Жанр: Научная фантастика
Поединок с собой
...ю.
- Но чем вы будете там жить? Ведь у вас ничего нет.
- Я буду переводами заниматься или... или открою библиотечку...
- Не фантазируйте, моя милая. На библиотечку деньги нужны. Ну, я вас
теперь оставлю, а вы успокойтесь и подумайте, а завтра приходите ко мне
веселенькая. Это будет очаровательно! Ну, прощайте, мой ангелочек. Дайте я
вас поцелую.
Марья Константиновна поцеловала Надежду Федоровну в лоб, перекрестила
ее и тихо вышла. Становилось уже темно, и Ольга в кухне зажгла огонь.
Продолжая плакать, Надежда Федоровна пошла в спальню и легла на постель. Ее
стала бить сильная лихорадка. Лежа, она разделась, смяла платье к ногам и
свернулась под одеялом клубочком. Ей хотелось пить, и некому было подать.
- Я отдам! - говорила она себе, и ей в бреду казалось, что она сидит
возле какой-то больной и узнает в ней самое себя. - Я отдам. Было бы глупо
думать, что я из-за денег... Я уеду и вышлю ему деньги из Петербурга.
Сначала сто... потом сто... и потом - сто...
Поздно ночью пришел Лаевский.
- Сначала сто... - сказала ему Надежда Федоровна, - потом сто...
- Ты бы приняла хины, - сказал он и подумал:
"Завтра среда, отходит пароход, и я не еду. Значит, придется жить здесь
до субботы".
Надежда Федоровна поднялась в постели на колени.
- Я ничего сейчас не говорила? - спросила она, улыбаясь и щурясь от
свечи.
- Ничего. Надо будет завтра утром за доктором послать. Спи.
Он взял подушку и пошел к двери. После того как он окончательно решил
уехать и оставить Надежду Федоровну, она стала возбуждать в нем жалость и
чувство вины; ему было в ее присутствии немножко совестно, как в присутствии
больной или старой лошади, которую решили убить. Он остановился в дверях и
оглянулся на нее.
- На пикнике я был раздражен и сказал тебе грубость. Ты извини меня,
бога ради.
Сказавши это, он пошел к себе в кабинет, лег и долго не мог уснуть.
Когда на другой день утром Самойленко, одетый, по случаю табельного
дня, в полную парадную форму с эполетами и орденами, пощупав у Надежды
Федоровны пульс и поглядев ей на язык, выходил из спальни, Лаевский,
стоявший у порога, спросил его с тревогой:
- Ну, что? Что?
Лицо его выражало страх, крайнее беспокойство и надежду.
- Успокойся, ничего опасного, - сказал Самойленко. - Обыкновенная
лихорадка.
- Я не о том, - нетерпеливо поморщился Лаевский. - Достал денег?
- Душа моя, извини, - зашептал Самойленко, оглядываясь на дверь и
конфузясь. - Бога ради, извини! Ни у кого нет свободных денег, и я собрал
пока по пяти да по десяти рублей - всего-навсего сто десять. Сегодня еще кое
с кем поговорю. Потерпи.
- Но крайний срок суббота! - прошептал Лаевский, дрожа от нетерпения. -
Ради всех святых, до субботы! Если я в субботу не уеду, то ничего мне не
нужно... ничего! Не понимаю, как это у доктора могут не быть деньги!
- Да, господи, твоя воля, - быстро и с напряжением зашептал Самойленко,
и что-то даже пискнуло у него в горле, - у меня все разобрали, должны мне
семь тысяч, и я кругом должен. Разве я виноват?
- Значит, к субботе достанешь? Да?
- Постараюсь.
- Умоляю, голубчик! Так, чтобы в пятницу утром деньги у меня в руках
были.
Самойленко сел и прописал хину в растворе kalu bromati, ревенной
настойки, tincturae gentianae aquae foeniculi - все это в водной микстуре,
прибавил розового сиропу, чтобы горько не было, и ушел.
- У тебя такой вид, как будто ты идешь арестовать меня, - сказал фон
Корея, увидев входившего к нему Самойленка в парадной форме.
- А я иду мимо и думаю: дай-ка зайду, зоологию проведаю, - сказал
Самойленко, садясь у большого стола, сколоченного самим зоологом из простых
досок. - Здравствуй, святой отец! - кивнул он дьякону, который сидел у окна
и что-то переписывал. - Посижу минуту и побегу домой распорядиться насчет
обеда. Уже пора... Я вам не помешал?
- Нисколько, - ответил зоолог, раскладывая по столу мелко исписанные
бумажки. - Мы перепиской занимаемся.
- Так... Ох, боже мой, боже мой... - вздохнул Самойленко; он осторожно
потянул со стола запыленную книгу, на которой лежала мертвая сухая фаланга,
и сказал: - Однако! Представь, идет по своим делам какой-нибудь зелененький
жучок и вдруг по дороге встречает такую анафему. Воображаю, какой ужас!
- Да, полагаю.
- Ей яд дан, чтобы защищаться от врагов?
- Да, защищаться и самой нападать.
- Так, так, так... И все в природе, голубчики мои, целесообразно и
объяснимо, - вздохнул Самойленко. - Только вот чего я не понимаю. Ты
величайшего ума человек, объясни-ка мне, пожалуйста. Бывают, знаешь.
зверьки, не больше крысы, на вид красивенькие, но в высочайшей степени,
скажу я тебе, подлые и безнравственные. Идет такой зверек, положим, по лесу;
увидел птичку, поймал и съел. Идет дальше и видит в траве гнездышко с
яйцами; жрать ему уже не хочется, сыт, но все-таки раскусывает яйцо, а
другие вышвыривает из гнезда лапкой. Потом встречает лягушку и давай с ней
играть. Замучил лягушку, идет и облизывается, а навстречу ему жук. Он жука
лапкой... И все он портит и разрушает на споем пути... Залезает и в чужие
норы, разрывает зря муравейники, раскусывает улиток... Встретится крыса он с
ней в драку; увидит змейку или мышонка - задушить надо. И так целый день.
Ну, скажи, для чего такой зверь нужен? Зачем он создан?
- Я не знаю, про какого зверька ты говоришь, - сказал фон Корен, -
вероятно, про какого-нибудь из насекомоядных. Ну, что ж? Птица попалась ему,
потому что неосторожна; он разрушил гнездо с яйцами, потому что птица не
искусна, дурно сделала гнездо и не сумела замаскировать его. У лягушки,
вероятно, какой-нибудь изъян в цветовой окраске, иначе бы он не увидел ее, ч
так далее. Твой зверь сокрушает только слабых, неискусных, неосторожных -
одним словом, имеющих недостатки, которые природа не находит нужным
передавать. в потомство. Остаются в живых только более ловкие, осторожные,
сильные и развитые. Таким образом, твой зверек, сам того не подозревая,
служит великим целям усовершенствования.
- Да, да, да... Кстати, брат, - сказал Самойленко развязно, - дай-ка
мне взаймы рублей сто.
- Хорошо. Между насекомоядными попадаются очень интересные субъекты.
Например, крот. Про него говорят, что он полезен, так как истребляет вредных
насекомых. Рассказывают, что будто какой-то немец прислал императору
Вильгельму Первому шубу из кротовых шкурок и будто император приказал
сделать ему выговор за то, что он истребил такое множество полезных
животных. А между тем крот в жестокости нисколько не уступит твоему зверьку
и к тому же очень вреден, так как страшно портит луга.
Фон Корен отпер шкатулку и достал оттуда сторублевую бумажку.
- У крота сильная грудная клетка, как у летучей мыши, - продолжал он,
запирая шкатулку, - страшно развитые кости и мышцы, необыкновенное
вооружение рта. Если бы он имел размеры слона, то был бы всесокрушающим,
непобедимым животным. Интересно, когда дна крота встречаются под землей, то
они оба, точно сговорившись, начинают рыть площадку; эта площадка нужна им
для того, чтобы удобнее было сражаться. Сделав ее, они вступают в жестокий
бой и дерутся до тех пор, пока не падает слабейший. Возьми же сто рублей, -
сказал фон Корен, понизив тон, - но с условием, что ты берешь на для
Лаевского.
- А хоть бы и для Лаевского! - вспыхнул Самойленко. - Тебе какое дело?
- Для Лаевского я не могу дать. Я знаю, ты любишь, давать взаймы. Ты
дал бы и разбойнику Кериму, если бы он попросил у тебя, но, извини, помогать
тебе в этом направлении я не могу.
- Да, я прошу для Лаевского! - сказал Самойленко, вставая и размахивая
правой рукой. - Да! Для Лаевского! И никакой ни черт, ни дьявол не имеет
права учить меня, как я должен распоряжаться своими деньгами. Вам не угодно
дать? Нет?
Дьякон захохотал.
- Ты не кипятись, а рассуждай, - сказал зоолог. - Благодетельствовать
господину Лаевскому так же неумно, по-моему, как поливать сорную траву или
прикармливать саранчу.
- А по-моему, мы обязаны помогать нашим ближним! - крикнул Самойленко.
- В таком случае помоги вот этому голодному турку что лежит под
забором! Он работник и нужнее, полезнее твоего Лаевского. Отдай ему эти сто
рублей. Или пожертвуй мне сто рублей на экспедицию!
- Ты дашь или нет, я тебя спрашиваю?
- Ты скажи откровенно: на что ему нужны деньги?
- Это не секрет. Ему нужно в субботу в Петербург ехать.
- Вот как! - сказал протяжно фон Корен. - Ага... Понимаем. А она с ним
поедет, или как?
- Она пока здесь остается. Он устроит в Петербурге свои дела и пришлет
ей денег, тогда и она поедет.
- Ловко!.. - сказал зоолог и засмеялся коротким теноровым смехом. -
Ловко! Умно придумано.
Он быстро подошел к Самойленку и, став лицом к лицу, глядя ему в глаза,
спросил:
- Ты говори откровенно: он разлюбил? Да? Говори: разлюбил? Да?
- Да, - выговорил Самойленко и вспотел.
- Как это отвратительно! - сказал фон Корен, и по лицу его видно было,
что он чувствовал отвращение. - Что-нибудь из двух, Александр Давидыч: или
ты с ним в заговоре, или же, извини, ты простофиля. Неужели ты не понимаешь,
что он проводит тебя, как мальчишку, самым бессовестным образом? Ведь ясно
как день, что он хочет отделаться от нее и бросить ее здесь. Она останется
на твоей шее, и ясно как день, что тебе придется отправлять ее в Петербург
на свой счет. Неужели твой прекрасный друг до такой степени ослепил тебя
своими достоинствами, что ты не видишь даже самых простых вещей?
- Это одни только предположения, - сказал Самойленко, садясь.
- Предположения? Но почему он едет один, а не вместе с ней? И почему,
спроси его, не поехать бы ей вперед, а ему после? Продувная бестия!
Подавленный внезапными сомнениями и подозрениями насчет своего
приятеля, Самойленко вдруг ослабел и понизил тон.
- Но это невозможно! - сказал он, вспоминая ту ночь, когда Лаевский
ночевал у него. - Он так страдает!
- Что ж из этого? Воры и поджигатели тоже страдают!
- Положим даже, что ты прав... - сказал в раздумье Самойленко. -
Допустим... Но он молодой человек, на чужой стороне... студент, мы тоже
студенты, и, кроме нас, тут некому оказать ему поддержку.
- Помогать ему делать мерзости только потому, что ты и он в разное
время были в университете и оба там ничего не делали! Что за вздор!
- Постой, давай хладнокровно рассудим. Можно будет, полагаю, устроить
вот как... - соображал Самойленко, шевеля пальцами. - Я, понимаешь, дам ему
деньги, но возьму с него честное благородное слово, что через неделю же он
пришлет Надежде Федоровне на дорогу.
- И он даст тебе честное слово, даже прослезится и сам себе поверит, но
цена-то этому слову? Он его не сдержит, и когда через год-два ты встретишь
его на Невском под ручку с новой любовью, то он будет оправдываться тем, что
его искалечила цивилизация и что он сколок с Рудина. Брось ты его, бога
ради! Уйди от грязи и не копайся в ней обеими руками!
Самойленко подумал минуту и сказал решительно:
- Но я все-таки дам ему денег. Как хочешь. Я не в состоянии отказать
человеку на основании одних только предположений.
- И превосходно. Поцелуйся с ним.
- Так дай же мне сто рублей, - робко попросил Самойленко.
- Не дам.
Наступило молчание, Самойленко совсем ослабел; лицо его приняло
виноватое, пристыженное и заискивающее выражение, как-то странно было видеть
это жалкое, детски-сконфуженное лицо у громадного человека с эполетами и
орденами.
- Здешний преосвященный объезжает свою епархию не в карете, а верхом на
лошади, - сказал дьякон, кладя перо. - Вид его, сидящего на лошадке, до
чрезвычайности трогателен. Простота и скромное его преисполнены библейского
величия.
- Он хороший человек? - спросил фон Корен, который рад был переменить
разговор.
- А то как же? Если б не был хорошим, то разве его посвятили бы в
архиереи?
- Между архиереями встречаются очень хорошие а даровитые люди, - сказал
фон Корен. - Жаль только, что у многих из них есть слабость - воображать
себя государственными мужами. Один занимается обрусением, другой критикует
науки. Это не их дело. Они бы лучше почаще в консисторию заглядывали.
- Светский человек не может судить архиереев.
- Почему же, дьякон? Архиерей такой же человек, как и я.
- Такой, да не такой, - обиделся дьякон, принимаясь за перо. - Ежели бы
вы были такой, то на вас почила бы благодать и вы сами были бы архиереем, а
ежели вы не архиерей, то, значит, не такой.
- Не мели, дьякон! - оказал Самойленко с тоской. - Послушай, вот что я
придумал, - обратился он к фон Корену. - Ты мне этих ста рублей не давай. Ты
у меня до зимы будешь столоваться еще три месяца, так вот дай мне вперед за
три месяца.
- Не дам.
Самойленко замигал глазами и побагровел; он машинально потянул к себе
книгу с фалангой и посмотрел на нее, потом встал и взялся за шапку. Фон
Корену стало жаль его.
- Вот извольте жить и дело делать с такими господами! - сказал зоолог и
в негодовании швырнул ногой в угол какую-то бумагу. - Пойми же, что это не
доброта, не любовь, а малодушие, распущенность, яд! Что делает разум, то
разрушают ваши дряблые, никуда не годные сердца! Когда я гимназистом был
болен брюшным тифом, моя тетушка из сострадания обкормила меня маринованными
грибами, и я чуть не умер. Пойми ты вместе с тетушкой, что любовь к человеку
должна находиться не в сердце, не под ложечкой и не в пояснице, а вот здесь!
Фон Корея хлопнул себя по лбу.
- Возьми! - сказал он и швырнул сторублевую бумажку.
- Напрасно ты сердишься, Коля, - кротко сказал Самойленко, складывая
бумажку. - Я тебя отлично понимаю, но... войди в мое положение.
- Баба ты старая, вот что! Дьякон захохотал.
- Послушай, Александр Давидыч, последняя просьба! - горячо сказал фон
Корен. - Когда ты будешь давать тому прохвосту деньги, то предложи ему
условие: пусть уезжает вместе со своей барыней или же отошлет ее вперед, а
иначе не давай. Церемониться с ним ничего. Так ему и скажи, а если не
окажешь, то даю тебе честное слово, я пойду к нему в присутствие и спущу его
там с лестницы, а с тобою знаться не буду. Так и знай!
- Что ж? Если он уедет вместе с ней или вперед ее отправит, то для него
же удобнее, - скачал Самойленко. - Он даже рад будет. И, прощай.
Он нежно простился и вышел, но, прежде чем затворить за собою дверь,
оглянулся на фон Корена, сделал страшное лицо и сказал:
- Это тебя, брат, немцы испортили! Да! Немцы!
На другой день, в четверг, Марья Константиновна праздновала день
рождения своего Кости. В полдень все были приглашены кушать пирог, а вечером
пить шоколад. Когда вечером пришли Лаевский и Надежда Федоровна, зоолог, уже
сидевший в гостиной и пивший шоколад, спросил у Самойленка:
- Ты говорил с ним?
- Нет еще.
- Смотри же, не церемонься. Не понимаю я наглости этих господ! Ведь
отлично знают взгляд здешней семьи на их сожительство, а между тем лезут
сюда.
- Если обращать внимание на каждый предрассудок, - оказал Самойленко, -
то придется никуда не ходить.
- Разве отвращение массы к внебрачной любви и распущенности
предрассудок?
- Конечно. Предрассудок и ненавистничество. Солдаты, как увидят девицу
легкого поведения, то хохочут и свищут, а спроси-ка их: кто они сами?
- Недаром они свищут. То, что девки душат своих незаконноприжитых детей
и идут на каторгу, и что Анна Каренина бросилась под поезд, и что в деревнях
мажут ворота дегтем, и что нам с тобой, неизвестно почему, нравится в Кате
ее чистота, и то, что каждый смутно чувствует потребность в чистой любви,
хотя знает, что такой любви нет, - разве все это предрассудок? Это, братец,
единственное, что уцелело от естественного подбора, и, не будь этой темной
силы, регулирующей отношения полов, господа Лаевский показали бы тебе, где
раки зимуют, и человечество выродилось бы в два года.
Лаевский вошел в гостиную; со всеми поздоровался и, пожимая руку фон
Корену, заискивающе улыбнулся. Он выждал удобную минуту и сказал Самойленку:
- Извини, Александр Давидыч, мне нужно сказать тебе два слова.
Самойленко встал, обнял его за талию, и оба пошли в кабинет Никодима
Александрыча.
- Завтра пятница... - сказал Лаевский, грызя ногти. - Ты достал, что
обещал?
- Достал только двести десять. Остальные сегодня достану или завтра.
Будь покоен.
- Слава богу!.. - вздохнул Лаевский, и руки задрожали у него от
радости. - Ты меня спасаешь, Александр Давидыч, и, клянусь тебе богом, своим
счастьем и чем хочешь, эти деньги я вышлю тебе тотчас же по приезде. И
старый долг вышлю.
- Вот что, Ваня... - сказал Самойленко, беря его за пуговицу и краснея.
- Ты извини, что я вмешиваюсь в твои семейные дела, но... почему бы тебе не
уехать вместе с Надеждой Федоровной?
- Чудак, но разве это можно? Одному из нас непременно надо остаться,
иначе кредиторы завопиют. Ведь я должен по лавкам рублей семьсот, если но
больше. Погоди, вышлю им деньги, заткну зубы, тогда и она выедет отсюда.
- Так... Но почему бы тебе не отправить ее вперед?
- Ах, боже мой, разве это возможно? - ужаснулся Лаевский. - Ведь она
женщина, что она там одна сделает? Что она понимает? Это только проволочка
времени и лишняя трата денег.
"Резонно..." - подумал Самойленко, но вспомнил разговор с фон Кореном,
потупился и сказал угрюмо:
- С тобою я не могу согласиться. Или поезжай вместе с ней, или же
отправь ее вперед, иначе... иначе я не дам тебе денег. Это мое последнее
слово...
Он попятился назад, навалился спиною на дверь и вышел в гостиную
красный, в страшном смущении.
"Пятница... пятница, - думал Лаевский, возвращаясь в гостиную. -
Пятница..."
Ему подали чашку шоколаду. Он ожег губы и язык горячим шоколадом и
думал:
"Пятница... пятница..."
Слово "пятница" почему-то не выходило, у него из головы; он ни о чем,
кроме пятницы, не думал, и для него явно было только, но не в голове, а
где-то под сердцем, что в субботу ему не уехать. Перед ним стоял Никодим
Александрыч, аккуратненький, с зачесанными височками и спросил:
- Кушайте, покорнейше прошу-с...
Марья Константиновна показывала гостям отметки Кати и говорила
протяжно:
- Теперь ужасно, ужасно трудно учиться! Так много требуют...
- Мама! - стонала Катя, не зная, куда спрятаться от стыда и похвал.
Лаевский тоже посмотрел в отметки и похвалил. Закон божий, русский
язык, поведение, пятерки и четверки запрыгали в его глазах, и все это вместе
с привязавшейся к нему пятницей, в зачесанными височками Никодима
Александрыча и с красными щеками Кати представилось ему такой необъятной,
непобедимой скукой, что он едва не вскрикнул с отчаяния и спросил себя:
"Неужели, неужели я не уеду?"
Поставили рядом два ломберных стола и сели играть в почту. Лаевский
тоже сел.
"Пятница... пятница... - думал он, улыбаясь и вынимая из кармана
карандаш. - Пятница..."
Од котел обдумать свое положение и боялся думать. Ему страшно было
сознаться, что доктор поймал его на обмане, который он так долго и тщательно
скрывал от самого себя. Всякий раз, думая о своем будущем, он не давал своим
мыслям полной свободы. Он сядет в вагон и поедет - этим решался вопрос его
жизни, и дальше он не пускал своих мыслей. Как далекий тусклый огонек в
поле. так изредка в голове его мелькала мысль, что где-то в одном из
переулков Петербурга, в отдаленном будущем, для того чтобы разойтись с
Надеждой Федоровной и уплатить долги, ему придется прибегнуть к маленькой
лжи; он солжет только один раз, и затем наступит полное обновление. И это
хорошо: ценою маленькой лжи он купит большую правду.
Теперь же, когда доктор своим отказом грубо намекнул ему на обман, ему
стало понятно, что ложь понадобится ему не только в отдаленном будущем, но и
сегодня, я завтра, и через месяц, и, быть может, даже до конца жизни. В
самом деле, чтобы уехать, ему нужно будет солгать Надежде Федоровне,
кредиторам и начальству; затем, чтобы добыть в Петербурге денег, придется
солгать матери, сказать ей, что он уже разошелся с Надеждой Федоровной; и
мать не даст ему больше пятисот рублей, - значит, он уже обманул доктора,
гак как будет не в состоянии в скором времени прислать ему денег, затем,
когда в Петербург приедет Надежда Федоровна, нужно будет употребить целый
ряд мелких и крупные обманов, чтобы разойтись с ней: и опять слезы, скука,
постылая жизнь, раскаяние, и, значит никакого обновления не будет. Обман, и
больше ничего. В воображении Лаевского выросла целая гора лжи. Чтобы
перескочить ее в один раз, а не лгать по частям, нужно было решиться на
крутую меру - например, ни слова не говоря, встать с места, надеть шапку и
тотчас же уехать без денег, не говоря ни слова, но Лаевский чувствовал, что
для него это невозможно.
"Пятница, пятница... - думал он. - Пятница..."
Писали записки, складывали их вдвое и клали в старый цилиндр Никодима
Александрыча, и, когда скоплялось достаточно записок Костя, изображавший
почтальона, ходил вокруг стола и раздавал их. Дьякон, Катя и Костя,
получившие смешные записки и старавшиеся писать посмешнее, были в восторге.
"Нам надо поговорить", - прочла Надежда Федоровна на записочке. Она
переглянулась с Марьей Константиновной, и та миндально улыбнулась и закивала
ей головой.
"О чем же говорить? - подумала Надежда Федоровна. - Если нельзя
рассказать всего, то и говорить незачем".
Перед тем как идти в гости, она завязала Лаевскому галстук, и это
пустое дело наполнило ее душу нежностью и печалью. Тревога на его лице,
рассеянные взгляды, бледность и непонятная перемена, происшедшая с ним в
последнее время, и то, что она имела от него страшную, отвратительную тайну,
и то, что у нее дрожали руки, когда она завязывала галстук, - все это
почему-то говорило ей, что им обоим уже недолго осталось жить вместе. Она
глядела на него, как на икону, со страхом и раскаянием, и думала: "Прости,
прости..." Против нее за столом сидел Ачмианов и не отрывал от нее своих
черных влюбленных глаз; ее волновали желания, она стыдилась себя и боялась,
что даже тоска и печаль не помешают ей уступить нечистой страсти, не
сегодня, так завтра, - и что она, как запойный пьяница, уже не в силах
остановиться.
Чтобы не продолжать этой жизни, позорной для нее и оскорбительной для
Лаевского, она решила уехать. Она будет с плачем умолять его, чтобы он
отпустил ее, и если он будет противиться, то она уйдет от него тайно. Она не
расскажет ому о том, что произошло. Пусть он сохранит о ней чистое
воспоминание.
"Люблю, люблю, люблю", - прочла она. - Это от Ачмианова.
Она будет жить где-нибудь в глуши, работать и высылать Лаевскому "от
неизвестного" деньги, вышитые сорочки, табак и вернется к нему только в
старости и в случае, если он опасно заболеет и понадобится ему сиделка.
Когда в старости он узнает, по каким причинам она отказалась быть его женой
и оставила его, он оценит ее жертву и простит.
"У вас длинный нос". - Это, должно быть, от дьякона или от Кости.
Надежда Федоровна вообразила, как, прощаясь с Лаевским, она крепко
обнимет его, поцелует ему руку и поклянется, что будет любить его всю, всю
жизнь, а потом, живя в глуши, среди чужих людей, она будет каждый день
думать о том, что где-то у нее есть друг, любимый человек, чистый,
благородный и возвышенный, который хранит о ней чистое воспоминание.
"Если вы сегодня не назначите мне свидания, то я приму меры, уверяю
честным словом. Так с порядочными людьми не поступают, надо это понять". -
Это от Кирилина.
Лаевский получил две записки; он развернул одну и прочел: "Не уезжай,
голубчик мой".
"Кто бы это мог написать? - подумал он. - Конечно, не Самойленко... И
не дьякон, так как он не знает, что я хочу уехать. Фон Корен разве?"
Зоолог нагнулся к столу и рисовал пирамиду. Лаевскому показалось, что
глаза его улыбаются.
"Вероятно, Самойленко проболтался..." - подумал Лаевский.
На другой записке тем же самым изломанным почерком с длинными хвостами
и закорючками было написано: "А кто-то в субботу не уедет".
"Глупое издевательство, - подумал Лаевский. - Пятница, пятница..."
Что-то подступило у него к горлу. Он потрогал воротничок и кашлянул, но
вместо кашля из горла вырвался смех.
- Ха-ха-ха! - захохотал он. - Ха-ха-ха! - "Чему это я?" - подумал он. -
Ха-ха-ха!
Он попытался удержать себя, закрыл рукою рот, но смех давил ему грудь и
шею, и рука не могла закрыть рта.
"Как это, однако, глупо! - подумал он, покатываясь со смеху. - Я с ума
сошел, что ли?"
Хохот становился все выше и выше и обратился во что-то похожее на лай
болонки. Лаевский хотел встать из-за стола, но ноги его не слушались и
правая рука как-то странно, помимо его воли, прыгала по столу, судорожно
ловила бумажки и сжимала их. Он увидел удивленные взгляды, серьезное,
испуганное лицо Самойленка и взгляд зоолога, полный холодной насмешки и
гадливости, и понял, что с ним истерика.
"Какое безобразие, какой стыд, - думал он, чувствуя на лице теплоту от
слез... - Ах, ах, какой срам! Никогда со мною этого не было..."
Вот взяли его под руки и, поддерживая сзади голову, повели куда-то; вот
стакан блеснул перед глазами и стукнул по зубам, и вода пролилась на грудь;
вот маленькая комната, посреди две постели рядом, покрытые чистыми, белыми,
как снег, покрывалами. Он повалился на одну постель и зарыдал.
- Ничего, ничего... - говорил Самойленко. - Это бывает... Это бывает...
...Закладка в соц.сетях
