам, сэр, позвольте спросить: неужели вы
полагаете, что у них нет исследовательских центров, которые они держат в
секрете?
- При всем моем уважении к вам, Шилох, но неужели вы думаете, что у нас
нет таких же центров?
Бродерик откинулся назад, сложил ладони и приставил их к губам.
Вэлкорт знал, кого представляет Бродерик - очень сильных и очень
богатых людей, большая часть из которых - государственные чиновники и
удалившиеся на пенсию с государственной службы люди, чья карьера
основывалась на правиле "быть правым, когда ты не прав". В бюрократических
кругах, как давно понял Вэлкорт, простой факт правоты вовсе не делал
человека популярным, особенно если при этом кто-то из вышестоящих
начальников оказывался неправым. Люди, добившиеся власти в этой среде, как
заметил Вэлкорт, стремились работать "на прессу". Им хотелось больших
заголовков, и чем драматичней они звучат, тем лучше. И простые ответы, не
важно, что они впоследствии могут оказаться неправильными. Драма, в этом
была вся суть, была для них самым мощным преимуществом в зале заседаний,
особенно драма, представленная в самых сухих и аналитических терминах. На
этом единственном принципе Бродерик сделал свою карьеру.
Вэлкорт сказал:
- Вы давно уже далеки от правительства, Шилох. Я знаю, что у вас есть
важные контакты, но они могут не говорить вам всего, что знают.
- А вы говорите? - В голосе старого дипломата слышалось раздражение.
- Я придерживаюсь политики наращивания искренности - не совсем, но
стремлюсь идти в этом направлений.
Шилох Бродерик погрузился в молчание.
Вэлкорт заметил, что чума выработала в самых влиятельных людях новый
вид сознания. Это было уже не просто приспособление к последовательности
новых политических ситуаций, а иной уровень осведомленности, более
глубокий. Он ставил выживание на первое место, а политические игры на
второе. Вся политика снизилась до ее самого личного уровня: "Кому я
доверяю?" И когда этот вопрос задавался в ситуации жизни и смерти, ответ
на него мог быть только один: "Я доверяю людям, которых знаю".
"Я знаю тебя, Шилох Бродерик, и я не доверяю тебе".
- Мистер президент, - сказал Бродерик, - почему вы меня сюда
пригласили?
- У меня есть некоторый опыт попыток пробиться сквозь политические
баррикады, Шилох, попыток достигнуть ушей кого-нибудь, кто "что-то
сделает". Я, в некотором смысле, понимаю вашу теперешнюю ситуацию.
Бродерик снова наклонился вперед.
- Сэр, там... - и он указал на окна, - там есть люди, которые знают то,
что надо знать вам. Я представляю самых тонких...
- Шилох, вы точно указали на мою проблему. Как мне найти этих людей? И
найдя их, как смогу я процедить и прополоть то, что они принесут?
- Доверьтесь своим друзьям!
Вэлкорт вздохнул.
- Но, Шилох, вещи, предоставленные мне... в общем то, что умалчивается,
что важнее того, о чем говорится. Теперь я президент. Моим первым решением
будет: избавиться от советников, которые производят только драматические
эффекты. Я выслушаю их, если они придут с чем-нибудь новым, но у меня нет
времени на старые глупости.
Бродерик понял по тону и словам президента, что он свободен, но не
сдвинулся с места.
- Мистер президент, я рассчитываю на старое знакомство. Мы прошли
вместе долгий путь... где...
- Где часто я был прав, а вы не правы.
Рот Бродерика стянулся в тонкую линию.
Вэлкорт первым нарушил молчание:
- Не думайте, что я злопамятен. У нас нет времени для такой чепухи. Я
просто говорю вам, что собираюсь полагаться на свои собственные суждения.
В этом суть моей должности. И факты показывают, что мои суждения были
более правильными, чем ваши. Для меня вы имеете только одну ценность,
Шилох, - информацию.
Произнося это, Вэлкорт думал: "Подозревает ли Шилох о подлинной сути
информации, которую он мне сегодня предоставил?" Бродерик представлял
людей, которые могут начать действовать самостоятельно и подвергнуть
опасности тонкое равновесие. А в эти времена любое недоразумение может
привести к тому, что планета останется без населения. Люди Бродерика явно
действовали в контексте, времена которого прошли. Операцию "Ответный
огонь" необходимо предупредить.
Бродерик шевельнул губами, но не раскрыл рта. После некоторого молчания
он сказал напряженным контролируемым голосом:
- Мы всегда говорили, что вы не очень хороший игрок для командной игры.
- Я рад, что у вас такое высокое мнение обо мне. Вы сделаете мне
одолжение, Шилох, если вернетесь к вашим людям и скажете им, что мое
мнение о бюрократах не слишком изменилось.
- Я никогда не слышал это мнение.
- Они совершили фатальную ошибку, Шилох. Они попытались скопировать
советскую модель. - Он поднял руку, призывая Шилоха, который начал
возражать, к молчанию. - Да, я знаю причины. Но посмотрите на пример
Советов внимательнее, Шилох. Они создали бюрократическую аристократию,
воссоздали ее, я сказал бы, по образу царской модели. Вы всегда хотели
быть аристократом, Ши
...Закладка в соц.сетях
