Рассказы

Алексей Гравицкий (Нечто)
Рассказы
Вещи.
Всадник.
Дедал и Икар.
Жаба голубых кровей.
Испытание.
Карлсоны.
Карст последний.
Мимолетности.
Мой добрый Маг
Не плюй в колодец
Очень грустная сказка
Пирог с яблоками.
Ради мести.
Рассекреченные материалы.
Решайте сами
Сила воображения.
Сказка про избавителя.
Удар по материализму, или доброе дело с другой стороны.
Алексей Гравицкий (Нечто)
Очень грустная сказка
Человек проснулся с явной червоточиной в душе. Обычно все горести и
проблемы перемалывались за ночь и с утра он вставал если и не совсем
бодрый, то по крайней мере в сносном расположении духа. В этот день он,
что называется, встал не с той ноги. Все было не так: солнце пряталось за
тучи; на улице был мороз, который он на дух не переносил; смертельно
хотелось спать и ко всему внутри сидело нечто разозленное и хмурое.
Он встал с кровати, пошел в ванную комнату и попытался включить воду,
но кран болезненно захрипел, пару раз плюнул ржавой жижей и, шипя, забился
в судорогах.
- Мать твою, - пробормотал человек, выключил кран и пошел к телефону.
Он долго искал нужный номер, но так и не нашел. На букву "Д" в записной
книжке не значился ни ДЕЗ, ни диспетчер. Он посмотрел на "Ж", но ЖЭК тоже
не нашел.
- Черт! А ведь был телефон.
Он поднялся, вышел на лестничную клетку и позвонил в соседнюю квартиру.
За массивной железной дверью что-то долго шебуршилось, его пристально
изучали, рассматривали в стереоскопический глазок.
- Вась, открой, - не выдержал он. - Это я - сосед.
Дверь открылась, Вася приклеил себе на рожу кривую улыбку, заговорил
нехотя:
- Привет. Чего случилось? Да ты заходи, хм... не стесняйся.
- Не, спасибо, Вась. Я на момент. У тебя вода есть?
Вася выдохнул с неимоверным облегчением, даже развеселился:
- Нет. Если в кране нет воды, значит выпили жиды. Ха-ха!
- Ты не звонил в ДЕЗ? У тебя их телефон есть? - проглотил он
затасканную остроту.
- Звонил.
- И чего?
- Сказали, что авария, что исправляют.
- Знакомая песня. Слушай, дай телефончик.
- Пожалуйста. Пиши.
Он записал, попрощался с соседом, вернулся в свою квартиру и набрал
номер:
- Диспетчер. Говорите, - донеслось безразличное из трубки.
- Дом тридцать пять, корпус два по улице маршала Устинова. Воды нет.
- Авария. Исправляем.
- А когда...
Он смолк на полуслове, в трубке мерзко пищали короткие гудки.
- А, чтоб вас! - разозлился он и яростно стал накручивать диск
телефонного аппарата. Он долго ждал, но трубку на той стороне провода так
никто и не поднял.
- Чтоб вас, - повторил он зло и пошел умываться водой из чайника. Пока
брился трясущейся рукой, полоснул бритвой по подбородку. Долго матерился,
потом смыл с рожи мыло и кровь, заглянул в зеркало. На него, такого
чистого, умного, красивого и жизнерадостного, из зеркала смотрел хмурый,
уставший мужик с черными мешками под покрасневшими глазами. Можно конечно
сослаться на вчерашнюю дрянную, разбавленную водку, которую купил в супер
маркете, как супер качественную, но он-то знает, что рожа такая не от
водки, которую почти не пьет, а от жизни собачьей.

Он грустно глянул на хмурого мужика в зеркале, вытер с порезанного
хрюсла кровяк и потопал на кухню. Воды в чайнике не осталось ни капли, а
кран по прежнему плевался. Эхе-хе.
Заглонул всухомятку бутерброд: засохший сыр на черством хлебе. Оделся и
вышел на улицу.
Сорок минут проторчал на автобусной остановке, тяжело впихнулся в
битком набитый автобус, протиснулся поглубже и замер, сдавленный толпой.
На следующей остановке его понесло к выходу. Он вцепился в поручень,
морщился, когда ему привычно промаршировали по ногам. Потом в двери
автобуса хлынула толпа и понесла его в обратную сторону. Автобус с трудом
сдвинулся с места и медленно, как замерзшая черепаха, пополз вдоль
тротуара.
Его грубо пихнули в спину, если б не зажало в тисках толпы, то
обязательно бы грохнулся на пол.
- Чего стоишь на дороге?
Он осторожно повернул голову. Сзади, за его спиной, стояла старушка с
сумкой на колесиках. Кто-то нехотя поднялся, уступая место. Старушка
быстро прыгнула на освободившееся место, потом начала долго умащиваться,
продолжая ворчливо бормотать:
- Ездют тут всякие. Молодежь. Да в твоем возрасте пешком ходить надо.
Вот когда я была...
- Ваш билет, - грохнуло ему в другое ухо. Он повернулся, на него сверху
вниз взирал контролер.
- Предъявляем, - поторопил он.
- Я еще не прокомпост... Я деньги передал за билетик.
- Ваш билет!
- Я же говорю, я деньги передал, а билетик мне еще не передали.
- Сказки Пушкину будешь рассказывать. На выход.
- Но я...
- Он еще и без билета, - заворчала старушка с сумкой-тележкой с другой
стороны. - куда у людев совесть девается? Вот когда я...
- Мужик, вываливай, - перебил излияния бабульки контролер. - Или помочь?
- Да какого черта! - возмутился он. - Я заплатил...
- Билет!
- Да я ж вам говорю...
- Тогда на выход.
- Да что вы с ним церемонитесь, - вмешалась очень объемная и очень
активная женщина. - вышвырнуть нахала и все. Эх вы, а еще мужчины.
Базар принялся разрастаться, как снежный ком, услужливо столкнутый с
горы, и на следующей остановке он был выставлен из автобуса суровым
общественным мнением. Оставшиеся три остановки до работы он топал пешком.
На работе, как всегда, было много проблем и много претензий. Начальник
заходил дважды: первый раз сделал выговор всему отделу, второй - отчитал
его лично. Он попытался возражать, но был грубо прерван и получил еще одно
замечание.
В обеденный перерыв заплатил целое состояние за чашку кофе, а потом,
после кофе, курил и выслушивал чужие проблемы. С работы возвращался
усталый и подавленный. В автобус не полез, пошел пешком и по дороге зашел
в банк, в надежде получить зарплату, которую задерживают и не платят вот
уже три месяца. Но на карточке не было ни копейки. Вот, блин. Завели
солидную пластиковую карточку, а перечисляют на нее такие копейки, что в
глаза симпатичной девушке-кассирше, что эти копейки выдает, заглядывать
стыдно. Да и не перечисляют ни копеечки вот уже три месяца.
Дома кое-как поужинал, если то, что сожрал, можно назвать ужином, сел
смотреть телевизор. По пяти каналам политики на разные лады рассказывали,
как всем сразу станет здорово, если их любимых изберут в президенты,
причем некоторые обещают уже не в первый раз, вот только почему-то ни
черта не делают. Он пощелкал каналы: на половине оставшихся льют слезы
богатые мексиканцы-бразильцы, на второй - лупят друг друга безмозглые
американцы, иногда отпуская шуточки где-то на уровне малого ребенка, на
которого неожиданно свалилось все знание детопроизводства и русского мата.
И те, и другие, и третьи врут! Он выключил телевизор и подавленный пошел
спать.
На утро он не почувствовал себя лучше.
Наоборот, за ночь абстрактный источник его неприятностей приобрел
вполне конкретные очертания. Он умылся, не бреясь и не завтракая, собрал
последние деньги и побежал на улицу.
В центральном "детском мире" было многолюдно и шумно. На детей денег
никогда никому не жаль, даже если их нет (денег, а не детей). Он стоял у
прилавка, долго изучал витрину, наконец попросил:
- Девушка, вон тот автомат посмотреть можно?
Продавщица протянула игрушку, завелась заунывно, заученно:
- Это "калашников". Точная копия. Сделан из легких материалов, стреляет
пистонами, наверняка понравится вашему ребенку. пистоны прилагаются, вы
также можете купить их у нас отдельно.

- А чего он такой здоровый?
- Я же вам говорю, что это копия. Обычно игрушки копируют настоящее
оружие в уменьшенном размере, а это точная копия с сохранением размеров.
- Как настоящий? - он все еще сомневался.
- В точности, - заверила продавщица.
- И сколько это стоит?
Она назвала цену, он присвистнул. Перед кассой долго топтался,
наскребал копейки, пересчитывал. Через десять минут вернулся к прилавку с
чеком.
- Вам завернуть? - улыбнулась девушка.
- Да нет, не стоит.
Он закинул игрушку на плечо и, распугивая покупателей, пошел к выходу.
Как добрался, он не помнил, но в следующий момент уже был там, куда в
глубине души мечтает попасть каждый.
Они заседали, базарили, устраивали откровенную клоунаду. Они не видели
его. Он прошел через зал заседания думы, взошел на трибуну и только тогда
оказался замеченным.
Они увидели его, увидели его автомат и замолкли. Замолкли все сразу,
ведь для них эта игрушка была реальностью. Наступила гробовая тишина, они
ошалело смотрели на него и не могли выжать ни слова. И тогда он рявкнул,
вдруг почувствовав свою силу.
- Все, кто не является депутатами - ВОН!
Охрана, журналисты и еще какая-то шушера живо ретировались. Он нехорошо
усмехнулся, вскинул свой автомат и взревел, заставляя мерзко пищать
микрофон:
- Вы правительство? Вы создаете законы?
Знайте, ваше законодательство законодало всю страну. Ниже нагибаться
уже некуда и задницы уже не чувствуешь! Сколько можно иметь свой народ?
Сейчас, если вам дорога жизнь, вы издадите нормальные законы, народные
законы. Такие законы, которые я вам продиктую. Вы примите их единогласно.
Кто не согласен - подохнет.
Он говорил и не знал, что здание уже окружено бэтээрами и
автоматчиками, что из окна напротив его пытаются поймать в прицел
снайперской винтовки. А он продолжал говорить:
- Вы примите такие законы, чтоб люди не мерли с голоду; чтобы получали
зарплату, если не большую, то хотя бы вовремя. Чтобы у меня из крана текла
вода и электричество в розетке не кончалось, хотя бы потому, что я плачу и
за воду и за электричество. Чтобы меня не вышвыривали из автобуса, когда я
заплатил за проезд и чтоб те деньги, что я плачу за проезд окупались:
чтобы эти самые автобусы ходили чаще, чтоб в них можно было влезть, я
уже не говорю про сесть. Чтобы мальчишки не гибли на не нужных войнах,
чтоб женщины не дурнели и не седели в сорок, а мужчины не умирали в сорок
пять истощив все жизненные ресурсы организма. Чтоб люди, если не гордились
тем, что живут на этом свете, то хотя бы не стеснялись того, что родились
и кому-то этим мешают. Чтобы каждый занимался своим делом, получал от
этого радость, получал за это возможность хоть как-то существовать и
приносил пользу. Чтоб жулики сидели в тюрьме, а не гуляли по казино и
ресторанам и не сидели в правительстве. Вы...
Он задохнулся, на миг установилась тишина, а после...
Все произошло практически одновременно.
- Утопия, - выдохнул кто-то.
Но он уже не слышал. Чавкнуло. Его дернуло, по белой рубахе расплылась
алая розочка, вторая, третья. Он грохнулся на пол, его палец судорожно
стиснул игрушечный спусковой крючок. Пистоны защелкали, будто смеясь,
размножаясь эхом в огромном замершем зале. Потом все стихло.
Белобрысый парень оторвался от трубки оптического прицела, повернулся.
Его чистые глаза сияли девственным светом, по юношескому лицу с пушком на
верхней губе растеклась улыбка. Сияющая улыбка победителя:
- Попал! Попал, - радостно выдохнул он.
На него смотрели хмуро, лица смотревших были серыми и уставшими.
Радости они не разделяли. Они сами были вымотаны этой собачьей жизнью,
они сами не получали второй месяц зарплату и не знали, на что кормить
детей.
- Попал, - робко повторил парень. Он еще не знал того, что знают все
эти угрюмые. Он все еще работал за идею, а не за деньги. Он все еще мечтал
осчастливить весь мир, в то время, как мирские заботы его не трогали. Его
кормили родители, и свою семью ему содержать не приходилось по причине ее
отсутствия. Деньги пока его не заботили, а в ответ на хамство контролера
или старушки с сумкой-тележкой он вполне мог ответить, и если кто и
оказался бы на остановке, то явно не он.
- Попал, - подтвердил один из этих хмурых, уставших, обозленных. Голос
его звучал непонятно грустно. - Молодец... наверно...
Я проснулся. Всю ночь снилась какая-то бредятина. Поднялся, пошел
умылся, пришел на кухню и включил чайник. Чайник не включился. Черт! Опять
электричество отрубили. Съел бутерброд, запил его холодной водой и пошел
на улицу.

Автобус прождал полчаса, еле впихнулся, по ногам пробежалась целая
толпа: сначала туда, потом обратно.
Выслушал наезд какой-то бабульки, перегрызся с контролером. Доехал до
работы, выслушал кучу претензий от начальства. В перерыв купил себе за
бешеные деньги крохотный обед, который и обедом-то не назовешь.
Потом выслушивал чужие проблемы в курилке.
С работы возвращался пешком. Зашел в банк, в надежде получить зарплату,
но не получил ни копейки. Опять.
Зашел в магазин "товары для детей", завтра у племянника день рождения.
Подошел к прилавку:
- Девушка, можно посмотреть вон тот автомат?
- Да, конечно. Это точная копия автомата Калашникова, даже размеры
сохранены. Стреляет пистонами, пистоны в комплект входят, а еще их можно
купить у нас отдельно. Игрушка сделана из легкого материала, но неотличима
от оружия, которое она имитирует. Могу сказать точно, что вашему ребенку
она понравится.
- Сколько стоит?
Она назвала цифру, я присвистнул.
Порылся в карманах, выскреб все, что было, то есть все, что осталось до
зарплаты. Но для любимого племянника ничего не жаль. Вернулся с чеком к
прилавку.
- Вам завернуть? - девушка улыбнулась.
- Да нет, не стоит, - я закинул игрушку за плечо и пошел к выходу.
Покупатели шарахались от меня в стороны.
И, что самое удивительное, в переполненном автобусе я ехал свободно:
и влез спокойно, и даже сесть ухитрился, и контролеры ко мне не
приставали.
Хорошая игрушка, подумал я, может себе оставить? Да нет, подарю
племяшке. И дай бог, чтоб она ему не понадобилась. Пусть использует, как
игрушку.
11.03.2000.
Алексей Гравицкий (Нечто)
Карлсоны.
В ответ на спетую песню Олега Медведева и недописанную Песню Андрея
Морозова
Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в
управдомы.
И. Ильф, Е. Петров
"Золотой теленок"
Будильник вздрогнул, разрываясь диким треском, а потом еще раз, когда
на него опустилась тяжелая рука поросшая солнечно-рыжей шерстью.
Он поднялся с кровати, накинул халат и пошел варить кофе. Как славно
было раньше: папа, мама и даже брат с сестрой. Теперь родителей не стало,
брат и сестра живут со своими семьями, а он... Он один, совсем один. И
опять придется варить кофе самому, а он убежит. И опять жарить яичницу с
беконом, а она подгорает вот уже пять лет. С тех пор, как не стало мамы.
Он включил плиту, поставил кофе и яйца на огонь и пошел в ванную. Пока
брился и умывался кофе убежал, а яйца подгорели. Опять. С тоской сжевал
завтрак, глянул на часы. Пора на службу.
Вечер, словно громадная черная птица, накрыл город своим мягким крылом.
Дома и домики, со своими крышами, шпилями и башенками растворились в
сумеречной дымке.
Зажглись огоньки окон и светлячки звезд.
Он шел понурый. Почему-то ничего не хотелось. Так всегда вечерами.
Сейчас придет домой, завалится на диван с банкой пива и тупо будет
пялиться в телевизор. Как тогда сказал Карлсон? "Такая большая
домомучительница в такую маленькую коробочку?! Ничего не выйдет!" Он
улыбнулся. Вечер перестал быть серым, ноги сами понесли его в другую
сторону от дома, туда, где был - он это точно знал - маленький домик на
крыше. За трубой.
Домик стоял на своем месте и никуда не делся. Такой же маленький,
уютный и аккуратный, как и тридцать с лишним лет назад.
Перед дверью он замялся. Нахлынули воспоминания: "Добро пожаловать,
дорогой друг Карлсон! Ну и ты заходи..." Он улыбнулся прозвучавшему в
голове голосу и принял приглашение.
Внутри было темно и тихо.
- Карлсон? - позвал он. - Карлсон, это я, Малыш. Ты здесь?
Что-то шмыгнуло, зашуршало, чиркнуло в темноте. По комнате разлился
тусклый свет ночника, что стоял на тумбочке у кровати. Малыш пригляделся,
на кровати лежал сухощавый старик с рыжей шевелюрой.

- Привет, Малыш, - хрипло произнес старик. В голосе его не было прежней
жизнерадостности. - Чем будешь угощать?
- Тортом с восемью свечками, - улыбнулся Малыш, но на глаза его
навернулись слезы. - Или лучше так: восемь пирогов и одна свечка, а?
- А как же колбаса? - грустно хмыкнул старик. - Ладно, проходи, садись.
Он прошел и плюхнулся на край кровати, скрипнуло.
- Чтож ты врал, что тебе восемь лет? - с иронией произнес старик. -
Кровать-то под тобой скрипит, будто тебе все сорок.
- Сорок два, - автоматически поправил Малыш и осекся. - Карлсон, а это,
в самом деле ты? - произнес он со смешанным чувством.
- Нет, - обрубил старик, и воздух комнаты наполнился горечью. - Я уже
не Карлсон, и ты давно уже не Малыш.
Голос старика дрогнул, он потупился.
- Как же так? - вспылил вдруг Малыш. - Почему ты улетел и перестал
появляться? Где ты пропадал? Почему?
Он задохнулся, а старик только покачал головой:
- А где был ты?
Малыш открыл было рот, но не нашел, что сказать.
- Я скажу, - продолжил старик. - Ты вырос, и я перестал быть тебе
нужным. Зато я был нужен другим "малышам".
- А теперь?
- А теперь, - старик приподнялся на локте, протянул ссохшуюся руку к
стакану с водой, что стоял на тумбочке, сделал глоток. - Теперь я скоро
умру, и Карлсона не будет вовсе. Да уже нет. Мне трудно встать с постели,
не то, что летать.
Малыш почувствовал, как что-то сдавило горло, резко встал.
- Ты куда? - окликнул хриплый голос.
- В магазин, - тихо шепнул Малыш. - За тортом со взбитыми сливками. А
еще надо конфет и варенья - Сладкоежка, - хмыкнул старик. - Колбасы купи.
И пива.
Малыш обернулся, недоверчиво посмотрел на Карлсона.
- Со мной не соскучишься, - улыбнулся старик, и впервые за вечер он
напомнил Малышу того, прежнего Карлсона.
На кладбище было холодно.
Дул ветер, плевал в лицо изморозью. Он шел за гробом и боялся
разреветься, как тогда в детстве. В голове снова звучал до боли знакомый
голос: "Не реви. Это ты ревешь или я реву?"
Он всхлипнул и через силу улыбнулся, посмотрел на старика, что лежал в
гробу. Штаны с пропеллером сменил строгий костюм, рыжего парика, что
заменял последние годы густую шевелюру, не стало. Солидный лысый господин
совсем не походил на того веселого толстяка с пропеллером. Гроб опустился
рядом с ямой, желающие проститься вереницей потянулись к телу.
Откуда столько народу? - удивился Малыш.
Он вопросительно посмотрел на старика, но тот молчал. Тихо опустилась
крышка, неспешно опустили гроб в яму, сверху посыпалась земля.
Люди смотрели на происходящее с молчаливой тоской. Откуда их столько?
Догадка пришла неожиданно, сама собой:
- Малыш, - негромко окликнул он.
Собравшиеся у гроба люди вздрогнули, как один, закрутили головами,
натыкаясь взглядом на взгляд, смущенно опускали глаза. Малыш развернулся и
быстро пошел прочь.
В домике на крыше было пусто и холодно. А может это его пробил озноб?
Малыш сел на кровать, перед глазами замелькали последние недели. Он таскал
старику сладости, а тот в лучшем случае жевал колбасу и судорожно
заглатывал пиво.
Один раз попросил чашку чая. Малыш обрадовался, притащил банку
малинового варенья. Старик поморщился, но сладкой жижи в себя все-таки
залил. Из вежливости. "Свершилось чудо"
- обрадовался тогда Малыш: "Друг спас жизнь друга!" Но старик лишь
пробормотал, что никакого чуда уже не будет. И вообще, чудес не бывает.
Нет, не бывает. Даже рыжий толстяк, чудо его детства, перестал быть
чудом. А перестал ли? И вообще...
Он встал и подошел к шкафу, снял с вешалки потертые штанишки с
пропеллером. Взял с тумбочки рыжий парик.
Когда он подошел к зеркалу, на него взглянул рыжий толстяк. Штанишки,
вопреки ожиданиям, не повисли мешком, а ладно осели на пивном брюшке.
Парик выглядел, как его собственные волосы. Вот только тот был веселый,
и вообще мужчина хоть куда, в полном расцвете сил. А он...
А что он? Он в меру упитан и вообще, в полном расцвете сил. Он
улыбнулся своему отражению, и на душе потеплело. Карлсон не должен
умереть. Что бы там нибыло в жизни, но это в жизни. А у каждого Малыша
должен быть свой Карлсон, вне зависимости от каких-то непонятных Малышам
вещей.
Вот только надо будет научиться летать, вспомнить, как едят варенье
ложками, улыбаются.

А еще надо научиться быть чудом...
Москва. 21.11.2000
Гравицкий Алексей (Нечто)
Карст последний.
Однажды на одной планете зародилась жизнь. Она совершенствовалась и
разрасталась, заполняя всю планету. Жизнь была не просто жизнь, жизнь была
разумной. И однажды эта разумная жизнь чуть не уничтожила себя. Планета
вспыхнула и погасла и вспышка эта унесла с собой все... Почти все.
Долина Карста лежала в ложбинке между двух горных хребтов. Огромные
скалы опоясывали ее и сливались друг с другом где-то вдали. Подножия этих
гор устилали, словно мох облепил камень, перелески. Среди этих перелесков
шла сейчас большая королевская охота. Грозный повелитель Карст сто
семьдесят четвертый гнал перепуганного зайца. Заяц несся сквозь лес,
пытался петлять, запутать след, но куда там. Карст выстрелил, заяц
подпрыгнул, дернулся и уже безжизненная тушка грохнулась об землю.
Карст расхохотался.
- Славная охота, друг мой Глонк, - Карст похлопал по плечу подъехавшего
слугу. - Спасибо.
- Славная охота, мой правитель, - согласился Глонк. - Еще более славно
в ней то, чего ты не знаешь.
Поедем, я покажу тебе, что нашли твои люди.
Они проехали совсем немного. Послышались крики, затем за кустами
показалось какое-то движение. Карст пришпорил коня и вылетел на поляну
словно молния. На поляне шла возня и неразбериха. Грозный правитель
проехал сквозь толпу, которая разверзлась пред ним, и Карст увидел причину
сыр-бора. Это был маленький медвежонок, он метался, пытаясь понять, что
случилось и где его мама, он не знал, что маму его грозный правитель час
назад лишил жизни.
Подъехал Глонк, спросил тихо:
- Что нам с ним делать, мой правитель?
- Возьмем с собой, в подарок, - бросил Карст и развернул коня.
- Для Карси? - лицо Глонка озарилось счастливой улыбкой.
Карст не ответил, а только слегка кивнул головой:
- Все, Глонк, охота окончена.
- Слушаюсь, мой правитель.
И Карст поскакал в Карстенхолл, оставив добычу на попечение Глонка.
Город расположился в самом центре долины. Карст гнал коня до самого
города, но на въезде притормозил - не пристало правителю мчаться на коне
обгоняя ветер, как мальчишке. Лицо Карста, и без того жестокое, стало еще
жестче, на губах заиграла надменная полуулыбка. Правитель въехал в город.
Он правил коня по узким улочкам. Народ расступался в благоговейном
страхе, кланялся, опуская головы до самой земли. Карсту это нравилось, он
специально выбирал те улицы, где было много народу. Наконец правитель
достиг своего замка. Хмурая крепость его предков была построена сразу
после Цветения и стояла здесь уже тысячи лет. Ни одно другое здание не
прожило такой долгой жизни, как замок Карстов.
- Строили же люди! На века, а теперь...
все таинства древних порастеряли, - пробормотал правитель себе под нос,
он всегда думал об этом подъезжая к родовому замку, куда не допускался ни
один простой смертный, кроме ближайшего окружения правителей, но должность
слуги в замке Карст тоже передавалась по наследству.
Ворота распахнулись пред грозным правителем, и он въехал в родной
замок. Только когда ворота закрылись за его спиной, Карст позволил себе
расслабиться - он был дома.
- Ферл! Бержетта! - позвал он.
Голос его звучал, как раскат грома, а глаза сверкали молниями. Однако
ему доставляло удовольствие внушать страх. Бояться - значит уважают. Еще
не успело эхо его голоса стихнуть в отдаленных уголках двора, а уже, как
из-под земли, появились слуги. Старый сгорбленный конюх Ферл и молоденькая
девушка Бержетта.
- Ферл!
Старый конюх подошел к правителю склонил голову и опустился на колени.
Правитель перекинул ногу через седло и ступил на сгорбленную спину слуги,
затем, как по лестнице, сошел на землю.
- Забери коня, Ферл.
Ферл с трудом поднялся на ноги (раньше у него это выходило лучше, но
что поделаешь - старость), поклонился и, взяв коня под уздцы, скрылся в
глубине двора.
- Бержетта.
- Да, мой правитель, - девушка слегка поклонилась и опустила глаза,
прелестные губки сложились в многообещающую улыбку.

- Нет, не это! Пусть мне приготовят ванну.
- Да, мой правитель.
- И скажи моему сыну, пусть ждет меня в зеленом зале!
- Да мой правитель.
- И еще, как только появится Глонк, пусть придет ко мне в зеленый зал.
- Да, мой правитель.
Девушка поклонилась. Правитель, повинуясь моментально пришедшей похоти,
обхватил ее, слился с ней в поцелуе. Жесткие, как стальные тиски, объятия
ослабли. Девушка снова слегка поклонилась:
- Все, что будет угодно моему правителю, - прошептала она с придыханием.
- Не сейчас. Ты слышала, что мне сейчас угодно, выполняй!
- Да, мой правитель, - и девушка исчезла также быстро, как и появилась.
Пятнадцатилетний принц Карст сто семьдесят пятый сидел в своих
апартаментах, когда в дверь тихо постучали.
- Кто там? - поинтересовался принц.
- Ваше высочество, правитель желает видеть вас.
- Бержетта? - в скучающем голосе принца появился огонек. - Зайди.
Дверь приоткрылась и в зал вошла молодая служанка.
- Ваше высочество, правитель желает видеть вас, он велел ждать его в
зеленом зале.
- Где он?
- Правитель вернулся с охоты и сейчас проходит обряд омовения. Он
желает видеть вас.
- Хорошо, подай мне руку, я хочу подняться.
Девушка поклонилась и протянула руку молодому принцу. Тот оперся о нее,
обхватил своей, но вместо того, чтобы подняться, притянул девушку к себе...
Через полчаса обнаженная Бержетта помогала одеться молодому правителю.
- Вы так похожи на вашего батюшку, ваше высочество.
- Не говори глупостей!
Принц подошел к огромному зеркалу, Бержетта поправила ему воротничок.
Принц окинул взглядом свое отражение в зеркале, затем отражение обнаженной
служанки, ухмыльнулся и твердой поступью, подражая отцу, вышел из своих
апартоментов.
Он миновал коридор, свернул, пробежался по лестнице и вошел в зеленый
зал. Зеленый зал навевал на него тоску. Малахитовые стены и колонны,
малахитовая мебель украшенная изумрудами - все это давило на него. Но
зеленый зал нравился его отцу, а идти против воли отца, тем более
правителя он не смел.
Он присел на край стола. На столе стояла ваза с фруктами, принц
протянул руку, взял яблоко, захрумкал. В дверь постучали. Принц прожевал
яблоко:
- Бержетта, если это опять ты, поди вон.
- Это я, Карси, можно мне войти?
Даже если бы молодой принц не узнал голос, он все равно бы понял кто
находится за дверью. Только Глонк называл принца 'Карси'.
- Входи, - голос принца потеплел и помягчел.
Дверь распахнулась, вошел Глонк.
- Карси, правитель просил меня зайти сюда, но...
- Не волнуйся, расслабься. Правитель сейчас будет.
Карст, казалось, услышав его слова, появился на пороге, дверь за ним с
грохотом захлопнулась. Грозный лик, словно выточенный из камня, сверкающие
глаза, гулкое эхо от кованых сапог. Каждое его движение сопровождалось не
грохотом, но громом. Глонк резко поднялся, вытянулся и склонил голову.
Правитель окинул его взглядом, потом посмотрел на сына:
- Не сиди на столе, Карст.
Карси поднялся и отвесил легкий полупоклон:
- Да, правитель.
Правитель тяжелым шагом прошел к трону и сел:
- Почему тебя не было сегодня на охоте, сын?
- Ты же знаешь, правитель, что Карси не любит охоты, - попробовал
вступиться Глонк.
- Для тебя он не Карси, а его высочество наследный принц Карст сто
семьдесят пятый, продолжатель рода великой династии Карст! - прогремел
голос правителя.
- Прошу прощения, мой правитель. Прошу прощения ваше высочество.
- Так-то, но я не об этом. Сегодня была славная охота, сын, и, хоть ты
и не разделяешь тысячелетней королевской страсти к этому благородному
развлечению, я привез для тебя кое-что. Глонк!
- Да, мой правитель, - Глонк щелкнул пальцами, и в дверях показались
два крепких мужика, несущих мешок. В мешке было что-то тяжелое, и это
что-то шевелилось и упиралось.
Мужики опустили мешок на малахитовый пол и, поклонившись, вышли.
- Что это? - удивленно спросил Карси.
- Подойди и посмотри! - голос правителя даже сейчас был стальным.
Вообще, сколько себя помнил Карси, его отец не говорил мягко и нежно
ничего, никому и никогда. Железный человек.

Тепло и ласку, которой ему не хватало, он получал от Глонка.
Карси подошел к мешку, вертящемуся на полу, и осторожно тронул его
ногой. Мешок замер. Карси сел на пол, осторожно потянул веревочку, которая
стягивала мешок, узел ослаб, и содержимое мешка снова зашевелилось. Карси
отдернул руку. Из мешка высунулось что-то лохматое, с черной мокрой точкой
носа. Карси замер, содержимое мешка тоже застыло, а потом, сопя,
освободилось от холщовых пут мешка. Медвежонок зафыркал и отбежал в
сторону.
- Это мне? - спросил Карси вдруг осипшим голосом.
- У него нет мамы, - тихо сказал Глонк.
- У меня тоже, - молодой принц зло сверкнул на отца глазами.
- Ты же знаешь, - заунывным голосом начал Глонк. - что правитель дарит
букет цветов своей избраннице, когда та дарит ему ребенка. Это традиция,
это дань города своему правителю за то, что он подарил им нового
правителя. Цветы это души.
Священная оранжерея полна душ, вырастают новые цветы - рождаются новые
люди, цветы вянут - люди умирают.
- Легенда. Суеверие!
- Религия, - мягко поправил Глонк.
- Вера!!! - прогрохотал голос правителя, перекрыв остальных. - Святая
вера! Мы живем так, как было предписано, как жили до нас, и как будут жить
после нас. Это правильно, ведь никто кроме нас не существует больше в этом
мире. А что касается твоей матери, то могу сказать, что никто не знает,
что за цветок будет сорван, что за человек умрет. Ей не повезло - я сорвал
для нее ее цветок, этого никто не мог предвидеть.
- Хотя она каким-то образом знала, она говорила, что будет сорван ее
цветок, и она умрет, - тихо поправил Глонк.
- Самовнушение, - пробормотал принц.
- Молчать! - голос правителя разорвал тишину. - Я запрещаю говорить об
этом. Ты берешь его? - обратился он только к сыну и указал на медвежонка.
- Да, правитель, спасибо за подарок.
Он взял медвежонка и, поклонившись, вышел.
- Глонк, оставь меня, - в громоподобном голосе прозвучала усталость.
- Да, мой правитель, - Глонк оставил его одного.
Глонк вышел в коридор и огляделся:
молодой принц сидел на скамье и гладил лохматую морду медвежонка.
Глонк молча подошел, потеребил светлые волосы принца своей теплой
мягкой рукой, от которой шла ласка:
- Ты доволен, Карси?
- Я назову его Шторм, - ответил принц севшим голосом, когда Глонк
разговаривал с ним так мягко ему хотелось плакать.
- Почему Шторм? - не понял Глонк.
- Он бурый, - пояснил юноша. - Бурый, буря. Но он же мальчик, значит
буря мужского рода - Шторм.
- Шторм, Што-орм, - позвал Глонк, но медвежонок не откликнулся, а
только зарылся носом в коленях Карси.
- Ты ему нравишься, - заметил Глонк.
Карси потрепал шерстяной комок за ухом:
- Скажи мне, Глонк, ты живешь на этом свете больше меня, ты знаешь
больше... Расскажи мне то, о чем молчит отец.
- О чем вы, ваше высочество? - Глонк как-то резко переменился в лице.
- О том. Мне пятнадцать лет, уже пятнадцать, а что я знаю о мире? Весь
мир - наша долина. За пределы долины выходить нельзя. Вникать в таинства
древних нельзя.
- Но машины древних способны уничтожить всю оставшуюся жизнь!
- Ты в это веришь? Я - нет. И еще эти цветы, это же суеверие! Мне
кажется, ты знаешь больше, чем говоришь.
Глонк отвел взгляд, опустил глаза и стал смотреть, как кувыркается
медвежонок. Он чувствовал на себе пытливый взгляд принца, но усиленно
смотрел на Шторма:
- Ты ему нравишься, Карси, - наконец выдавил он.
- Ты не ответил.
- Я не могу. Это вызовет гнев правителя.
- Это останется между нами. Ты можешь.
Пожалуйста, Глонк.
- Ну хорошо, - не выдержал слуга. - Когда-то мир был огромен, это был
не просто мир, это был Мир. В Мире было много людей, и много цветов.
Миллиарды людей и миллиарды цветов.
Как цветы, так и люди отличались друг от друга. Они были значительно
разнообразнее, чем сейчас. Люди имели разный цвет кожи, разные формы
черепа и цветы различались по форме и по цвету. Они имели еще очень много
различий, но каких - я не знаю, говорят, наш мозг даже не способен
воспринять такое разнообразие, даже не способен представить его. Так было,
но потом весь мир расцвел, наступил период Цветения.

Говорят, мир цвел несколько дней. Расцветали огромные цветы, ОГРОМНЫЕ,
больше, чем наша долина, - Глонк сглотнул - А потом цветы эти вяли,
исчезали бесследно и уносили с собой и цветы, и людей...
Наверное, они уходили в лучший мир, а может в худший, а может вообще
гибли, исчезали бесследно... Но, так или иначе, а все-таки люди и цветы
остались. Правда их осталась жалкая горстка, но нашелся человек, который
собрал их и увел в эту долину. Долина стала оазисом жизни в мире хаоса, а
человека того звали Карст. Карст наладил жизнь в долине и сохранил людей,
которые так походили друг на друга, и цветы также похожие между собой, как
и люди. Сколько людей, столько и цветов. Цветы - людские души. Каждый
цветок - атман.
- Что такое атман?
- Древнее понятие. Не знаю точно, но в книгах древних встречались
слова: 'атман', 'астрал', 'астра'.
Кажется, они относились к нашим цветам-душам, хотя может и не все,
возможно, я путаю. Так вот, у Карста родился сын. Карст назвал его Карстом
первым и повелел народу долины почитать его, ибо он их будущий правитель.
Он оставил также несколько заветов сыну и народу.
Сын должен был родить в свою очередь одного сына, назвать его Карстом и
передать ему правление после своей смерти, дабы у народа всегда был
правитель. С тех пор сменилось сто семьдесят четыре поколения правителей.
Кроме того, Карст повелел сохранить цветы, ибо в них жизнь. Еще один завет
запрещал покидать долину или изучать машины и книги древних, ибо в них
смерть. Народ исполнил волю человека, которому был обязан жизнью и, видя,
что потомки Карста тоже чтут и исполняют его заповеди, люди решили отдать
дань уважения и верности.
С тех пор, каждый раз, когда у правителя рождается сын - будущий
правитель, народ приносит в жертву пять человек. Правитель идет в
священную оранжерею и срезает там пять цветов для матери своего сына.
Срезанные цветы живут недолго, также недолго живут и люди, чьи души
были в этих цветах.
- А что стало с Карстом?
- С Карстом первым?
- Нет, с Карстом.
- Он покинул долину, никто никогда его больше не видел.
- Значит, он нарушил свою заповедь?
- Нет, говорят, что он принес себя в жертву. Потом еще многие пытались
покинуть долину, чтобы посмотреть, что находится за ее пределами и не один
из тех людей не вернулся.
Только каждый раз вяли цветы-души. Потом попытки прекратились. Народ
исполняет волю Карста и его потомков, а Карсты заботятся о народе и об
оранжерее. Жизнь сохранена, жизнь продолжается.
- Знаешь, - принц закусил губу, помедлил. - мне кажется легенда,
которую ты рассказал неправильно трактует Карста. Тут все как-то просто,
буквально, а жизнь должна быть сложнее.
- Не надо так, Карси. Твой отец прав, это не суеверие, а святая вера,
благодаря которой мы выжили.
- Ты прав, но...
Принц впервые в жизни всерьез задумался о сути этой самой жизни. Мысли
его полетели так далеко, что он не видел и не чувствовал, как тычется в
него мокрым носом Шторм. Он даже не заметил, как ушел Глонк. Его
высочество наследный принц Карст сто семьдесят пятый, продолжатель рода
великой династии Карст остался один.
Прошло два года.
Семнадцатилетний принц сидел в своих апартаментах и думал. С того
самого момента, как Глонк рассказал ему древнюю легенду, мысли не покидали
его голову. Иногда мысли были стереотипны, банальны, иногда дерзки и
сумасбродны, но он не мог думать ни о чем кроме этой истории - истории его
долины, его народа, его рода. Принц взрослел, и мысли взрослели вместе с
ним.
Из раздумий его, как всегда вывел стук в дверь. Лежащий в ногах принца
огромный Шторм блеснул глазами на дверь и настороженно поднял голову.
Принц похлопал медведя по лохматой холке:
- Спокойно, Шторм, спокойно. Кого там несет?
- Позволь войти, Карси, - послышалось из-за двери.
- Заходи, Глонк.
- Прошу прощения, что нарушил ваш покой, принц, - церемонно произнес
Глонк, заходя и закрывая за собой массивную дверь.
- Зови меня Карси, как в детстве.
- Хорошо, Карси, но ты взрослеешь, твой отец стареет. Возможно, скоро
мне придется называть тебя моим правителем. Карси останется в прошлом.
- Нет, - принц почувствовал щемящую боль в груди.
- Да. Время не стоит на месте, жизнь движется вперед.
- Как ты сказал? - Карси вздрогнул. - Ведь именно об этом я хотел с
тобой поговорить. Я все время думаю о том, что ты мне рассказал. Ты
говоришь, что жизнь не стоит на месте?

Но ведь она на самом деле застыла много лет назад. Ты говорил о
чудесном времени до Цветения и о жизни после Цветения. Тогда шло развитие,
а теперь... Посмотри по сторонам, жизнь застыла, остановилась. Мы ничего
не изобретаем. Зачем, ведь у нас есть машины и знания древних, но нам
запрещено их использовать. Еще чуть-чуть и мы не сможем понять, воспринять
эти знания. Да и сейчас мы вряд ли что-то осмыслим. Нужны тысячелетия,
чтобы восстановить то, что было и это сейчас. А чем больше мы стоим на
месте, тем дальше мы откатываемся назад.
- Не богохульствуй, принц!
- Глонк! Глонк, даже ты меня не понимаешь, ты! Так кто меня тогда
способен понять? Почему мы сковываем себя рамками запретов, рамками этой
долины? Эти запреты были актуальны тысячи лет назад, а кому они нужны
теперь? Может, они уже не действенны? Так почему не попробовать переменить
все это?
Почему не возобновить движение? Ну вот представь себе, что под твоим
окном вырос новый цветок, совсем другой, какого еще не было.
- Этого не может быть!
- Может, может. Смотри!
Принц сунул руку за пазуху, Глонк вздрогнул. Карси на секунду задержал
руку под полой камзола и выдернул оттуда... птичье перо. Глонк вздохнул с
облегчением, расслабился, только теперь поняв в каком он был напряжении.
- Смотри, я иду сегодня по двору, а из земли торчит вот это и я его
сорвал.
- Карси... Ваше высочество, я прошу извинить меня, но ваш цветок рос на
какой-то птице, птица летела над двором, перо выпало из нее и не упало, а
воткнулось в землю, только и всего.
- Ну да! - блеск в глазах принца погас, но только на миг. - Да, это
перо, но ведь могло быть и по-другому.
Где-то далеко-далеко от долины рос цветок, и совсем не обязательно
чья-то душа. Цветок расцвел, созрел, ветер подхватил его семя и легко
лаская своим прикосновением принес сюда, а здесь семя проросло, как
прорастают ваши цветы-души, как растут деревья у склонов гор.
Цветы-души! Я уверен, что легенда исказила суть сказанного Карстом...
Карстом без номера, Карстом Великим!
- Что ты говоришь, принц? Одумайся!
- Миру нужно движения. Перемены движут мир, миру нужны перемены!
- Миру нужно сохранить жизнь, миру нужен покой.
- Даже ты меня не понял, Глонк! Даже ты!
Так кто меня поймет?
В глазах Глонка появилось сочувствие:
- Тебе надо развеяться, Карси, не думай об этом, устрой пир, позови
наложниц.
- Нет, Глонк.
- Тогда, быть может, юному правителю стоит принести миру Карста сто
семьдесят шестого?
Карси не ответил, Глонк поклонился и вышел. Идя по коридору, он гнал
мысли, которые навязал ему принц.
Катастрофа произошла на следующее утро. Глонк пришел пригласить принца
к завтраку, но принца в его апартамента не оказалось, не было его и в
других залах, и во дворе, его вообще не было в замке. Глонк сообщил об
этом правителю.
Карст пришел в ярость.
- Ты был ближе всех к моему сыну.
- Да, мой правитель.
- Говори!
- Что мой правитель? Что я должен говорить?
- Что произошло? Из-за чего мой сын пропал? Куда он мог деться?
- Я могу лишь догадываться, мой правитель, вот все, что я знаю, - и
Глонк поведал Карсту о событиях последних дней и о разговоре двухлетней
давности. - Ферл сказал, что принц взял лошадь, снаряжение и заявил, что
едет на охоту. Ферл не смел остановить его, - закончил Глонк.
Вопреки ожиданиям Глонка, гнев правителя не испепелил его на месте.
Карст посерел и ссутулился, железные черты его лица потеряли жесткость и
четкость линий, в глазах появился неприкрытый страх. Таким никто и никогда
не видел железного правителя:
- Его нужно вернуть... остановить, - пошептал он охрипшим голосом, в
котором не было прежней уверенности и металла.
Карси карабкался в гору.
Перелески и холмы у подножия хребта кончились, и теперь шла голая
скала. Лошадь пришлось оставить внизу, и только Шторм составлял теперь
компанию принцу. Карси шел вперед, он знал чего он хочет. Он знал, что
движет его вперед.
Чем выше он поднимался, тем становилось труднее. Он останавливался,
передыхал и снова лез вверх. Принц никогда не делал ничего подобного и от
того двигался он медленно и неумело. Ночь застигла его уже у самой
вершины, он поел и лег спать в обнимку с медведем.

На утро Шторма рядом не оказалось.
Напрасно он орал и звал медведя, Шторм не откликнулся. Принц был в
смятении.
- Што-о-орм! - гаркнул Карси в последний раз.
- Што-о-о... Што-о... О-о-о... - насмешливо откликнулось эхо и,
передразнивая его голос, понеслось над скалами, исчезло вдали.
- Даже ты меня покинул, - всхлипнул Карси. - Никому я не нужен! -
крикнул он.
- Нужен... ужен... жен... - откликнулось эхо.
Карси заорал от тоски одиночества и ярости, и эхо заорало на него в
ответ. Принц разозлился, он ругал эхо всеми мыслимыми и немыслимыми
бранными словами, которые только пришли на ум, но чтобы он не крикнул, тут
же возвращалось к нему. Наконец он охрип и обессилил. Наступила тишина,
эхо тоже сделало передышку.
Карси сидел на коленях и смотрел в никуда. Так продолжалось с полчаса,
потом принц поднялся и побрел дальше. Вершина приближалась. Он видел синее
небо и вершину скалы.
Еще немного, и он увидит, что там дальше. Еще несколько усилий и он
окажется на вершине. Ему оставалось сделать еще одно движение, но тут его
охватила паника. А вдруг там ничего нет? Нет, смерти он не боялся, он
боялся не увидеть того, чего ожидал, чего ему так хотелось. Его трясло,
почему-то стало холодно, но не снаружи, а внутри.
Наконец он решился. Он оглянулся назад, на долину посмотрел на
маленьки-маленький город, замок Карст, потом развернулся, опустил глаза и
ступил на вершину. Еще какое-то время он колебался, а затем боязливо
поднял взгляд.
Он увидел такое же синее небо, такие же скалы, резко уносящиеся вниз, а
у их подножия такие же перелески, как и в его долине... У него перехватило
дыхание и он замер. Там под небом, за скалами и перелесками пестрело всеми
цветами радуги поле.
Никогда он не видел такой красоты. Горло перехватило, на глаза
навернулись слезы, хотелось плакать и смеяться, и не было слов, чтобы
описать то, что он чувствовал. Он стоял и смотрел, любовался. Он стоял
долго, он потерял чувство времени, он вообще перестал ощущать что-либо.
Все, абсолютно все теряло свой вес, свой смысл перед этой красотой.
Сзади раздался шум и вырвал его из моря доселе невиданных чувств. Карси
обернулся, вдалеке показались люди.
Они шли из долины, они не хотели того, о чем он мечтал. Он хотел этого
для них, а они не хотели этого ни для себя, ни для него. Они не понимали и
боялись его. Они приближались. Принц увидел своего отца и Глонка.
Он снова посмотрел на то, что лежало за пределами его мирка. Он смотрел
на Мир, он не успел его даже пощупать, он только увидел его. Но он знал,
что у него отнимут и это.
Преследователи тоже видели его:
- Карст, - гремел голос правителя. - сын, немедленно остановись.
- Карси, - вторил ему Глонк. - Мальчик мой, не делай этого.
Карси не мог повиноваться, теперь не мог.
- Стойте, - крикнул он. - не подходите ко мне, не надо.
Но он продолжал стоять, как вкопанный, а они приближались к нему. Они
были уже совсем рядом: Глонк, его отец и еще два десятка крепких мужиков.
За их спинами мелькнуло какое-то движение.
- Шторм! - крикнул Карси. - Шторм, останови их.
Медведь, несмотря на свою кажущуюся неуклюжесть, быстро мчался на его
преследователей. Паралич отпустил принца, и он развернулся и побежал под
гору, туда, куда его так тянуло.
Медведь пролетел пространство, отделявшее его от людей и, прежде чем
кто-то успел что-либо сообразить, бросился на Карста. Карст развернулся,
споткнулся и упал.
Медвежья туша накрыла его с головой, он ощутил тяжесть, голова попала
во что-то влажное. 'Мокрая шапка', - пронеслась шальная мысль.
'Шапка' выпустила зубы, и голову правителя пронзила боль. Он закричал,
и крик вырвался из него тогда, когда он уже был мертв.
Слуги, наконец, опомнились, два десятка сабель обрушилось на тело
Шторма. Крепкие руки ритмично заработали и в мгновенье ока превратили
живое существо в груду мяса.
Карси не видел этого, он сломя голову несся вниз по склону. Он только
услышал крики, нечеловеческий вопль, рев, потом все стихло.
Он добрался до поля только к утру. Он вломился в него с диким
восторгом. Море цветов приняло его в свои объятия, обхватило, окутало,
опьянило внеземным ароматом. Он нырял в цветы, он кувыркался в них, он
смеялся и по щекам его текли слезы, он бежал через поле до тех пор, пока
ноги не подкосились, пока он не упал. А потом он лежал и вдыхал полной
грудью аромат луга, аромат цветов и трав.
Он поднялся, солнце скатилось вниз и медленно скрывалось за скалами,
будто опускалось в его долину. Он пошел назад, зная, что еще вернется
сюда, вернется со своим народом.

Только как их убедить? Он остановился, огляделся по сторонам. Цветы
вокруг него были все разные, и каждый был восхитителен по-своему. Он
протянул руку и сорвал один. Цветок был маленький, с изящно вырезанными
лепестками и ослепительно голубой, как небо. Он прижал цветок к груди,
замер. Чувства захлестнули его с головой, он захлебнулся, упал на колени и
начал рвать цветы.
- Глонк, он возвращается!
Глонк вздрогнул, поднялся, посмотрел недобро на красное зарево заката,
на очертания скал.
- Взять его, - голос Глонка звучал хрипло и устало.
Он снова сел, слившись со скалой. Через пятнадцать минут к нему подошла
толпа слуг Карста, среди них мелькнуло бледное лицо принца.
- Собирайтесь, мы возвращаемся, - буркнул Глонк. - и оставьте нас
наедине.
Толпа рассеялась, они остались вдвоем.
Оба молчали.
- Развяжи мне руки, - попросил, наконец, принц. - Я не убегу.
Глонк поднялся и молча выполнил просьбу.
Карси откинул веревку в сторону, потер запястья.
- Где отец?
- Его больше нет. Шторм... - Глонк запнулся. - В общем, Шторма тоже
больше нет.
Карси, нет теперь уже Карст, молчал.
- Чего ты добился, мой правитель?
- Вот чего, - Карси вытащил из-за пазухи помятый букет и протянул его
Глонку. Глонк вытаращился на цветы, потянул к ним руку, потом отдернул ее.
- Возьми, - в голосе Карси прозвучали металлические нотки, и Глонк
повиновался. Он взял букет, пробежал по нему взглядом и сунул его под плащ.
- Эй, мы возвращаемся, - крикнул Глонк.
- Идем, правитель. Правитель, который не будет править.
Заскрежетал засов в двери подвала замка Карст. Карси поднял голову,
посмотрел на дверь. Дверь распахнулась, впуская Глонка, и снова закрылась.
- Здравствуй, Глонк.
- Что ты наделал, правитель? - Глонк смотрел на Карси, и голос его
дрожал.
- Нарушил завет Карста Великого, как вы его трактуете, только и всего.
- Нет не только, ты повинен в смерти твоего отца, нашего правителя.
Старейшины города собрались и постановили, что ты должен умереть.
- Кто будет править вами в этом случае?
- безразлично спросил Карси.
- Сын Бержетты, она беременна.
- Мой внебрачный сын?
- Или брат, трудно сказать, ведь твой отец... - Глонк всхлипнул. -
Зачем ты это сделал?
- Боюсь, что этого никто не сможет понять. Я хотел счастья для вас, я
хотел движения, а не застоя, я хотел жизни.
- Ты хотел стать вторым Карстом Великим, а стал Карстом последним,
Карстом проклятым. Я не могу больше говорить с тобой, правитель, которому
не суждено править.
Глонк поднялся и пошел к двери.
- Прощай, Карси, - прошептал он, не оборачиваясь.
На следующее утро Карст сто семьдесят пятый был казнен.
Фамильное кладбище Карстов располагалось за городом и состояло из ста
семидесяти пяти могил. У стосемьдесят пятой могилы сидел седой сгорбленный
старик. Старик приходил сюда вот уже сорок лет, с тех самых пор, как был
казнен Карст сто семьдесят пятый.
- Смотри, что я тебе принес, Карси, - старик положил на могилу букет.
Букет этот засох, цветы потеряли краски, покоричневели и грозили
рассыпаться от малейшего прикосновения. Старик бережно опустил букет,
осторожно убрал руку и улыбнулся.
- Ты помнишь, сынок? Я знаю, ты все помнишь. Кстати, твоя мечта
осуществилась. В долину пришли перемены.
У Бержетты родился сын, но она назвала его не Карстом, а Лерном. Ты был
последним Карстом, правитель. Теперь в долине все иначе. Город
переименовали в Лернбург, правят Лерны. Лерн назвал своего сына Лерном
первым и завещал каждому своему потомку родить сына и назвать его Лерном.
Пока у нас есть только Лерн первый, но через несколько месяцев родится
Лерн второй. Лерны живут в замке своих предков, в твоем замке, только
теперь он носит название 'замок Лерн'. Видишь, мой мальчик, все меняется.
В мир пришли перемены, ты ведь этого хотел?
Вопрос повис в воздухе, Глонк в бессильном отчаянии поднял голову к
холодному синему небу:
- Ты этого хотел, правда? Этого? Ответь, - голос старика дрожит, ему
нужен ответ, но Карси не отвечает. Он не может ответить.

Алексей Гравицкий (Нечто)
Не плюй в колодец
Кубере, который выдрал меня из лап трагических концовок и заставил
написать что-то жизнеутверждающее с хеппи эндом :)
Тыгдым-тыгдым, тыгдым-тыгдым, тыгдым-тыгдым. Пс-ш-ш-ш-ш. Поезд
вздрогнул и замер. Ну вот и приехали. Я собрал в охапку чемодан и сумки,
поблагодарил проводницу и выскочил на перрон. Солнце, зелень, легкий
теплый ветерок. А воздух! Какой здесь воздух, особливо после города! Я с
удовольствием втянул деревенских ароматов полной грудью, выдохнул:
- Пс-ш-ш-ш, - это уже не я, это поезд.
Вагон тронулся, набрал скорость и, улыбнувшись мне на прощание милым
личиком проводницы, умчался вдаль. Я закинул сумку за плечо, поднял
чемодан и, обойдя кругом станцию потопал через поле. Идти мне километров
пять с гаком, так что пока могу подробно рассказать кто я, где я, и почему
я здесь оказался.
А все очень просто. Вон там за полем лесок, а за леском деревенька,
"Бухловкой"1 называется. В Бухловке живет мой брат, старший брат, он там
родился. А через два года родители оставили брата на попечение бабушки и
подались в город, я родился еще через три года причем в Москве (так что я
коренной москвич). Так мы и росли: я в столице, а брат в Бухловке, и хотя
нас разделяли какие-то значительные по меркам ребенка километры виделись
мы довольно часто. Потом, когда мы выросли, я стал наведываться к брату
каждое лето, а последние годы и летом у него не бывал. Так сложилось,
закрутился, завертелся... Жизнь, одним словом. Сейчас я с радостью шагал
через поле, представлял, как увижу его, как он мне обрадуется. И
обязательно удивится, я ведь не предупредил, что приеду. Так что сюрпризец
братишку ожидает.
Я прибавил ходу и почти вприпрыжку поскакал по тропинке через лесок.
Странно, сколько лет прошло, а ведь помню эту тропинку во всех
подробностях. Вон там в шесть лет с велосипеда грохнулся, коленку расшиб.
Больно было. А вон за той елкой муравейник, я как-то на него пописал, а
мураши меня покусали. И правильно, так и надо дураку сопливому, хамить не
надо было. А вон тут... Тут кончается лесок и открывается прелестнейший
вид. Вот моя деревня, вон мой дом родной. Во-он тот, шестой от угла,
зелененький с белыми ставенками и наличничками, крыша железом крытая. Я
ощутил какую-то совершенно детскую радость и, стараясь не потерять этого
чувства помчался к домам.
Вот уже и покосившийся заборчик. Тихо скрипнула калитка, я вошел во
двор и увидел брата. Он сидел на крылечке привалившись к перилам и спиной
ко мне. Я тихо подошел к брату, явился пред его светлы очи, да только
напрасно - брат спал. Я потряс его за плечо, тихонько позвал по имени. Он
вздрогнул, разлепил глаза, тупо смотрел на меня, отмахнулся, как от
наваждения, и снова закрыл глаза.
- Мишка, мать твою! - терпение лопнуло.
- Я голодный приехал, неужели ты дашь помереть с голоду родному брату?
Моя реплика подействовала лучше, чем ведро ледяной воды из колодца,
которой я признаться уже собирался его окатить. Мишка подскочил, какую-то
долю секунды еще пялился на меня, отгоняя сон, и наконец напрыгнул на
меня, обхватил стальными ручищами, забарабанил лопатами ладоней по спине:
- Колюня! Колька, черт! Ты как здесь?
- В гости к тебе приехал, - ответил я, когда мы разомкнули крепкие
братские объятия. - А ты спишь, и куда это Галка смотрит?
- Да никуда она не смотрит, - небрежно махнул рукой Мишка. - Она с
детьми на юга укатила. А я один уже неделю сижу и еще недели три сидеть
буду.
- Ты что это, серьезно?
- А то! Теперь-то мы с тобой гульнем по полной программе. Ты надолго?
- Дык... Недели на три, - улыбнулся я, и мы расхохотались.
- Ну, за встречу! - Мишка поднял грубый и довольно вместительный
стопарик, влил в себя желтоватый самогон, крякнул и замер прислушиваясь к
ощущениям.
- Ты этот тост уже четвертый раз поднимаешь, - напомнил я, выждав,
когда самогон прокатится по его пищеводу и осядет в желудке.
- Не правда, - возмутился брат. - еще за баб пили.
- Угу, и за мир во всем мире. Только тоста мы с тобой всего три
насчитали, а бутылка почти пустая.
- У меня еще есть, - умиротворенно сообщил брат и расплылся в такой
улыбке, что смотреть на него без умиления было невозможно.
- Да я не об этом. Не интеллигентно пьем, третий нужен. Может кого
свистнуть?
- Так эта... Ваську. Ну да, его баба с моей на курорт уехала, а мужик
чахнет в одиночестве. Пошли?

- Пошли.
Сказано - сделано. Через десять минут мы усаживались за стол втроем.
Васька с трудом унял голодный блеск в глазах, разлил остатки самогона,
поднял стопарь.
- Давай, Василий, - подбодрил я. - Выдай нам свежий тост.
- Ну-у-у, - Вася поерзал на стуле, собрался с духом и выдал что-то
новенькое: - За встречу!
Мишка, который, не дожидаясь окончания речи, запрокинул голову и
методично вливал в себя мутно-желтое зелье, поперхнулся. Я так и не смог
сдержать улыбки.
- Я что-то не так сказал? - покосился на нас Вася.
Солнце слепило даже сквозь сомкнутые веки, я открыл глаза, щурясь
поднялся. Внизу на кухоньке Мишка стряпал что-то на завтрак.
- Привет, - бросил я от двери.
- Здорово, братишка, - заулыбался Мишка.
Он оторвался от плитки и шкварчащих сковородок, потянулся к шкафчику и
зазвенел стопками. - Давай по чуть-чуть. С утра не выпил - день пропал.
- Погоди, - вспомнил я. - А Васька где?
- Васька? Да спит небось. Как он тебе?
- Хороший мужик. Так пойдем его разбудим, а уж потом вместе...
- Прав, как всегда, - хлопнул меня по плечу Мишка. - Пойдем.
Мы обыскали весь дом, но Васьки так и не нашли. На всякий случай мы
прошлись по дому еще два раза, посмотрели на огороде, в сортире - никого.
Пошли к Ваське домой, но на наши вопли откликнулась только соседская
собака. Васька пропал!
Василий проснулся посреди ночи. Лежал он на лавке возле стола в
соседском доме. Уж что-что, а лавку-то эту он хорошо знал. Василий
потянулся, приподнял голову и оглядел стол в поисках чего-то, что могло
залить пожар во рту. Как назло на столе из жидкостей обнаружились лишь
остатки самогона. Он тяжело вздохнул, поднялся с лавки и пошел на двор. Не
выветрившийся самогон притупил способности его мозгов. Василий стоял на
крылечке и долго соображал, выстраивал план действий. Сначала он пошел в
сортир, но так и не дошел - полил близлежащие грядки, потом он вспомнил
про высохший рот и пошел к колодцу. Колодец находился в дальнем углу
двора. Василий взял ведро и стал потихоньку опускать в колодец, до тех пор
пока не услышал тихий всплеск. Веревка натянулась, и он потянул ведро на
себя. Пальцы слушались плохо, поэтому не мудрено, что веревка сорвалась и
под тяжестью полного ведра полетела обратно в колодец. И что самое
обидное, произошло это тогда, когда ведро было уже у самого края.
Василий помянул чью-то маму и потянул необыкновенно легкую веревку
наверх. На его беду веревка вскоре кончилась, причем не ведром, как того
следовало ожидать, а лохматым обрывком. Василий зашептал себе под нос
историю чьей-то семьи, делая упор на родственников по женской линии, и зло
сплюнул в колодец.
Когда запас матерей и бабок в его голове иссяк, пьяный Василий
перевалился через край колодца и позвал с тоской и безнадегой в голосе:
- Ведерка-а-а-а!
- А-а-а-а-а... - отозвался колодец.
- Иди ко мне! - обрадовался Василий.
- Не-е... - донеслось из колодца.
- Тогда я сейчас сам спущусь к тебе! - пригрозил Василий.
- Бе-бе-бе... - откликнулся колодец.
- Ах ты дразниться! Ну я тебе...
Верно правду говорят, что у пьяных свой ангел хранитель. Иначе, как
объяснить то, что Василий свалился в колодец и остался жив, здоров и
невредим?
- Куда он делся? - недоумевал Мишка. - Так хорошо сидели и вдруг на
тебе - как сквозь землю.
- Да ладно, - я попытался успокоить брата. - Ничего с ним не сделается,
чай инопланетян, маньяков и нежити здесь нет. А раз так, то небось по
бабам побег.
- Вот именно! - брат взбеленился еще больше. - И что самое главное, без
меня гад побег по бабам-то!
Голос брата приглушил чей-то далекий крик. Или мне показалось? Я резко
остановился, прислушался. Тишина.
- Ты чего? - удивился Мишка.
- Ничего. Ты ничего не слышал?
- Нет. А что?
- Ничего.
- Мужики-и-и! - донеслось снова, причем более отчетливо.
- О, слышал, - обрадовался Мишка. - Это ж Васютка!
Голос позвал снова, мы побежали на звук и уткнулись в колодец.
- Мужики! Выньт-те мен-ня отсю-сюда, - застучал зубами Васька, когда мы
заглянули в колодец и увидали его макушку, колыхающуюся над водой.
- Васек! Ты как туда забрался, а? А мы думали ты по бабам побег, -
весело загудел Мишка.

- Какие бабы! Я попить пошел, а ведро утопло, а я с пьяну за ним и
ухнулся. Вмиг протрезвел! - затараторил Василий. - Вы меня выньте отсюда,
будьте так добры. Пожалуйста!
- Да погоди ты, - ответил я в колодец. - Сейчас веревку найдем и
вытянем. Миш, у тебя веревка есть?
- Есть, только она вместе с ведром и этим придурком в колодце. А еще
есть другая, на ней Галька белье сушит, только она тонкая.
- Тащи!
Но веревка действительно оказалась тонкой и осталась ненужным обрывком
в руках промокшего Васьки.
- Говорил же, что этого кабана такой шнурок не выдержит, -
прокомментировал ситуацию Мишка. - Что теперь?
- Да ничего, пойдем к соседям, попросим помочь.
- Ты что, сдурел? - испугался брат. - Они ж все жене растрепят. Знаешь
что она со мной сделает? Да и с тобой тоже.
- Со мной не сделает, к тому времени, как она вернется, меня здесь уже
не будет.
- Значит ты хочешь, чтобы я за двоих получил? Спасибо. Так не пойдет,
придумывай что хочешь, но справиться должны своими силами.
- Мужики! Вы чо, заснули?
- Думаем мы, Васька, думаем.
- Пока вы думаете, - заныл Василий. - Я здесь от холода околею. Я ведь
здесь с ночи сижу.
- Миш, дай ты ему бутылку туда, пусть погреется. И пошли веревку другую
искать.
Василий сидел в колодце и трясся от холода. Хорошо еще самогонки дали,
может полегчает. Василий приложился к горлышку, отпил. Интересно, скоро
они там? Поскорее бы.
Он еще раз глотнул из бутылки, завинтил пробку и посмотрел на верх.
Солнце уже далеко отползло от края колодца и смотрело на него теперь
сверху вниз, как издевалось. Василий вздрогнул и полез за бутылкой.
Сделав пару крупных глотков он собрался завинтить заветный сосуд, но не
успел. Вода перед ним вспенилась и он увидел приятное девичье личико с
зелеными волосами. Вслед за личиком показалась шея, плечи, крупная грудь с
зелеными бусинами сосков. Зеленоволоска вылезла из воды по пояс и
подмигнула Ваське.
- Ты кто?
- Дай глотнуть из бутыли - скажу, - ухмыльнулась девица.
Василий протянул бутылку и девка на долго присосалась к горлышку, глаза
ее заблестели, улыбка стала шире.
- Русалка я, - протягивая бутылку обратно сообщила она. - Живу здесь
рядом. Услышала возню вашу, дай думаю загляну, может чего надо. Тебе
ничего не надо? - голос ее стал масляным, тон явно не двусмысленным, да и
глядела она на мужика призывно.
- Ничего мне от тебя не требо, - пробормотал Василий с затаенной тоской
оглядывая пышный бюст с зелеными сосками. - Ты мертвая, холодная и
противная.
- Сам ты противный, да я краше всех девок, что в вашей деревне живут. И
не мертвая я, живая, можешь проверить. А кто из нас холоднее еще вопрос,
не я же который час в ледяной воде сижу.
- Живая говоришь? А чо у тебя патлы зеленые?
- А чего у тебя борода рыжая? - отозвалась русалка.
- Ну не знаю...
- Холодная? А ну-ка дай бутылку, - русалка залудила такую дозу, что у
Васьки глаза на лоб полезли. - Сейчас узнаем, кто из нас погорячее, -
пробормотала русалка и ушла под воду. Через секунду Василий почувствовал
чье-то присутствие в своих штанах.
- Нету веревки! Черт, и как его теперь вытаскивать?
Мишка злился: час, который мы провели перерывая весь дом в поисках
веревки, ничего хорошего нам не дал.
- Не волнуйся, - попытался урезонить я брата.
- Да я и не волнуюсь. Пошли хлопнем, может мысли лучше потекут.
Я не стал спорить, в конце концов Васька там пьет в колодце, так почему
нам здесь нельзя. Мы уселись на кухоньке, хлопнули по стопарю, потом еще,
потом Мишка закурил, а я задумался.
- Слушай, а если еще посмотреть.
- Где? - зло сверкнул в меня глазами брат. - Весь дом кверху сракой
перевернули.
- А здесь? На кухне? Ведь не смотрели.
- А где тут смотреть?
- Да вон хоть в том ящике. Чего в нем?
- А я почем знаю? Тут не я, а Галка хозяйничает.
Я вытянул из под стола ящик, поковырялся и открыл его. В ящике лежала
потрясающая статуэтка. Старичок в метр высотой смотрел пристально с
хитрецой. Я поставил старичка на стол, оглядел с ног до головы тонкую
работу неизвестного мастера:
миниатюрную фигурку, смешливое старческое лицо, длинную жидкую
бороденку. Я постучал статуэтку по лбу - вроде деревянный.

- Это из чего? - спросил я Мишку. - Из дерева?
- Сам ты из дерева! - старичок пошевелился, разминая конечности, и сел
на край стола свесив ноги. - А я из плоти и крови, вот.
Мы с Мишкой застыли не сводя глаз со "статуэтки", а дед потупил глазки:
- Ну чего смотрите? Домовых не видали? - зло спросил он.
- Ты... Вы домовой? - пробормотал мой брат. - Мой собственный домовой?
А почему я про тебя не знал ничего?
- А ты интересовался? - ухмыльнулся старикан. - И потом, пока во мне
нужды нет, я не показываюсь принципиально.
- А сейчас что, нужда появилась? - заинтересовался я.
- А то, я слыхал беда у вас, друг в колодезь провалился, а вытащить не
могете. Так?
- Так. - нахмурился Мишка.
- Ну, а раз так, то айда за мной. Знаю я где веревка лежит добрая, -
старичок спрыгнул со стола и поковылял к двери.
Когда мы втроем подошли к колодцу, от туда доносилось пьяное пение:
Хорошо в деревне летом, Пристает говно к штиблетам.
Выйдешь в поле, сядешь с... гм, хм...
Далеко тебя видать.
Васька похихикал, смолк, а потом опять запел, но теперь уже тонким
пронзительным голосом:
Полюбила парня я, Оказался без ...
На ... мне без ...
Когда с ... до ...
- Василь, кончай свои песнопения, - оборвал я пьяного пошляка, кидая в
колодец конец веревки. - Держи канат, тягать тебя будем.
- Дер-ик-ржу, - сообщил Васька своим обычным хриплым голосом.
- Тянем, - сообщил я и потянул на себя веревку. Мишка и мелкий дедок
принялись мне помогать.
- Ты как там? - спросил Мишка, когда мы вытянули полтора метра веревки.
- Хорошо-о-о-о! - донеслось из колодца, потом раздался всплеск и
сердитое ворчание, из которого я расслышал только "твою мать".
- А ну-ка тяните, - приказал я. Старик и Мишка быстро выдернули из
колодца оборванную веревку.
- "Добрая веревка", - передразнил Мишка старика. - "знаю, где лежит",
тьфу! Да она ж гнилая.
- И на старухе бывает прореха, - поведал домовой. - Ты бы, Мишань, не
серчал, а накатил бы граммов эдак сто.
Может и еще про каку веревку вспомню.
- Ну да, - огрызнулся брат. - Накати ему! Нешто я добро на такого пня
замшелого переводить буду? Фигушки, не дождетеся от меня.
Старик запыхтел и обиженно отвернулся, Мишка открыл рот, собираясь
послать его куда подальше, а я так и не решил чью сторону принять.
Назревала ссора, но тут случилось непредвиденное. На сей раз с открытыми
ртами оказались не только мы с братом, но и старикан. Прямо перед нами на
двор садилось металлическое летающее блюдо. А может блюдце или тарелка, не
знаю как теперь это обозвать. Не долетев до земли двух метров, блестящий
диск застыл. В цельной структуре диска появилась трещинка, вниз спустилась
лесенка эскалатора, и на утоптанный пыльный двор ступила зеленая нога.
Чучело (а как иначе обозвать эту дрянь?) спустилось на землю и
застрекотало так, будто говорила машина:
- Жители Земли, я Гомункул Эхтипентропский рад приветствовать вас.
Прознав про вашу беду, наш Межгалактический Союз по устранению
экстремальных ситуаций послал меня к вам на выручку. Чем я могу быть
полезен братьям по разуму?
- Ты его видишь? - спросил меня брат.
- Да вроде, - выдавил я ошалело.
- И я вижу, - в голосе Мишки появилась дрожь. - Все, братишка, допились
до чертей.
- Надеюсь, вы извините, что встреваю в вашу беседу, но я его тоже вижу,
- прошамкал метровый старик.
- И что? - огрызнулся Мишка.
- А то, что я не пил не капли, - начал закипать домовой.
- Ладно, мужики, - остановил я разгорающуюся склоку. - Тут разобраться
надо.
Я прошел через двор, приглядываясь к зеленому существу. Оно было не
выше домового, с большой головой, локаторами вместо ушей и канцелярской
кнопкой вместо носа. Щуплое тело пришельца обтягивал блестящий скафандр. Я
остановился в метре от трапа и церемонно поклонился (а как иначе? Я ж
никогда с пришельцами не общался, кто знает, как себя с ними вести).
- Приветствую тебя Гомункул Этилпропилтропский! - провозгласил я.
- Эхтипентропский, - миролюбиво поправил пришелец.
- Приветствую, - повторил я пропуская его имя. - Ты прав, сын далекой
планеты, нам нужна помощь. Мой друг Василий Разумный пал ночью вон в ту
скважину, что дает нам воду. Мы не в силах вытащить его, помоги нам,
внеземной друг.

- Хорошо, - заулыбался зеленый человечек. - Можно взглянуть?
Я кивнул, и Гомункул прошел к колодцу.
- Да их там двое! - удивленно распахнул глаза инопланетянин.
- Как двое?
- То есть как?
- Сейчас посмотрим, - сообщил инопланетянин и достал из кармана
маленький приборчик. Щелкнула кнопка, из приборчика выскочила тоненькая
нить и исчезла в колодце. - Держитесь! - крикнул Гомункул.
- Держимся! - донеслось из колодца.
Инопланетянин нажал другую кнопку, нить потянулась обратно в прибор.
Через несколько секунд над краем колодца, под наши дружные аплодисменты
появился Васька и... абсолютно голая баба с зелеными патлами и рыбьим
хвостом. Это было уже чересчур для одного дня, а кроме того Васька с бабой
продрогли, и мы вернулись в дом, и сели за стол, и начался наконец
долгожданный отпуск.
Такого бурного веселья я не помню, классно отдохнул. Приезжайте к нам в
Бухловку, здорово там, лучше нигде нет.
Бу-бух, бу-бух, бу-бух, бу-бух. Господи, и почему эти поезда такие
шумные? Колеса бухают, разрывая на части и без того больную голову. Хорошо
еще проводница сжалилась, принесла бутылку пива. Я отдохнувший возвращаюсь
в Москву.
Пока дребезжащий поезд раздражает мои барабанные перепонки и
покачиваясь напоминает, что в конце вагона имеется туалет, я мог бы
рассказать вам еще много историй. О том, как мы с домовым ходили на
рыбалку, или о том, как поспорили Мишка с Гомункулом, кто лучше напугает
мишкину собаку. Стоит ли упоминать о том, что огромный дворовый пес с тех
пор лает с заиканием? Если бы я писал эротический роман, я бы обязательно
вспомнил русалку. А еще я бы рассказал, как мы провожали Гомункула, и как
выменяли у него "прибор для доставания дураков из колодца" на двухлитровую
бутыль самогона.
Я бы мог, но делать этого не стану.
После второй недели отпуска память стала подводить меня и теперь я не
уверен, что из описанного мной происходило на самом деле, а что родилось в
больной голове. Домовой был точно, на счет зеленых я уже сомневаюсь. А
может и деда не было? Ладно, какая разница, главное отдохнул
по-человечески. И брата повидал. То, что от брата еду - это точно. Нет, не
было и не будет другого такого места на моей любимой планете, как дом
моего брата. Только оттуда я возвращаюсь таким отдохнувшим и с такой дикой
головной болью.
1 Деревенька с таким говорящим названием существует в действительности,
да вот только автор не имеет к ней никакого отношения и даже не помнит,
где таковая находится.
Апрель 2000.
Алексей Гравицкий (Нечто)
Мой добрый Маг
(сказка для мальчиков и девочек от 8 до 80 лет)
Я оторвался от книжки и поднял глаза. Он сидел напротив. Мужичок
неопределенного возраста с тонкими складками морщин, следами некоторой
пропитости на лице.
Недельная щетина, непокорные пепельные волосы, торчащие в разные
стороны и лишь спереди попавшие под два-три небрежных взмаха расчески.
Вытертая до безобразия джинсовая куртка, с дырой на правом рукаве в районе
локтя. И глаза.
Теплые, мягко-серые, лучистые. Они светились изнутри то грустью, то
радостью, но оторваться от них было невозможно.
Я смотрел на него, смотрел не отрываясь.
А он щедро раздаривал свет своих глаз и необыкновенно мягкие для
подобного забулдыги слова женщине, что сидела напротив и ее кошке, что
смотрела на мир московского метро из тесной сумки, и еще кому-то сидящему
рядом.
Проехав две остановки он встал и вышел, а поезд повез меня дальше. И
все. Я не знаю, кто он, как его зовут. Я понятия не имею, куда и зачем он
ехал. Я никогда не видел его до того, и никогда не увижу после. Но этот
рассказ я посвящаю ему.
1.
Никитка мечтал об этом брелочке больше месяца. Он увидел его в витрине
универмага и сразу же загорелся. Первая надежда была на маму, однако она
не оправдалась:
- Мам, а мам.

- Ну что тебе еще?
- Пойдем покажу, я там такую штуку видел замечательную. Ты мне купишь?
- Какую еще штуку? Мало у тебя всяких штук?
- Нет, такая нужная вещь... Вон, посмотри! - Никитка ткнул пальцем в
витрину. Мама недовольно изучила груду копеечных пластмассовых брелочков,
разложенных под толстым стеклом витрины.
- И что тебе здесь нужно?
- Вот это, - мальчик ткнул пальчиком в стекло.
- И зачем оно тебе, - скривилась мама.
- Ну как же ты не понимаешь, вот на это колечко вешают ключи, а...
- Это я понимаю, но у тебя же ключи и так на колечке.
- Да, но так они могут потеряться, - Никитка решил пойти на хитрость. -
А если они будут с этой штукой, то она в кармане запутается, и я ключи не
потеряю.
- Перестань говорить глупости! Не нужна тебе эта ерунда. Идем, мы сюда
не за этим пришли.
Никитка не мог понять почему мама назвала глупостью такую хитроумную
идею, да и не хотел этого понимать. Ему было горько до слез. Как же так,
ведь ему нужна эта вещь, нужна больше всего на свете. Он без нее жить не
может, а мама не понимает. Он хотел объяснить, но мама не стала его
слушать. Она купила какую-то вазочку и была страшно довольна. Но ему-то от
этой вазочки не холодно и не жарко, только лишний повод получить нагоняй,
если заигравшись заденет ее и грохнет на пол.
Вернувшись домой Никитка долго думал, как заполучить заветный брелок. В
маленькой головке рождались хитроумные планы, но все они были отброшены
из-за не совсем возможного применения в реальной жизни. Наконец остался
один самый тяжелый и самый долгий, но вместе с тем и самый верный способ.
Никитка решил сам купить себе брелок. Денег у него не было, но он
ежедневно получал на завтрак и решил откладывать.
Однако не завтракать вовсе у восьмилетнего мальчика не получилось,
поэтому он лишил себя чая. Да и оставаться без чая каждый день было
непросто. Поэтому прошел месяц, прежде чем Никитка смог накопить заветную
сумму.
В тот день у него было пять уроков, и мама об этом знала. Пришлось
придумать дежурство по классу. Целый час был в запасе у Никитки для того,
чтобы добежать до магазина, купить брелок и вернуться домой. Целый час! Но
после последнего урока учительница остановила его, сунула в руки швабру и
сказала, что сегодня его дежурство. Никитка готов был расплакаться от
огорчения, но вместо этого решил, что быстро вымыть пол будет разумнее,
чем спорить с учительницей. С таким остервенением он еще никогда не махал
шваброй.
Через тридцать семь минут после окончания уроков он оказался в
магазине. С трудом протиснулся Никитка сквозь толпу огромных мужчин и
женщин, что нависли над витриной.
Дотянувшись до стекла он протянул деньги и попросил:
- Тетенька, дайте мне вот этот брелок, - детский пальчик старательно
выискал нужное и ткнулся в стекло.
- В кассу, - безразлично каркнула тетенька.
С замиранием сердца Никитка протиснулся сквозь заграждение из тел и
юркнул к кассе. Через пятнадцать минут, отстояв очередь, пробравшись через
толпу и выждав долгие секунды, в которые продавщица изучала чек и рылась в
коробке с брелочками, Никитка стал обладателем драгоценной финтифлюшки.
Радость хлестала через край. Никитка пулей вылетел из магазина и побежал
домой. Однако добежав до первого двора, он вытащил из кармана брелок и
стал разглядывать, а еще через два десятка шагов он вытащил из другого
кармана ключи. Надо было спешить домой, но и перевесить ключи с
невзрачного колечка на сверкающее кольцо с брелочком хотелось страшно.
Никитка стянул ключ с колечка и перевесил его на новое, полюбовался.
Затем на новое кольцо перекочевал еще один ключ, потом третий и четвертый.
Никитка зажал брелок в кулаке, второй рукой он размахнулся, чтобы
забросить подальше в кусты свое старое колечко и в этот самый момент под
ноги ему попалась колдобина. Никитка споткнулся, потерял равновесие и
упал. Руки его рефлекторно уперлись в асфальт, старое колечко упало рядом,
а новое вместе с брелочком и ключами полетело вперед и скрылось в щели
между асфальтом дороги и бордюрным камнем.
Никитка поднялся, отряхнулся, поплевал на руки, морщась стер грязь с
ободранных ладошек о штаны и огляделся в поисках ключей. Старое кольцо
лежало рядом, Никитка зло поддел его ногой. Новое полетело вперед, Никитка
посмотрел в том направлении и похолодел. Из глубокой узкой щели в асфальте
ему довольно приветливо сверкнули в солнечных лучах его собственные ключи.
Никитка подошел к дырке, опустился на корточки и осторожно протянул руку.
Ключи поблескивали, будто приглашали вытащить их наружу, но даже тонкие
детские пальчики не смогли протиснуться через изгибы глубокого коридора
уходящего неизвестно куда.
Что было делать? Никитка сел и бессильно заплакал, тихо утирая слезинки
рукавом. Так просидел он несколько минут, потом поднялся и пошел
размазывая слезы по щекам грязными руками. Куда идти? Что делать? У кого
просить помощи? Никитка перешел на бег и вдруг остановился распластавшись
по мягкой неизвестно откуда взявшейся стене.

- Так твою разэдак!
Никитка задрал голову, посмотрел на высоченного дядьку, которому с
разбегу ткнулся в живот.
- Извините, - пролепетал Никитка.
- Ты чо, шкет? Соображаешь головой-то своей? - мужик пыхнул перегаром.
Никитка испугался и дернулся, пытаясь обогнуть мужика, но тот поймал
его за плечо и вернул обратно.
- Не-ет, обожди. Ты чего это на людей средь бела дня налетаешь? Мозги
дома забыл? Так я тебя сейчас поучу.
Огроменная ручища ухватила Никитку, пальцы больно вцепились, вывернули
тонкое детское ухо. Никитка хотел вскрикнуть, но в глазах потемнело от
боли, когда другая рука ухватила его второе ухо и непомерная сила оторвала
мальчика от земли.
- Эй, человече! Отпусти ребенка.
Никитка краем глаза увидел подходящего старика.
- Отвали.
- Ребенка отпусти.
- Не отпущу, - уперся мужик. - будет знать, как на людев кидаться.
- Он ведь извинился.
Мужик побагровел, опустил Никитку на землю, но продолжал крепко держать
его за плечо:
- Слушай, топай-ка ты отсюда, а то и тебе ухи пооткручу.
- Ну попробуй, - усмехнулся Никиткин заступник.
Мужик заревел, отпихнул Никитку, да так, что мальчик грохнулся на
землю, и бросился на старика. Никиткин заступник был раза в два поменьше
мужика, но каким-то чудесным образом остановил его, подхватил за шкирку и
отшвырнул на пару метров.
- Ты, гадюка, детей не смей обижать.
Мужик с ужасом смотрел на старика, а тот снова схватил его за шиворот,
поставил на ноги, развернул и отвесил хорошего пинка под зад, после чего
повернулся к Никитке. Только теперь мальчик смог разглядеть его как
следует. Он был не высок, неопределенного возраста: вроде не молодой, но и
стариком его не назовешь. По лицу разбегались тонкие морщинки, подбородок
зарос неряшливой недельной щетиной, голову увенчивали растопыренные во все
стороны волосы. Расчески они явно не знали, только спереди попали под
два-три взмаха гребешка, да и то так, для приличия. Одет он был в вытертую
джинсовую куртку. Когда-то эта куртка имела светло-голубой цвет, теперь же
приобрела заношенный оттенок.
Никиткин спаситель смотрел на него мягкими, тепло-серыми глазами,
взгляд которых ласкал как лучик утреннего солнца, аккуратно заглядывающий
в окошко. Никитка смотрел ему в глаза и не мог оторваться. Заступник
подошел к Никитке и протянул руку:
- Давай, поднимайся.
Никитка поднялся, пробормотал смущенно потупив глаза:
- Спасибо Вам.
- Да не стоит. И давай ты не будешь говорить мне "вы". Тебя как зовут?
- Никита.
- Ну вот, давай на "ты", Никита. Меня зовут Постоянным.
Никитка даже не удивился странному имени, его поразило другое:
- Как же так? Я же не могу говорить человеку, который старше меня "ты"?
- Почему? - искренне удивился его новый знакомец.
- Потому что старшим надо говорить "вы".
- Глупости! "Вы" надо говорить тому, кого уважаешь. А уважать человека
только за то, что он прожил на свете больше тебя, согласись, глупо. Что же
до уважения, то... Ты меня уважаешь? - Никитка кивнул. - И я тебя тоже
уважаю. Мы это оба знаем, так что давай перейдем на "ты", так удобнее.
Хорошо?
- Хорошо. А почему имя такое странное? - все-таки спросил Никитка.
- Чье? Мое? Да просто я Маг, и имя у меня, как у Мага.
Никитка открыл рот и уставился на Постоянного, а тот, будто не замечая
продолжал щебетать:
- Вообще я не люблю имен, но представляться людям Магом... Не поймут,
поэтому я представляюсь своим именем, хоть оно и странно. А потом, если
мне нравится человек, то говорю, что я Маг. Давай ты будешь называть меня
Магом?
Никитка понял, что обращаются к нему, но сказать ничего не мог.
- Это что, шутка такая? - выдавил наконец мальчик.
- Какая шутка? Я серьезно говорю.
Думаешь как я здесь оказался? Почувствовал, что нужен мальчику и хлоп -
вот он я. Я всегда прихожу на помощь маленьким мальчикам и девочкам, когда
у них беда, вот тебе помог, теперь... - Маг запнулся.
Никитка стоял рядом, но это был совсем не тот мальчик, что минуту
назад. Глазенки его намокли, губы дрожали, на лице было столько страдания,
что Маг вздрогнул. А Никитка просто вспомнил про свою беду, и не видя
выхода готов был разреветься на месте. И слезы тихонько потекли по
мальчишечьим щекам.

- Ты плачешь, малыш? Что случилось?
- Ключ-чии, - всхлипнул Никитка. - Ключи под землю провалились, а я
достать не могу, а...
Мальчик завсхлипывал чаще и Маг уже не смог понять, что пытается
сказать ему Никитка.
- Где провалились? Пойдем.
Никитка, утирая слезы, пошел через двор, а Маг послушно поковылял за
ним. Когда они дошли до злосчастного бордюра, Никитка молча ткнул пальцем.
Маг подошел ближе, наклонился и поднес руку к щели в асфальте. Солнышко
победно сверкнуло в металле ключей, которые сами собой прыгнули Магу в
руку. Постоянный разогнулся и протянул Никитке ключи:
- На, и не теряй больше.
- Спасибо, - просиял Никитка. И эта улыбка значила для Мага куда
больше, чем заученное с детства слово благодарности.
2.
- Ну куда ты пойдешь? - увещевал Никитка поднимаясь по лестнице. Он уже
привык к тому, что с этим человеком можно совершенно спокойно говорить на
равных. - Сейчас мы пообедаем, я тебя с мамой познакомлю, а вечером папа
придет.
- Может я все-таки пойду? - поинтересовался Маг.
- Ну... ну, - Никитка остановился, повернулся к Магу и выпалил все, что
вертелось в голове: - Не уходи, пожалуйста. Мне так не хочется с тобой
расставаться.
Ну куда он мог уйти после этих слов? Маг вздохнул и пошлепал по
лестнице.
- А почему мы идем пешком? - спросил Маг, когда они добрались до
четвертого этажа. - У вас что, лифта нет?
- Лифт есть, только он не работает.
- И долго еще идти?
- Нет, не очень, - просапел Никитка. - Мы на десятом живем.
Маг остановился как вкопанный:
- Э нет, я так не согласен. Пойдем.
Они вышли к лифту. Маг нажал кнопку вызова, но та естественно не
сработала. Тогда он распластался по двери лифта и зашептал что-то
неразборчивое себе под нос. Каково же было удивление Никитки, когда лифт
натужно загудел и поехал.
- Это как? - не понял Никитка.
- Очень просто, идем.
Мамы дома не было. Зато была сердитая записка:
"Меня срочно вызвали на работу. Буду вечером. Обед на плите. Где тебя
носит? Когда приду, у нас с тобой будет серьезный разговор.
Мама."
Но Никитка не очень расстроился. Они пообедали, потом мальчик сел за
уроки, а Маг задремал в кресле.
Никитка не стал его будить, он только очень удивился, когда Васька, их
кот, который не любил чужих и всегда прятался под диван, если в дом входил
посторонний, вылез из своего укрытия и устроился на коленях у Мага.
3.
В половине шестого Никитка закончил с уроками, а в шесть в замочной
скважине заерзал ключ.
Никитка вышел в коридор, Светлана Петровна как раз надевала тапочки.
- Ага, пришел. И где ты был, позволь узнать?
- Здравствуй, мама.
- Привет-привет. Так что скажешь?
- Я убирался, - честно сказал Никитка.
- Ага, два часа?
- Нет, потом я пошел домой, а по дороге...
- Кто у нас? - перебила его Светлана Петровна, разглядывая большие
драные кроссовки.
- Маг, - просто ответил мальчик.
Светлана Петровна ожидала любого ответа, но только не такого, она
задохнулась, закашлялась и долго смотрела на сына:
- Никита, - сказала она, как только смогла что-то сказать. - Давай
договоримся, я не буду тебя ругать, но только ты так не шути больше.
- Какие шутки? Вон он в комнате сидит. И не кричи, он отдыхает.
- Так, - заторопилась Светлана Петровна.
- Пошли. Это дядя Миша зашел, да? Дядя Миша?
Но это был не дядя Миша. В детской комнате в кресле сидел совершенно
незнакомый человек. Вид он имел крайне неряшливый: взлохмаченные волосы,
недельная щетина, слегка подпитое лицо, замурзанная джинсовая куртка с
дырой на правом локте.

Светлана Петровна замерла с открытым ртом. Незнакомец не пошевелился,
зато кот Васька приоткрыл зеленый глаз и, увидев хозяйку, встрепенулся,
потянулся и соскочил на пол, скрылся по диваном, видимо в ожидании скорого
скандала.
- Пойдем! - грозно прошептала Светлана Петровна.
Они вышли в коридор, Светлана Петровна погрозила сыну пальцем и с
остервенением принялась накручивать номер телефона:
- Алле. Лев Борисыча пожалуйста! Алле, Лева? Это я. Ты скоро
заканчиваешь? Поторопись. Разберись со своим сыном! Что случилось? Он
бомжа в дом приволок! Что? Я не кричу. А мне что делать? Ладно. Хорошо.
Давай быстрее.
Светлана Петровна опустила трубку и посмотрела на сына:
- Откуда он взялся? Кто он такой?
- Мамочка, я же говорю, он Маг. Я из школы шел, а... - Никитка на
минуту задумался, как объяснить маме так, чтобы пропустить историю с
ключами. - Он... То есть я нечаянно дядю пьяного толкнул, а он мне ухи
выкручивать...
- Уши, - автоматически поправила Светлана Петровна.
- Уши, - согласился Никитка. - А Маг за меня заступился. И я его в
гости пригласил. А еще он лифт починил.
- Так он лифтер?
- Нет, он Маг. Он двери что-то пошептал, и лифт поехал, - объяснил
Никитка.
- Ты меня за дуру держишь? - Светлана Петровна поняла, что ничего не
понимает. - Что значит пошептал и поехало? Здесь кто-то из нас с ума
сошел? Так все, я звоню в милицию.
- А это еще зачем? - не понял Никитка.
- Правильно, лучше вызову скорую. Пусть приедут и заберут твоего Мага в
"Кащенко", или я сама туда попаду.
Лифт починил и пошептал! Это ж надо?
- На самом деле все было наоборот, - Светлана Петровна похолодела
услышав чужой голос. Маг вышел из комнаты потянулся, сладко зевнул. - На
самом деле сначала было заклинание, а потом лифт поехал. Наоборот я не
умею. Здравствуйте.
- Здрасте, - еле слышно пробормотала Светлана Петровна и опустилась на
пол.
- Что с вами? Вам помочь? - заинтересовался Маг.
- Вы кто? - пробормотала Светлана Петровна.
- Я Маг. Вообще меня зовут Постоянный, но я не люблю имен. Зовите меня
Магом и давайте перейдем на "ты", так удобнее.
- Маг? МАГ!!! - Светлана Петровна подскочила с пола с неизвестно откуда
взявшейся силой. - Лифт починил?
- Починил, - спокойно проговорил Маг.
- Что вы мне голову морочите. Какие Маги?
- Могу доказать, - возмутился таким недоверием Постоянный.
- Доказать? Очень хорошо. Вон там, в ванной комнате стоит стиральная
машина и не работает. Давайте, валяйте свою магию, а если нет, то я вас
выставлю за дверь. Аферист!
Маг подмигнул Никитке и пошел в ванную комнату. Светлана Петровна молча
смотрела ему в след. Через пять минут из-за двери ванной донеслось сытое
урчание стиральной машины.
Маг вышел довольный собой:
- Стирает, - сообщил он, и Светлана Петровна повалилась на пол без
сознания.
4.
- Ну что, теперь веришь? - Никитка гордо смотрел то на Мага, то на маму.
- А что мне еще остается? - Светлана Петровна заметно поуспокоилась. -
Еще чаю, Пост... Постоянный?
- Спасибо. Зовите меня просто Маг.
Светлана Петровна ничего не ответила, а только нервно хихикнула.
- Кстати, Никита. Надо ужин готовить, а еще в магазин сходить за
хлебом. И к чаю больше ничего не осталось.
Сбегай-ка, а то гостя кормить нечем будет.
- Ну, ужин - это не проблема, - встрепенулся Маг. - А в магазин пойдем
все вместе. Прогульнемся.
Светлана Петровна спорить не стала, Никитка и подавно. Через десять
минут они вышли из квартиры.
- Никита, запри дверь, - распорядилась Светлана Петровна.
- Зачем? - искренне удивился Маг.
- Да вы знаете, ворья порезвилось.
Оставлять квартиру запертой как-то не принято, - с сарказмом в голосе
проговорила Светлана Петровна.
- Так разве замок от вора спасет? - еще больше удивился Маг. Он подошел
к двери наклонился к замку и зашептал что-то в замочную скважину. - Все,
теперь можно идти. Никто кроме нас сюда не войдет.

- Никита, - с сомнением произнесла Светлана Петровна. - А дверь ты
все-таки закрой.
Никитка пошуровал в замке ключом и они пошли. Светлана Петровна была
поражена: этот бомж оказался изумительно интересным собеседником. И
прогулка до магазина получилась очень приятной. Вот только ее завершение...
У подъезда их встретил Лев Борисович, за его спиной стоял участковый
милиционер со скучающим видом. Никитка выбежал вперед:
- Папа! Папа, познакомься - это мой Маг.
Лев Борисович не разделил радости сына, он хмуро посмотрел на жену, на
"Мага", потом кивнул участковому и подошел ближе:
- Здравствуй, Света, это твой бомж?
- Я не бомж, - обиделся Маг. - я...
- Гражданин, проверка паспортного режима. Предъявите, - вмешался
участковый.
Маг подмигнул испуганному Никитке, улыбнулся и, подхватив участкового
под руку, повел его в сторону. О чем говорил этот странный человек с
участковым Лев Борисович не знал и даже догадаться не мог, но каменное
лицо участкового потеплело. А еще чуть позже на нем появилась улыбка,
милиционер козырнул Магу, помахал рукой Льву Борисовичу и его семейству,
развернулся и пошел прочь веселый и довольный жизнью. Маг вернулся к
Никитке и его родителям. Светлана Петровна уже не удивлялась, а Лев
Борисович выглядел совершенно ошалелым.
- Что здесь происходит? - выдавил он. - Кто этот человек?
- Я Маг, и давайте перейдем на "ты", так проще, - приветливо улыбнулся
Постоянный.
- Какие могут быть Маги? - недоумевал Лев Борисович. - Что вы мне
сказки рассказываете?
- Молчал бы! - зло шептала ему жена. - Он действительно Маг, он сделал
то, что ты не мог сделать больше года - починил нашу стиральную машину.
- Так вы механик? - недоумевал Лев Борисович.
- Папа, он Маг, - вмешался Никитка.
Лифт остановился и они вытряхнулись на площадку. На этот раз
остолбенели все, кроме Мага. Около двери их квартиры сидел какой-то
человек и, чертыхаясь, пытался открыть дверь.
- Что вы тут делаете, милейший? - спросил Маг.
Человек вздрогнул, медленно повернул голову:
- А вы кто?
- Да мы в соседнюю квартиру в гости приехали, - участливо объяснил Маг.
- А-а, - вор заметно успокоился. - А я вот домой попасть не могу, замок
заело.
- Бывает, - улыбнулся Маг. - вам помочь?
- Да нет не стоит, - вежливо отказался вор.
- А то давайте ключик, открою. Что это у вас ключики такие странные? На
отмычки похожи.
- Да это и есть отмычки! - взревел прийдя в себя Лев Борисович. - Вот
подлец! Это же моя квартира!
Вор переменился в лице, подскочил, как ужаленный и метнулся к лестнице.
Судя по звукам, пролетев три этажа он грохнулся, но тут же вскочил и
побежал дальше. Внизу грохнула дверь.
- Вот так всегда, - посетовал Маг. - Как милиция не нужна, так вот она,
здрасте-пожалуйста, а как в твой дом вор лезет, так...
Лев Борисович подошел к двери и толкнул ее, дверь распахнулась:
- А дверь-то открыта! - Воскликнул он в удивлении. - Чего этот дурень
столько возился?
- Это он, - прошептала Светлана Петровна указывая на Мага. - Это его
колдовство.
- Какое колдовство? Кто-нибудь мне объяснит, что здесь происходит?!
5.
Темнело, шел десятый час вечера. Лев Борисович вышел из подъезда и зябко
поежившись побежал через двор. За разговорами и такими странными
происшествиями он выкурил две пачки сигарет, теперь же, когда они
кончились побежал за добавкой.
Боже, что творится! Если бы ему было десять лет, то он бы не удивился
тому, что поверил в Мага. Но ведь ему уже за тридцать, а приходится верить
в подобную чушь. А что еще делать? Когда все факты просто вопят, вставая
на защиту этого бреда.
С такими мыслями Лев Борисович добежал до ларька, купил пару пачек
"Явы" и вернулся к подъезду. Перед дверью в подъезд его остановила
какая-то женщина:
- Простите. Он у вас? Я знаю, что у вас.
Верните мне его, - затараторила она.
- Кто? Вы о ком? - не понял Лев Борисович.
- О Костике! О моем муже!

- Простите, но я не имею чести знать вашего мужа. Среди моих друзей не
числится ни одного Костика, - Лев Борисович сделал попытку войти в
подъезд, но женщина остановила его.
- Ах да, вы же не знаете. Но он у вас, я видела, как он заходил сюда с
вами. Я только не знаю, как он назвался, но он у вас. Такой немолодой
мужчина в тертой джинсе.
- Маг? - удивился Лев Борисович.
- Да, он любит это слово. Еще он называется Постоянным, Дедом Морозом,
Волшебником. Как-то раз назвался...
- Погодите-погодите, - прервал Лев Борисович. - Так он не Маг?
- Он мой муж. Константин Иванович Косиков. Я не знаю, что он вам
наплел, он умеет делать это убедительно, но я прошу... Умоляю, верните мне
его!
6.
- Папа вернулся! - весело закричал Никитка, выскакивая из-за стола.
Следом за Никиткой в коридор вышли Светлана Петровна и Маг. Но Лев
Борисович вернулся не один, вместе с ним в квартиру вошла какая-то тетка с
бешено сверкающими глазами:
- Верните мне его, - с порога заявила тетка.
- Кого?
- Как кого? Моего Костика.
- Какого Костика?
- Наш Маг - это ее муж Костик, - объяснил Лев Борисович жене и сыну.
- Да какой он Маг! - разозлилась тетка.
- Дурак он, а не Маг. Вечно где-то шляется, а я сижу и жду, как дура.
Никакой он не Маг, - чуть теплее повторила она, увидев как намокли
Никиткины глазенки.
- А как же чудеса? - спросил Никитка, чуть не давясь слезами.
- Какие чудеса?
- Он ключи из-под земли достал, они сами ему в руку прыгнули.
- Глупый, - пожурила тетка. - Да разве ключи сами прыгают? У него
небось магнит в руке был.
- А дверь? - поинтересовалась Светлана Петровна.
- Какая дверь? - не поняла тетка.
Светлана Петровна пересказала историю с вором, и тетка расхохоталась:
- Да вам просто вор неопытный попался.
Сопляк какой-то. Вам радоваться надо, а вы... Вы же взрослые люди. И
верите в подобные глупости?
- Это не глупости! - Никитка заплакал, дернулся к ненавистной тетке,
что посмела обидеть его любимого друга, но Маг перехватил его.
- Никитушка, успокойся, - голос его был тихим и ласковым. - Пойдем, я
тебе кое-что расскажу.
- А ты не уйдешь с ней?
- С ней? - Маг усмехнулся. - С ней не уйду.
Никитка успокоился, и они скрылись в детской. Три пары глаз проводили
их, потом Лев Борисович и Светлана Петровна перевели взгляды на жену Мага.
- Идемте, идемте на кухню, - приглашающе замахал руками Лев Борисович.
- Может вы нам все-таки расскажите, что здесь происходит.
- Кто она? - всхлипнул Никитка, когда Маг затворил дверь в детскую.
- Моя жена, - пожал плечами Маг.
- А разве у магов бывают жены? Или ты не Маг?
- Бывают. И я самый настоящий Маг.
- А она говорила...
- Забудь то, что она говорила, - посоветовал волшебник. - Ложись спать,
утро вечера мудренее.
Никитка засопел и стал раздеваться.
Волшебник смотрел на Никитку, потом перевел взгляд за окно, где в
черном ночном небе зажигались звездочки. Там за окном засыпал город, гася
огонечки окон. Сколько этих окон, и за каждым окном жизнь, свои характеры,
свои судьбы. А сколько этих окон в домах, домов в городе, городов в
мире... И сколько маленьких мальчиков и девочек всхлипывают в подушки
потому что в мире что-то не так, что-то несправедливо. А все считают эти
несправедливости нормой, и никто не задумывается над детским горем, относя
слезы на счет усталости и капризов.
- Значит она обманула? - голос Никитки оторвал Мага от ночи за окном.
- Почему?
- Ну если ты говоришь, что ты Маг и это правда, а она говорит, что ты
не Маг... Значит она говорит неправду?
- Она говорит правду.
- Значит ты не Маг?
- Маг.
- Но как же так?
- Я Маг, это правда. А она думает, что я не Маг и это тоже правда. Это
ее правда, просто она не знает моей правды вот и все. В мире у каждого
своя правда, все правы, но вместе с тем все и заблуждаются. И самое
главное не кричать на человека, который не знает твоей правды, что он
врун, а попытаться понять его правду. Надо научится понимать других, тогда
и тебе и им будет легче.

- Значит лжи не бывает?
- Бывает, но очень редко. Чаще встречаются фантазии. Ложись.
Никитка прыгнул в кровать, волшебник укутал его одеялом, погасил свет и
пошел к двери.
- Ты уйдешь с ней? - догнал его из темноты голос Никитки.
- Нет, не с ней.
- Но уйдешь?
- Так надо. В мире очень много мальчиков и у каждого свое горе. Ты
счастлив?
- Нет.
- Почему?
- Потому что ты уходишь.
Что-то сдавило горло волшебника. Никитка видел, как заблестели в
темноте его глаза, и голос Мага зазвучал хрипло.
- Я вернусь. Если тебе будет плохо, вспомни меня и я вернусь. Но я не
могу остаться с тобой насовсем. Я вернусь, обязательно.
- Я буду тебя ждать. Приходи.
- Теперь ты счастлив?
- Да, - улыбнулся Никитка мягкой темноте.
- Спи. Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, мой добрый Маг, - Никитка повернулся к стене. В
голове вертелись мысли. Да он счастлив, ему хорошо и легко, но вместе с
этим почему-то хочется плакать. Разве так бывает?
- Бывает, - отозвался хриплый голос. - Спи, спи.
- Вот так всю жизнь с ним и мучаюсь. Все время за ним бегаю, ищу куда
его занесло. Всю жизнь в нищете. Правда года три назад повезло. Нашла его
в одной подмосковной деревушке, а там как раз новый русский дачу себе
строил. Ну я его и пристроила сторожем. Деньги этот бизнесмен платил
большие, да только продолжалось это недолго. Под новый год Костик все
сбережения забрал, пошел в магазин игрушек и накупил всякой ерунды. Потом
сложил все это в мешок из-под картошки, затянул ленточкой и поставил в
угол.
"Подарки," - говорит. А на утро я проснулась: ни Костика, ни мешка, ни
халата моего красного и пачка из-под ваты на полочке у двери валяется. А
этот стервец напялил мой халат, прилепил себе бороду из ваты и всю ночь по
крышам лазал. Залезет в дом через печную трубу, оставит подарок и топает
дальше. В одном доме на хозяйку напоролся, так той чуть дурно не
сделалось. А он ей улыбнулся, игрушку для ребенка, букетик для нее, а сам
через дверь уже как все нормальные люди. И опять пропал на пол года. Ну да
я его нашла, только успокоились, как раз - и его опять нет. Детей он любит
до невозможности, находит в них что-то. А своих детей не завели, не может
у него детей быть. Доктора говорят...
Скрипнула дверь, и жена Мага замолкла, повернула голову. Он стоял в
дверях. Спокойное, чуть грустное лицо, не молодое и не старое. Паутинка
тонких морщинок, пепельные растрепанные волосы, только спереди поддавшиеся
двум-трем небрежным взмахам гребня. Мягкие, тепло-серые глаза, светящиеся
изнутри.
Вытертая джинсовая куртка с дырой на локте правого рукава.
- Как Никита? - тихо спросил Лев Борисович.
- Спит.
- Как вам это удалось?
- Мы же вроде на ты перешли? - усмехнулся Маг.
- Но вы же... Ты же не...
- Я Маг. Самый настоящий Маг.
- Дурак ты, - взвилась его жена. - Так дураком и помрешь!
- Я не помру, пока на свете есть маленькие мальчики и маленькие
девочки, пока хоть у одного из них есть свое горе. А когда все они будут
счастливы, тогда... Тогда и помирать не жалко.
- Не смеши людей, пойдем домой.
- Не могу.
- Почему?
- Я обещал. И потом... Вы слышите?
Плачет. Девочка плачет, ей нужна помощь... Я пошел.
- Куда? Куда ты пойдешь на ночь глядя?
- Там, куда я иду, день. До встречи.
Он повернулся и... По кухне пронесся легкий ветерок и на том месте, где
только что стоял человек ничего не осталось. Три пары глаз тупо уткнулись
в узор на линолеуме, силясь понять, объяснить необъяснимое. Потом жена
Мага подскочила на табурете и взвизгнула:
- Вот всегда так! Зараза! Ну только найду тебя, гад! Маг! Я тебе такую
магию устрою, тоже мне волшебник нашелся! А вы что сидите, глазами
лупаете? Вы что во все это поверили? Вы же взрослые люди, как можно верить
во все эти его штучки?
7.

Непонятое детское горе, солеными капельками стекало по щечкам. Она
плакала тихо, беззвучно, ведь настоящие слезы текут не под громкие
всхлипы, а сами собой, не для кого. Теплая ладонь легла на детское
плечико, как покрывало:
- Ты плачешь, малыш? Что случилось? Чем тебе помочь?
05. 2000 г.
Алексей Гравицкий (Нечто)
Мимолетности.
(Сборник рассказов)
Последний.
А еще было холодно. Сырой промозглый ветер гнал с севера тяжелые
свинцовые тучи. Он чувствовал этот ветер каждой своей прожилкой. Он был
стар. Он был мудр. Он был последним.
А ведь это было так недавно. Светило солнце, весна казалась
бесконечной. И он - тогда еще зеленый юнец - весело играл с друзьями.
Беззаботно, радостно, бездумно.
- Дурак! - выругал он себя, - Сопливый восторженный дурень.
Но внутри что-то больно сдавило, защемило. Да нет, не дурак, просто это
было детство. С каждым бывает.
Тогда не было ни забот, ни хлопот.
Заботы и хлопоты пришли позже, когда созрел, когда ушла мальчишеская
хрупкость, а тело налилось силой. Пришли заботы, а вместе с ними и
обыденность, серая текучка, будничная повседневность.
И тогда он был не очень умен. Зато теперь... Теперь у него есть знание,
есть мудрость, жизненная мудрость. Но за все надо платить: у него есть
сила - знание, но больше у него нет ничего. НИ-ЧЕ-ГО! И никого. Ушли
друзья:
кто погиб, кто дожил до глубокой старости и скончался истощив все
жизненные силы. Ушли враги, ушли даже те, кого не знал. Ушли все.
Теперь он остался один, совсем один. Так бывает. Бывает всегда, когда
умирает мир. Умирает долго и тяжело. Не все сметающая катастрофа, не
быстрая смерть, а долгое, бесконечно медленное умирание. Старение,
умирание, темнота.
Он ждал этой тьмы и боялся ее, но он знал, что она неизбежно придет.
Солнце - это мощное некогда светило - уже не греет. Остывающая звезда,
умирающий мир. Все замерзнет, все умрет. Уже умерло...
А он остался, он последний. Это прекрасно и страшно быть последним. Это
знание, великое осознание мира, и это паника, испуг доведенный до фобии.
Это тяжело. Трудно смотреть, как умирает твой мир. Мир, который ты так
любил.
- Да какой ты к черту мудрец, - вновь и вновь повторял он себе, - Ты
даже не можешь помочь... попытаться спасти. Не от немощности, хотя тело
уже не то:
дряблое старое, почти безжизненное, озябшее. Ты не можешь ничего
сделать от незнания. Все, что тебе осталось - это корчиться от холода на
ветру, разговаривать с самим собой и ждать и бояться той тьмы, которая
придет не смотря ни на что, упадет, навалится и проглотит.
Ветер подул сильнее, лютый холод пробрал даже не до костей - прожег
каждую клеточку. Вот сейчас, теперь...
Не-е-е-е-ет!!!
Он только хотел закричать, но не успел.
Тьма свалилась на него, раздавила, захватила в свои холодные лапы.
Его дряблое, пожелтевшее, уже мертвое тело, оторвало от ветки. Последний
лист понесло по ветру, пошел снег.
Мир умер?
Да нет, просто затих, чтобы накопить сил и вновь сделать очередной
энергичный рывок...
...к чему?
24.03.2000
Я очень умный.
Я очень умный. Не верите?
Но это на самом деле так. Я бы даже мог вам это доказать, но это
означало бы опуститься до вашего уровня. А опускаться до вашего уровня
ниже моего достоинства.
Ну что пристали? Хотите, чтоб я спорил?
Не буду. Ну ладно, ладно, могу аргументировать. Итак я очень-очень
умный. Нет, я не повторяюсь. Нет, и не упиваюсь голословным бредом. Я
констатирую. Вот вам аргументы: во-первых я мог бы с вами спорить, но
спорить глупо, а я не спорю, выходит, что я не глуп. Это не аргумент?

Это только для вас не аргумент, а для умного... Ну ладно, хорошо, вот
вам еще. Ваша пословица (мудрость между прочим) гласит: молчи, за умного
сойдешь. Я молчу? Молчу. Вывод? Да он сам собой напрашивается.
Кроме того, я даже не двигаюсь. Зачем тратить энергию? Энергия нужна,
чтобы мыслить. Мысль сжирает энергии больше, чем бесполезное размахивание
конечностями. Но я иду еще дальше, я особо не напрягаюсь, даже не мыслю.
Или правильно мышлю?
Так вот я не говорю, не двигаюсь, не мыслю. Я просто стою и умнею на
глазах.
Что? Это вы мне? Ну извините, с дураками не спорят. Да, это я вам. А я
умный, это даже вы, люди, признаете. Ну конкретно вы - исключение. Кто
признает? Фу-уф! Ну вы меня уморили.
Ну хорошо, послушайте-ка одну историю.
Все началось в магазине сувениров. Нет, ну конечно совсем все началось
значительно раньше, но эта история началась там. Меня привезли туда,
поставили на полку и оставили среди всякого безмозглого фуфла. А еще там
была девушка, она взяла лист бумаги, где было что-то написано и нарисованы
все эти безмозглые и я.
Она долго читала, потом подошла ко мне, погладила меня по голове и
сказала:
- Вот и ума прибавилось.
И я почувствовал, как 'ума прибавилось'.
А на следующий день в магазинчик зашла другая девушка. Она долго
смотрела на меня, потом попросила:
- Извините, а можно нэцкэ посмотреть?
- Да, конечно. Вам которого?
- Вон того, толстого, - ее пальчик уткнулся в меня.
Это я-то толстый? Я хотел возмутиться, но не успел, меня подняли и
быстро перенесли по воздуху, поставили на стол.
- Если его гладить по голове, то ума прибавится.
- Здорово! Беру.
Так меня поменяли на несколько бумажек, завернули в пакетик и сунули во
что-то темное и душное.
Когда я снова оказался на свету вокруг было много людей. Меня отдали
какому-то парню, поздравили его с каким-то там днем и сказали, что если
меня гладить по голове, то ума прибавится.
Теперь я стою на секретере. Я - нэцкэ, древняя фигурка. Я молчу, не
двигаюсь, не мыслю, а только умнею. Если меня гладить по голове, то ума
прибавится. Что? У того, кто гладит?
Чушь! Ума прибавится у меня. У меня! За последние две недели мне так
голову натерли, что я не просто умен, а очень умен. Да я просто гениален.
Опять не верите? Да что с вас взять, вы же... О! Вон он идет, сейчас у
него спросим.
Парень вошел в комнату готовый рвать и метать. Внутри полыхала злоба, а
еще была обида.
Сессия пошла псу под хвост, экзамен завалил, стипендии не предвидится.
Все, он больше не верит в весь этот бред о дарующих ум амулетах и прочую
барбуду. Парень распахнул секретер.
Упитанная фигурка стояла на полке и отвратительно улыбилась. Эта
глумливая улыбка на толстой рожице так взбесила парня, что он схватил
фигурку и швырнул ее со всей силы.
Фигурка пролетела через комнату, ударилась в стену. Можно было
предположить, что по стене потечет мощный мозг с трудом умещающийся внутри
нэцкэ, но вместо этого раздался щелчок и в стороны полетели осколки.
25.03.2000.
Самогипноз.
- Извините! - крик остановил его уже у самых дверей гримерки. Он нехотя
остановился, оглянулся. Довольно миловидная девушка неслась к нему через
коридор.
Щеки ее раскраснелись, глаза горели. Девушка подбежала, перевела
дыхание и протянула ему какую-то брошюрку. Он кинул на книжонку беглый
взгляд, усмехнулся. Это была его книжка 'Секреты гипноза'.
- Можно у вас автограф попросить?
- Попросить можно, - согласился он.
- А получить? - она заискивающе улыбалась, смотрела на него снизу вверх
с обожанием. Он улыбнулся в ответ, взял книжонку:
- А перо у вас есть?
- Ручка, - протянула она копеечную шариковую ручку. Он раскрыл книжку и
с самодовольной улыбкой вывел:
'милой девушке от лучшего гипнотизера и автора,' - после начертал
витиеватый росчерк и отдал книжку и ручку обратно.
- Спасибо, - выпалила девушка, заглянула в книжку и добавила: - меня
Юлей зовут.

Он только расхохотался и дописал ее имя, получилось: 'милой девушке Юле
от лучшего гипнотизера и автора'. Он вернул счастливой глупышке ее
'реликвию' и вошел наконец в гримерку.
Здесь было пусто. Он устало подошел к зеркалу, уселся и задумался.
Нет, он не заискивал, не похвалился. Он действительно лучший. И дело не
в популярности: не в этой книге, не в газетных статьях о нем, не в съемках
на телевидении, которые только что закончились...
Будто услыхав его мысли в дверь постучали, не дожидаясь ответа,
приоткрыли и в щелке между дверью и косяком материализовалась аккуратно
причесанная голова. Славик незаменимый человек по части что-нибудь добыть,
организовать. Без Славки он наверняка не имел бы той популярности, какую
имеет.
- Ну ты как? - поинтересовалась аккуратно причесанная голова.
- Нормально, только устал, как собака.
- Тогда отдыхай, завтра тебе опять перед камерой...
- Опять? Я думал уже все.
- Ничего подобного. Отсыпайся и завтра снова в бой.
Дверь закрылась, а он подумал, что быть лучшим оказывается очень
тяжело. Устал он, вот бы отоспаться недельку, и чтоб никто не трогал. Или
самого себя загипнотизировать, ввести в транс. Так как он лучший придется
долго помучаться, чтобы вывести его из того состояния, в которое сам себя
введет. Он глянул в зеркало, на свое отражение. А что, это идея. Он даже
развеселился. И потом интересно, кто сильнее он или он?
И он сделал это. Он посмотрел на свое отражение, пробежал взглядом по
груди, плечам, гладко выбритому подбородку, остановился на пышных усах,
крупноватом картофелеобразном носу, пролетел взглядом мимо зеркал
собственной души и долго смотрел на высокий лоб. А потом осторожно
проделал то, чего не делал уже очень давно - заглянул в свои глаза.
Поразительно, два чистых глубоких омута приковали его взгляд намертво.
Теперь их было двое: он, смотрящий на свое отражение, и он, испытующе
глядящий на него из зеркала. Он смотрел в свои собственные глаза не
отрываясь, он внушал, обрушивался шквалом на самого себя и вскоре
почувствовал, что разум замутняется и он теряет волю. И тогда он
испугался: а вдруг никто не сможет вывести его из транса, ведь он лучший.
Он вздрогнул, попытался оторвать взгляд, но не смог. Страх начал
перерастать в панику, тело задергалось в бесполезных конвульсиях. Сейчас
он убьет сам себя, введет в транс, из которого его никто не вытащит, ведь
он лучший. А сам он не выведет себя из этого состояния, ведь он будет в
трансе, в глубоком трансе. Замкнутый круг.
Не паниковать! Он взял себя в руки и попытался оттолкнуть отражение, но
оно продолжало давить на него, видимо по инерции. И со злости, уже плохо
соображая, что делает, он кинул всю свою волю на свое отражение. То была
битва двух титанов и, вместе с тем, борьба с самим собой.
Два почти черных омута по одну сторону стекла и два точно таких же
омута по другую сторону. Воздух накалился, казалось, что еще немного и
начнут полыхать молнии.
Капельки пота выступили на лбу, набухли, под собственной тяжестью
ручейками ринулись вниз. Разум пульсировал вместе с сердцем, то вспыхивая,
то затуманиваясь. Оба обливались потом, у того и у другого слипались
глаза. Потом у одного из них в глазах потемнело, мысли унесло, будто смыло
прибоем. Последним, что уловил затухающий разум, был звук упавшего на пол
тела.
Когда разум очистился и глаза его разомкнулись, он готов был орать от
радости и рыдать одновременно. Он сидел перед зеркалом, а по ту сторону
стекла валялся он, упавший на пол. По странной иронии судьбы отражения у
него больше не было.
Как трудно быть сильнейшим, в который раз за этот день подумал он.
01.04.2000.
Вторая сущность.
Что-то со мной происходит.
Что-то меняется во мне. Причем уже давно. Но сегодня как-то чересчур
резко. Чересчур. Вон лестница. Я знаю, что в ней четырнадцать ступенек.
Казалось бы, что в этом такого, ну знаю и знаю. А все дело в том, что я не
должен этого знать. Я вообще никогда не смотрел себе под ноги. Лишь
единственный раз, когда в детстве по своей природной рассеянности посеял
ключи. Да, пожалуй это был первый и последний раз, когда я бродил по
улицам уткнувшись носом в асфальт.
И я никогда не знал сколько ступенек у лестницы или сколько шагов от
метро до моего дома. Кто-то в задумчивости считает, я - нет. А сегодня...
Сегодня я точно знаю, что ступеней, по которым сейчас поднимусь, именно
четырнадцать, а не тринадцать или пятнадцать, хотя и не считал. А это
идея, может пересчитать? И сразу станет ясно, что это всего лишь паранойя.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять,
одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Тьфу ты, черт!
Плохо посчитал? Возможно. Ну-ка еще раз: ум... у... му... му-у, угу...
у... Вот дьявол! Может это просто совпадение? Ну да, совпадение, восьмое
за день.
Я поднимаюсь по лестнице, открываю дверь. В квартире сумрачно,
прохладно и сыро. Последнее время мне нравится такая атмосфера. Хотя
прекрасно помню, что еще год назад я любил солнце и жаркое лето. Что со
мной?
Я скидываю пыльный мутно-серый плащ, швыряю его на вешалку и прохожу в
комнату. Там я меняю полинявший, обесцветившийся костюм на мрачный черный
домашний халат. Тоже странность. С самого детства я просто приходил в
восторг от ярких, чистых цветов. Что со мной, черт подери происходит?
Я, не зажигая свет, сажусь в кресло.
Сижу долго, наблюдая, как невзрачные сумерки тонут, бесследно тонут в
ночном мраке. Огромная всепоглощающая луна безлико смотрит в мое окно. Она
тянет меня. Я встаю с кресла, бережно, боясь вспугнуть собственную тень,
подхожу к окну. Луна обжигает меня своим мертвенным светом и одновременно
манит. В груди что-то больно сжимается, рвется наружу и наконец находит
выход в протяжном хриплом вое. Я вою на луну? Что, черт возьми со мной
происходит?
Я иду к зеркалу. Долго смотрю на свое отражение, на такое с детства
знакомое лицо. Я заглядываю себе в глаза. Меня трясет. Это уже не я:
полные некогда щеки запали, глаза провалились и блестят двумя маленькими
злобными огоньками. Что происходит? Ведь я никогда не был злобным, у меня
никогда не было, да и не могло быть таких глаз. не отрываясь от хищного
взгляда, я пытаюсь охватить все лицо целиком.
О, боже! Щеки покрываются густой грязно-серой шерстью. Это не я, не я,
это - он. Во всем теле происходит какая-то метаморфоза, черный халат
ненужным грузом падает на пол. Хочется смеяться, а получается только
страшный вой.
Беззвучные шаги, хлопок двери. 'Любимый город может спать спокойно'.
Только кто-то ведь может и не проснуться сегодня. И не проснется. Я знаю.
Я обещаю.
Я иду...
18.04.2000.
Дух усадьбы.
Первый раз это случилось восемь месяцев назад. Тихим сентябрьским
вечером я возвращался с работы. Дорога моя проходила сквозь парк, в дебрях
которого притаился ладненький усадебный домик. И этот парк, и эта усадьба
принадлежали некогда известным князьям. Теперь же все изменилось. Парк
остался парком, но не таился больше в гуще леса, а стал оазисом чистой
природы в пыльном шумном городе. Что касается самой усадьбы, то в ней
приютилось учреждение, которых в Москве тысячи.
Я неторопливо шел по пустынной аллее, прислушиваясь к накрапывающему
дождю. Дождь монотонно барабанил по асфальту, редеющим листьям уставших от
летнего зноя деревьев.
Барабанил победоносно, ведь он прогнал с лавочек молодежь с пивом и
старушек со сплетнями, лишь пьяный мужик сиротливо скрючился на скамейке и
деловито похрапывал. И еще дождь не поборол меня: я привычен к дождю, меня
дождем не напугаешь.
Я тихо продолжал топать по дорожке, углубляясь в то непередаваемое
настроение, которое создавало все вокруг: сереющая в сумерках аллея,
ленивый монотонный дождь, тихая музыка доносившаяся от метро. Особенно
музыка. Исполняемая двумя озябшими музыкантами, она птицей уносилась в
небо, а потом мягким покрывалом опускалась на парк вместе с дождем. Звуки
трубы и аккордеона, густые, насыщенные, грустные и вместе с тем
жизнеутверждающие.
Не знаю что, может и музыка, но что-то заставило меня тогда
остановиться и посмотреть на тающие в туманной дымке деревья. От
неожиданности я замер: там, среди деревьев, в десятке шагов от меня стояла
девушка в одеждах девятнадцатого века.
Девушка заметно нервничала: то всматривалась в завесу дождя, то вдруг
начинала мерить шагами расстояние от одного дерева до другого. Но поразило
меня не это: девушка была полупрозрачной, как дождь, который виден глазу,
но особо не скрывает того, что судорожно пытается загородить. Я продолжал
смотреть на нее, сквозь нее, а она, видимо что-то решив для себя,
безнадежно опустила голову, ссутулилась, повернулась ко мне спиной и
растаяла в воздухе.
Однако! В привидения я вроде бы не верю, но вывод напрашивался сам
собой причем не двусмысленный. Не успел я прийти в себя, как навалилось
новое потрясение: по дороге прямо на меня скакал такой же полупрозрачный
гусар. В сотне метров от меня он остановился, выхватил саблю, склонился и
рубанул в полумрак. Когда он распрямился и убрал саблю, в руке его была
охапка призрачных роз.

Всадник всадил коню в бока шпоры, проскакал сквозь меня, прежде чем я
успел отпрыгнуть, и тоже растворился в воздухе.
Прошла слякотная осень, наступила зима. С тех пор я видел их еще
несколько раз, но как и в первый день, они растворялись так и не встретив
друг друга. Я как сейчас помню тот студеный январский вечер. Я намеренно
сидел на парковой скамейке, дожидаясь появления призрачной девушки.
Собственно я дожидался ее уже четвертый день подряд и очень надеялся, что
не напрасно. А то холодно, знаете ли, январскими вечерами сидеть на белой
от снега лавке.
Она все-таки появилась. Появилась из ничего и принялась всматриваться в
заснеженную даль. Я не торопился, я ждал. Чего? Да просто интересно было,
что произойдет, если они все же встретятся. Поэтому, когда она в который
раз безнадежно опустила голову, я вскочил со скамейки и закричал:
- Девушка! Тьфу ты черт... Сударыня, остановитесь! Постойте!
На 'сударыню' она повернула голову.
Вслушалась, всмотрелась в непроглядную темень. На какое-то мгновение
она стала почти осязаемой. А может быть мне показалось? Но второму
призраку хватило и этого мгновения. Он не заставил себя ждать, выскочил из
ночной тьмы, не забыв приостановиться, чтобы срезать неизменные розы, и
снова рванул коня вперед.
Он скакал ей навстречу, он видел ее, а она увидела его...
К сожалению, это последнее, что увидел я.
Когда я очнулся, была непроглядная ночь. Вокруг ни души. Я посмотрел на
часы, но вместо них увидел свою полупрозрачную руку и серебрящийся в свете
фонаря сугроб.
Вот после этого потрясения я приходил в себя значительно дольше. Но
пришел. Теперь я живу в этом усадебном домике. Покинуть парк я почему-то
не могу: как на стену натыкаюсь. Не ем, не сплю да и не хочется. Призраков
больше не вижу, освободил я их что ли? Меня вообще никто не видит, со мной
некому поговорить. Лишь один только раз на меня как-то странно посмотрела
уборщица и не сказав ни слова брякнулась без сознания.
Мне очень скучно. Единственное, что остается - это писать. Вот и сейчас
я вожу карандашом по клочку бумаги и вижу сквозь свою руку закорючки букв.
Быть может кто-то найдет эти странички и напечатает их где-нибудь, хоть
даже и под своим именем. Если книжка с моими рассказами когда-нибудь
выйдет, под любой фамилией, - не поленитесь, принесите мне.
Москва, улица Усачева, дом 1/а.
'Усадьба Трубецких в Хамовниках'.
Без подписи. Просто положите где-нибудь в уголок. Я найду.
20.04.2000.
Примечание того, кто назвался автором.
Если этот сборник выйдет в свет, очень прошу издателя предоставить мне
два авторских экземпляра: один для меня, другой для автора. С уважением,
Алексей Гравицкий.
Алексей Гравицкий
Решайте сами
От автора:
Конечно я не Никитин, чтобы писать предисловия, но здесь оное
необходимо. Дело в том, что совсем недавно я начал читать серию "Грядущее
завтра" и призадумался. Как-то уж все очень розово получается. Нет, я не
имею ничего против, наоборот мне понравилось то, что я прочитал. Однако
сразу подумалось, что человек начитавшись утопий, сядет в радостном
ожидании на диванчик, и будет пускать пузыри, представляя себе картины
светлого будущего. А ведь сядет и будет ждать, устроен он так, что
помечтать горазд, а самому что-то сделать лень.
Тогда я высказал свое мнение в "Откровенном разговоре". При этом я
пошутил на тему, что расслабляться не стоит, а чтоб другие не
расслаблялись, надо нарисовать что-то еще, причем в черных тонах. Вот кто
просил меня шутить? Тут же появились сообщения на тему: не плохая идея,
вот и напиши. Появились и другие, обвиняющие меня черте в чем, ну да с
этим тоже разобрались.
Однако все эти разговоры "наследили" у меня внутри. Еще и в Корчме
подбодрили: "литератор, желающий блага своей стране должен сесть и
написать страшную-престрашную "альтернативную" антиутопию". В результате
пришлось сесть и писать антиутопию. Понятия не имею насколько качественной
она получилась и не знаю поддержит ли кто меня в этом начинании, но ставлю
ее в альманах и предлагаю всем, кого увлечет идейка, писать антиутопии и
посылать их сюда с пометкой "для цикла гнетущее будущее" :)
С уважением, Алексей Гравицкий.

Решайте сами.
Ну что вы на меня так смотрите? Ну сделал я это, сделал. Да я создал
то, о чем только грезили писатели-фантасты. Они мечтали веками, а я взял и
состряпал за считанные месяцы. Погодите радоваться, поводов для веселья
нет никаких. Впрочем, сейчас я расскажу вам эту историю и вы сами все
поймете.
Итак, это случилось ясным майским утром, когда за окном щебетали,
осатаневшие от весеннего солнца, птахи, а Москва перестроилась на летний
режим и с великим нежеланием топала на работу, когда душа летела на
природу, томясь единственным стремлением - ничего не делать.
Творил я, как и положено творцам, в свободное от работы время, а потому
о результате моих трудов никто и не знал. Впрочем, как никто и не
догадывался о самих трудах. Я вынашивал идею и вымучивал исполнение, в
результате чего и получилась эта маленькая машинка, похожая на пульт
дистанционного управления от японского телевизора. И была эта машинка
ничем иным, как машиной времени. Подождите, не откладывайте это
повествование в сторону. Я понимаю, что это смахивает на фантастические
сказки или на американское кино про чудака-ученого и крутого подростка, но
это правда. Машина времени изобретена, и изобрел ее я. Тут зрители
аплодируют, аплодируют. Кончили аплодировать.
Ну да ладно, оставим похвальбу, тем паче, что хвалиться особо нечем.
Когда б вы знали из какого сора растут стихи не ведая стыда... В смысле,
если б вы знали насколько все это было просто. Почти так же просто, как
колесо или дважды два - четыре. Но вернемся в ту комнату, где я никак не
мог налюбоваться на свое детище. Я рассматривал и оглаживал свою
машиночку, радуясь, как ребенок. Да наверно я и был тогда восторженным
ребенком.
Когда я отодрал ненасытный взор от моей машинулечки, в голове
повернулась и застучала вполне закономерная мысля. Мне до жути захотелось
испытать свое детище. Разумеется я не собирался просить и дожидаться на то
чьего-то разрешения. Сам сделал, сам и испытаю! Наверно это
безответственное заявление, но войдите в мое положение. Неужто вам не
захотелось бы опробовать такую дивную машину даже просто столкнувшись с
ней. А я ее сам придумал, собрал, я выстрадал ее!
Вот тогда я и набрал дату. Загадки прошлого меня никогда не трогали: ну
не интересно мне знать, как расстреливали царскую семью или сколько детей
было у князя Владимира.
А кроме того вспомнилась все та же фантастика, где человек, раздавивший
в каменном веке какого-то мотылька, напрочь менял будущее, то есть свое
настоящее. Нет, не хочу! На фиг мне прошлое, куда как интереснее залезть в
будущее. Узнать например сколько мне заплатят за мое изобретение. Буду ли
я опосля этого богаче старого пердуна, который пишет поганые программки и
забивает ими компьютеры во всем мире. Да, занятно. Посмотрим, что будет со
мной через две недели. Я щелкнул кнопочкой пуска. В глазах потемнело от
нестерпимо яркого света, моя машинка работала. Она выдрала кусок
пространства и сменила его на другой, который находился в другом времени.
Х-х-хлоп! Ой, однако недоработки: мало того, что в глазах мухи размером
со слона, так еще и удар по барабанным перепонкам. Я наконец разлепил
невидящие глаза и начал вглядываться до тех пор, покуда не узрел свой
диван, на котором спал я сам.
Ура! Получилось!!! Я прошел по комнате, подошел к дивану, сел на
краешек и ткнул в бок самого себя.
- Подымайся! Слышь? Хорош спать.
Тот я, который валялся на диване, поднял голову и сердито посмотрел на
меня.
- А, это ты? - голос у него был заспанный и сердитый. - Явился. Ну и
чего хочешь?
- Да так, - неопределенно ответил я. - заглянул посмотреть,
поинтересоваться, как жизнь, как настроение.
- Да ладно! Брось заливать. А то я не знаю зачем ты сюда приперся. Ты
это я, а себя я уж как-нибудь знаю.
Кроме того прекрасно помню, что было в твоей... тьфу! В моей башке две
недели назад. Знаешь, что я тебе скажу?
- Что?
- Гуляй-ка ты отседова.
- Куда? Почему?
- Туда откуда приперся, придурок! Чтоб тебе сдохнуть!
Я был несколько ошарашен таким приемом от самого себя. Вообще я
гостеприимный хозяин, а тут меня, как подменили. И главное, кого не хочу
видеть? САМОГО СЕБЯ!
- Ты чего? - ошалело поинтересовался я.
- Ничего! Уваливай. Не желаю с тобой разговаривать, дурак восторженный.
Лучше б ты вообще не рождался! Или сдох в младенчестве, на худой конец.

Он еще бурчал, но уже не разборчиво, себе под нос, а потом и вовсе
умолк, зло сверкнул на меня глазами и отвернулся к стене.
Видать у меня депрессия. Я пожал плечами, нажал кнопку возврата и...
Нет, с этим явно надо что-то делать! Опять ослеп, опять это х-х-хлоп!
Когда я пришел в себя, первым делом стал думать о том, как убрать этот
слепяще-оглушающий дискомфорт. Так и не придумал.
Второй раз я решил воспользоваться машинулькой на следующее утро.
Солнце светило ярко, птицы орали так, что мысли в голове вспархивали и
рвались за окно, к этим веселым идиоткам на ветке. Настроение мое, даже не
смотря на то, что машину подправить не вышло, а через две недели светился
депрессняк, было приподнятое. Ладно, плохое настроение через две недели
это еще не повод мылить веревку и даже не повод портить это самое
настроение заранее.
Я почти весело настучал дату и запустил себя на две тысячи лет вперед.
Слепота, хлопок. А когда я прочухался, то снова был огорошен. Вокруг была
пустыня. Неестественно серый песок, барханы, ветер. Дьявол, с географией я
налажал что ли? Я нажал кнопку возврата и оказался в своей комнате. Ну
вот, хоть сейчас нормально сработала.
Исправим положение, подумал я, но на всякий случай киданул себя всего
лишь на пятьсот лет вперед. Вспышка, хлопок, будущее.
На этот раз я приходил в себя очень долго, свет не желал до конца
рассеиваться и только пошевелившись я понял, что он действительно лупит
мне в глаза, хоть и не под воздействием моей машины, а от яркого солнца. Я
сделал шаг в сторону, огляделся.
Я находился в почти пустом помещении, пол, стены и потолок которого
заросли толстым мохнатым ковром пыли.
Солнце проникало сюда через огромную пробоину в стене. Я прошелся по
комнате, стараясь ничего не трогать, подошел к трещине и выглянул на
улицу. Я находился на третьем этаже огромного здания. Снаружи был город.
Город освященный солнцем и все. Ладно, пора вылезти отсюда и посмотреть,
что здесь есть.
Дверь я хоть и не сразу, но нашел. Она, как и все здесь, заросла таким
пыльным ковром, что слилась со стенами и ничем не выдавала своего
присутствия, а кроме того не захотела открываться. Как я ее не уговаривал,
но поддалась она только грубой силе. Вылетев вместе с дверью в коридор, я
не обнаружил ничего нового. Здесь, как и в комнате царило запустение.
Интересно, что дальше будет.
Этот самый интерес выгнал меня на улицу и повел по городу, доводя до
сумасшествия. Вы когда-нибудь бродили по абсолютно пустому городу? Нет, не
по ночному городу, в котором живут огонечки окон, а по дорогам хоть и
редко, но проносятся шальные машины, а по абсолютно пустому и мертвому
городу? Ощущение надо сказать как минимум странное. Я заходил в дома,
стучал в двери, звал срывая глотку, но город был пуст, все что в нем жило
это я и яркое солнце. Солнце, кстати сказать, тоже было странным, оно не
грело, а скорее обжигало. Я боязливо поеживаясь шел по безжизненным
улицам, напоминавшим фантик от конфетки, озирался, но так никого и не
встретил на своем пути. Однако что-то мне это напоминает, подумал я.
Ужастик что ли какой-то? Да, неприятно, боязно. Внутри стало нарастать
беспокойство вперемешку с раздражением, по спине побежал холодок. Мне во
всех подробностях вспомнился тот ужасник. Стивена Кинга, кажется.
Куда девались все люди, ведь были же они здесь? Может была война? Но
тогда бы остался хоть кто-то, а тут пусто. А может была ядерная война?
Нет, не то. Тогда бы здесь и развалин не осталось, а дома, хоть и пустые,
но все же стоят. Так что же здесь произошло? Тотальный исход из города?
Вымирание человечества?
Додумать я не успел. Я шагал вперед довольно быстро, и дома,
сжалившись, расступились передо мной. Город оказался не таким бесконечным,
как мне думалось. А может то была просто окраина? И я увидел! Все мои
черные мысли улетели прочь, как утренний туман. Взору открылась самая
милая, самая прекрасная картина, какую только мог представить себе
человеческий разум.
Впереди раскинулась зеленая поляна, через которую извиваясь бежала
река. Зелень деревьев, глубокая синева неба, солнце и люди. Люди, которые
расположились на поляне, люди, которые плескались в реке и счастливо
хохотали. Люди, которые не мусорили, не загаживали все вокруг себя, а жили
вместе с природой. Это было самое восхитительное зрелище из тех, что я
видел за всю свою жизнь.
Свершилось, подумал я. Вот почему город оказался пустым и покинутым,
люди ступили на новую ступень развития.
Они бросили свою технику, бросили пыльные шумные города и, безоглядно
сиганув с пика технической цивилизации, вернулись к единству с природой.
Они сверхчеловеки. Я весело зашагал вперед, но щенячья радость переполняла
меня и, не выдержав, я со всех ног бросился им навстречу, широко раскинув
руки, желая обнять и расцеловать их всех.
Сверхчеловеки увидели меня, прежде чем я успел приблизиться. В воздухе
запахло страхом. Они замерли, повернув головы в мою сторону, а потом
резкими скачками бросились к лесу, как стадо оленей вспугнутых жестоким
хищником.

Почему? Почему они бежали от меня? Когда я добежал до поляны на ней
было уже пусто. Почему? Я грузным мешком свалился на землю, пытаясь
восстановить сбитое быстрым бегом дыхание.
Почему?
Что-то зашлепало, я резко поднялся. Из воды выскочил зазевавшийся
мальчишка лет четырнадцати и побежал вдоль берега по направлению к
деревьям. Я подскочил и бросился следом.
- Эй, парень! Стой! Подожди, я не сделах...
Я захлебнулся и побежал уже молча. И нагнал его, правда когда вокруг
уже мелькали деревья, но нагнал. Я схватил его за голое плечо и повалил на
землю, грохнувшись сверху.
Какое-то время лежал не шевелясь, пытаясь усмирить бешеное сердце и
привести в порядок дыхание. Но все это время оставалось чувство, что подо
мной прижался к земле запыхавшийся комок панического ужаса.
- Парень, - проговорил наконец я. - Что ж ты трясешься, не сделаю я
тебе ничего. Скажи лучше, чего вы все от ме...
Я перевернул его к себе лицом и подавился словами, только теперь сумев
рассмотреть его внимательно.
Это был тощий паренек с тонкими руками и ногами, обвитыми даже не
мышцами, а тугими жилами, как у животного. И лицо у него тоже было, как у
животного. Большие глаза абсолютно бездумные и полные панического
животного страха. Узкий, в палец шириной лоб, выдвинутые вперед челюсти, а
на щеках пробивалась пушистая поросль. Мальчишка издал какой-то звук,
который никак не мог быть человеческой речью и дернулся. Я по инерции
задержал его, но тут же ослабил хватку, обессилено опустив руки. Он
воспользовался моей слабостью, задергал руками-ногами, вывернулся,
подпрыгнул и бросился в непроницаемую глубь леса.
А я с трудом поднялся и поковылял к реке. Тело безвольно опустилось на
песчаный берег, глаза долго и тупо смотрел на воду. Что, черт подери,
здесь происходит? Со смешанным чувством я поднялся и оглядел этот мир
новым свежим взглядом.
Обжигающее солнце, мертвая река, корявые деревья с ядовито-зелеными
листьями неправильной формы. Мертвый город в нескольких сотнях метров
отсюда. Меня осенило, и я трясущимися пальцами выудил из кармана маленький
приборчик. Без такого приборчика в наше время, как без рук, ведь никогда
не знаешь, где наткнешься на повышенный уровень радиации. Я пощелкал
кнопками и посмотрел на прибор, цифра была устрашающая. Такая, какой не
могло быть, если только...
- Сволочи! - прошептал я. - Ну что, добились чего хотели? Уроды!
Сволочи! Сволочи!!!
Я кричал уже во весь голос, но вокруг не было никого, кто мог бы меня
услышать, потом повалился лицом в траву и долго лежал без движений.
Гринпис никогда не вызывал во мне теплых чувств, но как они были правы,
пытаясь защитить этот маленький зелено-голубой шарик, вращающийся вокруг
тусклой звездочки. Но кому какое дело до этого шарика? Кого волновало
появление озоновых дыр, загрязнение рек и озер, уничтожение лесов,
повышение уровня радиации?
Безразличные, тупые, эгоистичные скоты. Потребители, мать их за ногу!
Да что это я? А сам? Меня что, волновали эти проблемы? Ничего
подобного, мне они казались высосанными из пальца. Так чего жалеть? Этих
животных? Сами уничтожили тех, которые были, сами и заменили их. Все
справедливо: засрали чистенькую планетку, живите на помойке. Только не
жалуйтесь, что стали той отвратительной дрянью, какую из себя
представляете - другая на помойке не живет.
Непонятный звук вырвал меня из плена бессильной злобы. Я поднялся,
прислушался. Звук нарастал, приближался, разделялся на множество шорохов,
тресков и стуков. Шум исходил из злой зелени леса, в нем теперь отчетливо
различался, топот, треск ломаемых веток, рычание и животные вскрики.
Что-то недоброе было в этом шуме.
Через минуту на поляну выметнулись люди, те самые, что людьми уже
небыли, те самые, которых я вспугнул своим появлением. Увидя меня они
притормозили и тут же бросились бежать дальше, огибая поляну по широкой
дуге. Они были настолько испуганы, что страх этот не шел ни в какое
сравнение с тем, который они испытали при моем появлении. Паника
передалась мне и я побежал обратно, в мертвый город, в тот дом, из
которого попал в этот кошмар.
Как оказалось вовремя. Стоило только оглянуться, чтобы понять, что
непереносимый ужас, витающий в воздухе, был не напрасным, а имел вполне
реальную причину.
Сразу за "людьми" из леса выскочили огромные псы. Конечно это были не
те милые одомашненные собаки, готовые отдать жизнь за своего хозяина, но
все же больше всего эти существа напоминали крупных беспородных собак, с
огромными клыками.
Рассматривать их мне было некогда. Надо было делать ноги, а когда я
увидел, как одно такое чудовище набросилось на несчастную жертву,
повалило, вгрызлось в беспомощное тело...

Способность мыслить вернулась, когда я оказался в пыльной комнате с
проломом в стене. Той самой комнате, с которой началось мое путешествие по
этому миру. Как я здесь очутился я не знал и вспомнить не мог не смотря на
все потуги. Наверно сюда меня пригнал страх, инстинкт самосохранения. Во
всяком случае думаю, что от тех людей, которые были животными, я мало чем
в тот момент отличался.
Я навис над проломом и смотрел на город сверху вниз. Ни криков, ни
топота я не услышал, как не увидел ни убегающего стада, ни рвущейся за ним
стаи. Единственным звуком, что оживлял город, было сытое урчание,
доносившееся снизу. Я осторожно посмотрел туда, где по моим прикидкам
должен был находиться источник звука. До сих пор не понимаю, как я не
сверзился вниз через этот пролом.
Там внизу, прямо подо мной, только тремя этажами ниже, лежал огромный
пес. Глаз у пса не было, на их месте расположилось два плесневелых пятна.
Клочковатая грязная шерсть вздыбилась, пес урчал от наслаждения. Его
передние лапы обхватили какой-то предмет, которому дарил сомнительные
ласки серый шершавый язык зверя. Я пригляделся - это была обгрызенная по
плечо человеческая рука...
Как я вернулся в свое время помню смутно. Точно знаю, что вернувшись,
грохнулся на диван, потеряв способность соображать и так провалялся пару
суток. Вновь на ноги меня поднял голод, утолив который я почувствовал
жажду деятельности.
То, что я видел не могло быть будущем, но проверять как-то не хотелось.
Несколько дней я метался пытаясь сделать что-то, чтобы изменить мир. Потом
пытался хотя бы придумать что-то и только тогда понял, что изменить ничего
не в силах. А может быть просто сломался? Теперь, вот уже третий день,
лежу на диване и смотрю то в потолок, то в телевизор. Мне не хорошо, не
плохо. Мне никак. Вчера появился тот придурок, каким был две недели назад.
Разбудил меня и разозлил до крайности. Осталось только послать его куда
подальше, что я и сделал.
К чему я все это вам рассказываю? Не знаю. Может вы образумитесь,
начнете наконец думать головой, а не ее антиподом? Мерзко мне, вот и все.
А когда одному мерзко, можно поделить мерзость с ближним и придумать
какое-то противоядие. А с другой стороны, вместо противоядия может
родиться только метод ускорения действия яда. Да пошли вы все! Что мне
больше других надо?
Решайте сами свое будущее, а я его видел и умываю руки.
Вместо эпилога.
"Игнатюк Сергей Витальевич.
Родился шестого июня тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Дата
смерти не известна. В тысяча девятьсот девяносто пятом окончил одну из
московских школ и в том же году поступил в МИЭМ. Институт закончил в
двухтысячном году. Работал рядовым инженером. Другой информации о нем нет.
И.С. известен тем, что изобрел и разработал первую в истории
человечества машину времени. Его изобретение стало одним из семи основных
факторов, толкнувших человечество, и без того идущее по кривой дорожке, на
путь полной и окончательной деградации."
Из "записок путешественника во времени".
Алексей Гравицкий (Нечто)
Рассекреченные материалы.
Пародия на дубовое американское кино и его многочисленные продолжения
Автор вырожает свою признательность господам америкосам.
Выпуская дерьмовое кино, вы даете материал для пародии.
Агент рассекреченного отдела ФБР Фокс Скалдер откинулся на спинку
кресла и потер уставшие глаза. Компьютер утомляет, особенно когда шесть
часов подряд самоотверженно режешься в порнографическую игрушку на благо
Соединенных Штатов. Когда Скалдер подумал о благе США, ему страстно
захотелось встать и спеть гимн великой родины.
И он даже поднялся, похрустывая костями - чертово отложение солей! - но
спеть не успел. Дверь распахнулась и в комнату влетела его напарница,
неутомимая агент Малли.
- Привет! - обрадовался Скалдер.
- Тут не до приветствий, Фокс, - затараторила Малли. - Ты только глянь,
что происходит! За три дня пропало семь человек и это в пяти милях от
города! Ты представляешь?
- Маньяк? - предположил Скалдер.
Работать ему не хотелось, а маньяками займется и обычная полиция.
- Нет, - заспешила Малли, - Нам удалось найти свидетельство того, что...
Она продолжала тараторить, а Скалдер, при мысле о маньяке, представил
себя героем игрушки, в которую только что резался. Малли же представлялась
ему прикованной наручниками к спинке кровати и...

Скалдер плотоядно улыбнулся, потянулся с хрустом.
- ...Это может быть внеземное существо, - закончила Малли.
- "Чужих" насмотрелась? - подколол Скалдер и, посмотрев на обидившуюся
Малли, добави: - Будем работать.
- Поезжай на место и во всем разберись, - распорядилась Малли.
- А ты?
- А я полазаю по компьютеру, может найду что-то по этому поводу.

---

В тот день Эплзу показалось, что у него тридцать три зуба. Или не
показалось? Он долго стоял перед зеркалом, водил пальцем по зубам и каждый
раз сбивался со счета. Когда на следующее утро он проснулся с тридцатью
шестью зубами, всяческие сомнения пропали. Ура! В голове американца
зашуршали мысли: теперь он попадет в книгу рекордов Гиннеса, станет
известным, получит много денег. А может, его даже пригласят в Голливуд?
Эплз зажмурился и представил себя в бассейне. В руке он зажимал бокал с
коктейлем, а рядом резвились две обнаженные, грудастые фотомодели.
Звездная болезнь прошла на другое утро, когда он обнаружил, что зубы
растут уже в два ряда, а вместо редких волос на груди, появилась такая же
редкая чешуя. И еще ему захотелось мяса. Человеческого мяса!
В душе зародилась паника. А когда, спустя неделю, он пошел в туалет и
обнаружил, что в том месте, где было это самое... орудие детопроизводства,
ноги стали сростаться, превращаясь в хвост, он обезумел и, выбежав из
дома, понесся в ночь не разбирая дороги.

---

Агент рассекреченного отдела ФБР Фокс Скалдер ехал на своем ярко-желтом
БМВ по загородной дороге. Фонари тускло освещали ночное шоссе. Из тьмы
выскочил белый квадрат рекламного щита. Скалдер вдавил тормоз, БМВ с
визгом остановилась.
Скалдер вылез из машины и, осторожно оглядываясь, подошел к плакату.
"Хочешь найти истину? Поезжай налево". Фокс тяжело вздохнул, вспоминая все
свои походы налево, и полез в машину. БМВ тронулась с места и, набирая
скорость, свернула на неприметную дорожку, что уходила в лес. Влево от
шоссе.

---

Когда сознание очистилось и он смог хоть как-то мыслить, Эплз
почувствовал, что он очень голоден.
Больше того, желудок возмущенно урчал, а кишки просто требовали
человеческого мяса. Отталкиваясь уродливым хвостом от земли, Эплз побрел
сквозь лес и вскоре наткнулся на человека, что стоял к нему спиной и
справлял нужду под куст.
"Еда!" - пронеслось в голове, и Эплз, сам того не желая, ринулся
вперед. Не было крика, не было стона, только хруст и сытое чавканье.
Когда все было кончено, Эплз подобрал обрывки одежды и выудил из
кармана документы. "Директор представительства фирмы "Герболайф" в
пригороде города такого-то".
- Хм, - произнес вслух Эплз. - Вкусный был директор. Где это
представительство?

---

Агент рассекреченного отдела ФБР Фокс Скалдер оторвался от плаката:
"Хочешь найти истину?
Поезжай направо". Ехать направо хотелось еще меньше, чем налево, но
есть у агентов ФБР такое понятие, как "надо". Скалдер вздохнул и вернулся
к машине. "Истина где-то рядом" - не отпускала агента трезвая мысль.
Истина открылась через пару миль. Он предстала агенту в виде небольшого
коттеджа и очередного плаката:
"Хочешь похудеть? Спроси у нас как. Герболайф - прописная истина".
Агент остановил машину и пошел к котеджу.
- Агент ФБР, а агент ФБР, я тебя съем! - прозвучало из темноты.
Фокс вздрогнул. Сзади раздался смешок, и что-то больно вцепилось в
плечо. Скалдера развернуло и он увидел...
Ой, лучшеб он этого не видел. Мерзкое, слюнявое чудовище раскачивалось,
балансируя на уродливом рыбьем хвосте. Вокруг пасти размазалась и
запеклась кровь. Явно не этой твари, а ее ужина.
Скалдер почувствовал, что в штанах стало тепло и сыро. К чему бы это?
- Да не трясись ты так, - усмехнулось чудище. - Не съем я тебя. Я зарок
дал.
- Ты кио? - спросил агент, потихоньку начиная приходить в себя.

- Я такой же человек, как и ты... То есть был такой же. Моя фамилия
Эплз. Вот возьми.
Мерзкая лапа протянула Скалдеру маленькую коробочку.
- Что это?
- Аудиокассета, - пояснил Эплз. - Там я записал все, что со мной
случилось. И еще, я раскаиваюсь, что съел семь сотрудников славной фирмы
"Герболайф", передайте мои искренние соболезнования родным и близким. А
теперь уходите.
- Почему? - не понял Фокс.
- Я буду умирать, - с пафосом провозгласил выродок.
- Как? Почему? - растерялся Скалдер.
- С голоду, - терпеливо объяснил уродец.
- Я не могу есть ничего, кроме человеческого мяса, а его я есть тоже не
могу.
- Совесть замучала? - попытался догадаться агент.
- Какая совесть! - отмахнулся Эплз. - У меня организм человечину не
приемлет, как оказалось. Вон, поди в кусты, там все семеро, что сожрал и
валяются.
- Как?
- А вот так, - усмехнулся уродец. - Я их сначала в себя, а потом из
себя. Не перевариваются они, а ничего другого я есть не могу. Все
остальное для меня смертельный яд. Все, иди. Дай мне умереть спокойно.
Скалдер кивнул и попятился. Когда мерзкий силуэт скрылся за деревьями,
он развернулся и побежал. Дикий рев догнал его на пол-пути к дороге.
Скалдер припустил сильнее, и только выбравшись на шоссе, понял, что машина
осталась в лесу.
- Fuck you! - выругался агент. В голове застряла мысль, что когда эту
историю будут переводить на русский, его реплика прозвучит, как: "что за
день такой сегодня?!" - ну или что-то в этом духе.
С такими мыслями агент прогуливался до самого утра. А когда черноту
ночи сменила серость рассвета, он рискнул вернуться за машиной.
Труп Эплза валялся рядом с БМВ, вокруг него роились мухи. Фокс сдержал
рвотный позыв и хлопнул дверцей.
Машина с рокотом завелась и понеслась обратно к городу.
- Я выяснила, почму произошла трансмутация. - Малли ворвалась в
комнату, оторвав Скалдера от его порноигрушки.
- Ты о чем? - недовольно буркнул агент, поспешно выключая игрушку.
- Все о том же, Фокс. Я проанализировала запись Эплза. Вот, смотри, тут
он говорит о том, что накануне начала метаморфозы, он перебрал и на утро
пил воду из сливного бачка.
- Почему из сливного бачка?
- Потому, что воду в его доме в тот день отключили: авария. А потом,
когда вода в бачке закончилась, он пил жирное молоко. Целых 1,5 процента
жирности! Представляешь?
- И что?
- Как что? Я предполагаю, что алкоголь в смеси с веществами,
содержащимися в отстоявшейся сырой воде и жирным молоком, послужили
поводом для перестройки организма.
- Не думаю, - резко бросил Скалдер. - раньше Эплз говорил о том, что
видел необычное явление: чистый свет, имеющий форму диска. И напился он
только потому, что ему никто не поверил, когда он рассказывал об этом
наблюдении. Я думаю, что трансформация произошла под воздействием
излучения, примененного инопланетным объектом.
Он поднял глаза на Малли, та насупилась.
- Ладно, - примирительно сказал он. - Будем работать!
- Тогда ты отрабатывай своих инопланетян, а я пойду самоотверженно пить
воду из сливного бачка и жирное молоко.
Скалдер вздохнул и поднялся из-за стола.
Работать не хотелось, куда как приятнее резаться в порноигрушку.
Прошло пол-года. Агенты Скалдер и Малли вышли на след инопланетян и
изловили их. Однако, на этом дело не кончилось. Оказалось, что
инопланетяне действовали не по своей воле, ими правила мощная длань
жидо-масонства. Поймав всех жидов и всех масонов, Скалдер вышел на
мыслящий вирус, а Малли на разумную биомассу. Действия как плазмы, так и
вируса, контролировало что-то, посылающее сигнал со дна океана. Сейчас
агенты заняты разработкой версии об искуственном интеллекте, что подает
сигнал с места, где по предположениям ученых затонула Атлантида.
Рассекреченный отдел ФБР рассекретили окончательно. Теперь его работу
воспевают не только в книгах и фильмах. О бесстрашных агентах пишут песни
и снимают рекламные ролики, которые ФБР заказывает для поднятия
собственного рейтинга.
Агент Скалдер прошел порнографическую игрушку.
Москва. 22.11.2000

Алексей Гравицкий
Удар по материализму, или доброе дело с другой стороны.
Если вас целуют в лоб,
Знайте - вы сыграли в гроб.
Я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Повернулся,
разлепил глаза. Надо мной склонился Кирин муж и тряс меня так интенсивно,
что даже очки на сторону съехали. У него, а не у меня, я-то очков не ношу.
- Чего? - спросил я потягиваясь и зевая.
- Уже выгоняете?
- Да нет, - улыбнулся он. - Тут друг переезжает, просил у меня свои
вещи подержать пока, а там тяжесть такая, что мне одному не унести. Ты не
поможешь?
- Помогу, - я рывком поднялся и сел на кровати. - Нет проблем.
Не стоило делать таких поспешных выводов, проблемы все же были. Как
оказалось, у меня.
...Кремень чиркнул раз, другой, вспыхнуло пламя. Сперва прикурила Кира,
после ее муж. Огонек зажигалки отбрасывал кровавые отблески на их лица. Да
и лица стали вдруг хищными. Они сидели напротив и битый час смаковали
способы укокошить своего гостя, меня то бишь. А я то дурак еще подкидывал
идейки, посмеивался.
- А еще, - всобачил Кирин муж. - можно кости пустить на переработку.
- Не понял? - я действительно не понял, да и мог ли я понять что-то,
когда порядком захмелел.
- Ну на костную муку, полезная вещь в металлургии, - пояснил он и
посмотрел на меня как на идиота, что не понимает примитивных вещей. - А
потом отлить рюмочку и выгравировать на ней надпись: "За упокой души
(сделано с использованием праха покойного)".
Я поперхнулся пивом, очень некстати сделал глоток, а Кира весело
рассмеялась. Пришлось присоединиться, тем более, что смеялась она довольно
заразительно. Отсмеявшись я сделал еще один глоток побольше. Кира
подобрала под себя ноги, умастившись на табурете, словно кошка, стряхнула
пепел с сигареты в первую попавшуюся тарелку и принялась размазывать меня
на новый лад.
За такой занимательной беседой мы просидели почти до утра, потом он
пошел на работу, а она доставала меня еще более "умными" разговорами почти
до утра. Когда я уже не знал куда деваться, она вдруг приутихла и даже
довела до дивана, на который мне было разрешено рухнуть. И я рухнул, но
спать уже почему-то не хотелось. И я решил почитать.
Книжку я купил на вокзале, когда дожидался открытия метро. Какая-то
бредятина под названием "сборник маразмов". С пятой по пятьдесят седьмую
страницу занимали стишки про маленького мальчика, который и в лифте
катался и в гестапо в подвале играл, а уж сколько разных вещей нужных
находил от веревки до нейтронной бомбы. Маленьких мальчиков я решил
пролистать, еще в детстве знал их больше, чем могла вместить эта книжка. А
вот после них...
Оставшуюся часть книги занимал трактат какой-то Питерской писательницы
с красочным названием "Тысяча и одно доброе дело, или как убить гостя в
домашних условиях". Эпиграф же гласил "Незваный гость хуже татарина". Я
усмехнулся и прочитал первые три "добрых дела". На первом я посмеялся, на
втором поухмылялся, на третьем надоело. Я отшвырнул книжку, решив, что
читать подобную дребедень больше не буду. И собрался спать. Но теперь
спать мне не давала мысль навеянная "добрыми делами", причем мысль
довольно глупая: "неужели находятся дураки, которые после всего этого к
ним в гости ездят"...
- Вот дурак! - зло выкрикнул я. Вообще-то я имел ввиду самого себя, а
не того, который мирно усыпил меня хлороформом и сложил в гроб. Тому
подошло бы очень много определений, но только не это. Поэтому если он
подумает, что я имел ввиду его... Да плевать, что он подумает. Он меня в
гробу запер, да еще и щели промазал чем-то едким - вон как воняет. Тем
более, что судя по всему его там и нету, ушел куда-то опять.
Нет, но я-то дурак. Еще и гроб этот, будь он неладен, помог затащить.
Как бы отсюда вылезти? Я пошарил по карманам, что в таком тесном
помещении... Тьфу ты пропасть! В таком тесном гробу было довольно
затруднительно, но в карманах не оказалось даже того, что там должно было
быть на сто пятьдесят процентов - моего бумажника. Интересно, это что же
получается. мало того, что я помог затащить этот гроб в квартирку, так я
его выходит еще и купить помог? Идиот!
С досады я снова забарабанил в крышку гроба, но она и не подумала
сдвинуться с места. Крепкая конструкция, блин! Вот как дома делать, так
они не умеют, на днях в газете прочитал, что очередной "Строймойдомовский"
шедевер сложился, как карточный домик и похоронил под собой два десятка
нетрезвых строителей. На их нетрезвость все и списали, хотя хоть убей не
пойму как они могли ухитриться завалить панельный семнадцатиэтажный дом.

Сколько не пей, а сотворить такое затруднительно. Зато какие прочные у
нас гробы! Как оказалось.
С досады я заорал что-то неразборчивое, потому как чувств было много, а
язык только один, и все эти чувства пожелали вырваться сразу. Потом
замолчал и неожиданно для себя самого запел "Сижу за решеткой в темнице
сырой". Может хоть на мои песнопения соседи сбегутся? Но соседи, если они
вообще были, проигнорировали мои стоны, хотя я нарочито громко и умышленно
фальшиво выкрикивал последние строки. Никто на помощь не пришел.
Свиньи! Человек умирает, а им хоть бы хны. Ори тут хоть до посинения,
никто не услышит.
- Сейчас завою с тоски, никто не услышит. Ой-г, ой-г, ой-г! Никто не
услышит. Ой-г, ой-г... кхе-кх...
В горле запершило и я принялся усиленно кашлять.
Но этот друг ситный тоже хорош! С чего это он меня извести вздумал? Из
любви к высокому искусству? А может причина более приземленная? Даже
скорее всего. Ревность например. А так не похож на кондового Отеллу. Вел
солидные речи, философствовал, пытался загнать меня в тупик. Загнал, блин!
...Рука с зажатой между пальцами сигаретой пронеслась к столу, чуть
дрогнула, стряхивая пепел:
- Так ты утверждаешь, что Кире присуща вера?
- Угу, - я кивнул. - Прошу заметить, что вера и религия разные вещи.
Верить можно не только в Бога. Кто верит в Магомета, кто в Аллаха, кто в
Иисуса, кто не во что не верит, даже в черта на зло всем, - процитировал я
Высоцкого.
- Не уходи от темы, - напомнил он мне.
- Пожалуйста. Так вот, кто верит в Бога, кто-то в приметы, кто-то в то
что его жена любит не смотря на все размолвки, кто-то...
- Так это не вера, а скорее желание верить, - перебил он и затушил
окурок о край тарелки. - Согласен, что это желание ей присуще, но это
далеко не вера.
- Что такое вера? - спросил я.
- Что такое вера? - эхом отозвался он.
Еще пятнадцать минут мы пытались выяснить что такое вера, но для
решения этой проблемы выпить пожалуй стоило поменьше, чем мы успели.
- Так ладно, пойдем с другого конца. Ты веришь во что-нибудь? - не
сдавался я.
- Нет, - хороший ответ, достойный.
- Скажи, а бесконечность есть или нет? - к его чести надо сказать, что
он очень долго мялся, прежде чем сказать "есть". - Но ведь ее нельзя
изучить, исследовать. Наукой не доказано ни ее существование, ни
невозможность ее существования. А если это не факт, стало быть абстракция,
а абстракция не материальна.
Если ты и теперь продолжаешь утверждать, что бесконечность существует,
стало быть ты в нее веришь. И это вера, а не желание верить.
Бедный, мне его даже жалко стало, когда он попытался что-то доказать.
Именно жалость заставила меня с ним согласиться, когда он измученный в
качестве последнего аргумента заметил, что подобная цепочка рассуждений не
совсем корректна. Я согласился и был загнан в тупик. Веры нет и быть не
может, есть желание верить. А уж Бога так и вовсе не существует. С
последним я не спорил, но в тупике оказаться было не очень приятно. А в
общем сам дурак...
- Дурак, дурак, дурак! - шептал я сам себе, бредя и задыхаясь в гробу.
Дышать было нечем, даже вони не осталось. Внутри все горело а я продолжал
хрипеть:
- Врагу не сдается наш гордый "Варяг", пощады никто не желает!
А потом... Потом тьма запертого гроба сменилось другой, вечной тьмой.
Я не понял, как это произошло, да только когда я пришел в себя, меня в
гробу стало двое.
Нет, дело не в раздвоении личности. Просто я... Во-первых я стал видеть
в темноте, во-вторых это позволило мне рассмотреть, что я прозрачен, а тот
я, который материален лежит на том же месте, только с дико перекошенной
рожей. Выходит я теперь дух или душа. Ха! Чертовы материалисты, съели! Это
вам к вопросу о вере и о всяческих прочих заморочках. Смерть оказывается
презабавная штука, она меняет все местами, а может ставит все на свои
места.
Ладно, теперь я душа, значит могу вылезти из гроба. Но не тут-то было,
вылезти не вышло. Стенки гроба стали неосязаемыми, но что-то держало меня
внутри. Ладно, бог с ним.
Откроют же они когда-нибудь этот дурацкий ящик. И тогда я буду мстить,
и мстя моя будет страшна.
Я не ошибся. Я как раз задыхался от вони (ох и запашок попер от моей
материальной ипостаси) и напевал "Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить
неразумным хазарам", когда снаружи заскрежетал замок и послышались шаги.
Вскоре он к моей радости открыл гроб, и я смог выпорхнуть наружу. Наверное
стоило лететь наверх и искать там врата рая, но мне стало интересно.

Такого я больше никогда не видел ни до, ни после. Чего только этот
добрый человек не вытворял с моим несчастным трупом. И конечно чучельщик в
нем пропал классный. То, что он сделал из моего трупа заслуживало музейной
витрины. Но прощать свою безвременную кончину я не собирался, вот только
придумаю способ отомстить. И я взмыл, минуя перегородки между этажами,
крышу, низкие тучи северной столицы.
Рая я не нашел, бога тоже.
Первое, а точнее первый, с кем я столкнулся был такой же как и я дух
мужского пола. Он сидел на краю облака свесив ноги вниз и болтая ими так
непосредственно, будто сидел на краю стола. Я хотел пролететь мимо, но он
подмигнул мне и сказал:
- Привет!
- Привет, - опешил я.
- Улица Солдата Корзуна дом 38 квартира 63, - сообщил он. - Тебя там
убили?
Я кивнул, а он усмехнулся:
- Я тебя ждал. Меня Андреем зовут, то есть имен у меня много, но это
меня в последнее время устраивает больше других. Меня тоже там прикончили,
топором по затылку. Вот отомстить хотел, да не могу по причине
бесплотности, - он еще раз грустно усмехнулся.
- А что, ничего нельзя придумать? - удивился я.
- А чего тут придумывать. Идешь к Нему, - палец Андрея уткнулся вверх.
- просишь новое тело, возвращаешься туда, - палец указал на превратившуюся
на таком расстоянии в лоскутное одеяло землю. - и делай чего хочешь.
Хочешь мсти, хочешь проповедуй, хочешь пускайся во все тяжкие.
- Так в чем проблема? - не понял я.
- В телах, - вздохнул Андрей. - Тела теперь дефицит. То есть не все,
можешь стать кроликом или крокодилом, а вот человеком... Э-эх! Очередь за
человеческими телами. Моя вот почти подошла, а тут два десятка братков
появилось. Они друг друга в разборке какой-то покрошили, сюда прилетают и
сразу к Нему. Уж и не знаю о чем они там говорили, что эти новые русские
Ему наобещали, да только Он дал им право на тела вне очереди. Вот теперь
опять жду.
Каждую пятницу они пиво пьют, так я спущусь, подожду пока они напьются,
сяду рядом с Кирой и начинаю ей высказывать все, что думаю о ее
гостеприимстве.
- И что?
- А ничего! Она ж меня все одно не слышит. Вот теперь ты есть, в другой
раз вместе попробуем, может услышит.
В эту пятницу Кира не легла спать, а уселась за компьютер. Пальцы
проворно заскакали по клавишам.
Она лазала по интернету, когда почувствовала на себе пристальный
мужской взгляд. Кира повернулась - никого. Только муж храпит на диване и
мумифицированный гость таращит агатовые глаза из-за стекла витрины. Кира
вернулась к экрану и снова почувствовала чье-то присутствие. Их было двое,
она это знала. И оба были мужчинами. Один стоял за плечом, второй сел на
поручень кресла. Она не видела их, а только чувствовала. Кира резко
повернулась, но в комнате никого не было. Ни на поручне, ни за спиной,
нигде.
- Когда человека приглашают в гости, - зло ревел Андрей.
- И пьют за его счет, - подхватил я.
- Его не трахают топором по голове, - выкрикнул Андрей.
- И не запирают в гробу, купленном на его же деньги. И не делают из
него чучела! - закончил я.
- Гады! Неблагодарные! - заорали мы на два голоса. - Гады! ...!!!
...!!! ..., мать вашу так!!!
01.09.2000 года
Алексей Гравицкий (Нечто)
Пирог с яблоками.
"Искушение для искушенных"
Из одного замечательного
рекламного ролика.
Душу дьяволу я решил продать давно, еще в начальной школе. Правда, нам
тогда говорили, что дьявола никакого нет и бога нет, и жизни после смерти
нет. А есть только человеки и многотомные труды Ульянова-Ленина, который
очень любил детей, и жизнь свою прожил только для того, чтобы таким как я
было потом хорошо. Вот только никто не говорил, когда это "потом" и как
это "хорошо". А когда я об этом спросил учительницу, она зачем-то вызвала
родителей и написала замечание в дневнике.

Вот тогда-то я и решил первый раз продать душу дьяволу. Я сидел в
школьном коридоре и ждал, когда мой вызванный в школу папа закончит беседу
с учительницей, а рядом сидел какой-то мальчишка и вертел пропеллер
маленького игрушечного вертолетика. Вертолетик был как настоящий, даже
пилот в кабине сидел.
Я попросил у мальчишки вертолетик, только посмотреть попросил, а он
показал мне язык, а игрушки не дал. Было обидно.
А потом вышел папа, он был сердит. Он сказал: "пошли". И мы пошли. Всю
дорогу папа молчал, а я думал, что дома мне попадет, хоть и не понятно за
что. А еще думал, что хорошо бы продать душу дьяволу, вот только главное
не продешевить. Пожалуй, я бы выторговал у него вертолетик, как у того
мальчишки, только лучше. И чтобы у пилота парашут был. И еще я бы хотел,
чтобы дома меня не ругали.
Душу продавать я не боялся, так же как не боялся и дьявола. А чего
трястись от страха, если ни того, ни другого нету?
После я еще неоднократно желал продать душу. Желал перед вступительными
экзаменами в институт, когда, пытаясь докричаться до бога (в которого
злостно не верил), натыкался на тотальный игнор со стороны последнего.
Желал в институте, когда за паршивый несданный зачет лишили стипендии.
Жаждал, когда томился ночами, прислушиваясь к сладкому щему в сердце.
Щемило, конечно, не без причины. Причину, кажется, звали Люськой, и ей
было глубоко плевать на меня и на мои сердечные муки. И каждый раз я
просил бога помочь мне, а когда натыкался на невнимание с его стороны к
моим воззваниям, злился и звал дьявола. Но эта несуществующая зараза тоже
не являлась.
Последний раз я пришел к выводу, что душу все-таки стоит толкануть с
пол года назад. Только на сей раз, я решил заняться этим вопросом всерьез.
Подтолкнула меня к такому решению вечно недовольная жена, которой моя
зарплата кажется, непомерно маленькой и сын, который считает, что я должен
давать ему деньги на кафешку и киношку каждый день, а не три раза в
неделю, и теща, которой я вообще не нравлюсь, как факт.
Перво-наперво я обратился к книгам.
Перелопатил всю свою библиотеку и библиотеки друзей, а так же районную
и еще несколько позначимее. Ищите да обрящите! Мои копания не прошли
даром, и я узнал целую кучу способов вызвать дьявола. Потом сдуру сунулся
к сатанистам, но от этих придурков толку оказалось мало, и я быстренько
порвал с ними все отношения. Вот только они до сих пор не могут с этим
смириться: звонят, сыпят угрозами и вообще достали. Что с них взять?
Секстанты-придурки!
Ну да не о них речь. Как уже было сказано, я полный решимости и горя
желанием довести начатое до конца основательно подготовился и приступил,
наконец к обряду. Это произошло две недели назад. Я взял на работе отгул,
сказал домашним, что пошел на работу и притаился на лесенке. Дождавшись,
когда обожаемая жена уйдет на работу, а сын-разгильдяй отправится в школу
за двойками и замечаниями, я вылез из своего укрытия и вернулся домой.
Теперь все надо было делать быстро. Я запер дверь, разделся, влез в
тапочки и прошел в комнату. В душе нарастало волнение. Я остановился в
дверях и прислушался к своим ощущениям. Меня прошиб холодный пот, кроме
того, щемило сердце. Я поморщился, сунул под язык таблетку валидола и
двинулся к центру комнаты, где стоял обеденный стол. Стол я отодвинул к
окну, задернул шторы, закрыл дверь, в комнате воцарился полумрак.
Было холодно, а может страшно. Меня всего колотила дрожь. Что такое?
Чего я боюсь? Да ни чего я не боюсь!
Вот сейчас сосредоточусь и вызову дьявола, а он мне... Я зажмурил глаза
и увидел солнце, море, счастливые лица своих близких и много-много денег.
Не наших, а таких зелененьких с портретами американских президентов. От
этого зрелища стало легко, на душе потеплело, и даже руки перестали
трястись.
Я опустился на колени, уверенно взялся за край ковра и отдернул его в
сторону. Под ковром, прямо на паркете была начертана пентограмма - моя
работа. Я улыбнулся и приступил к выполнению обряда. Не буду утруждать вас
подробностями, если захотите, прочтете о них в другой книге. В конце
концов я пол года за этой информацией по библиотекам лазал и не собираюсь
ее за просто так выдавать каждому встречному-поперечному.
Но вернусь в комнату. Опыт удался на славу. Сначала завоняло тухлыми
яйцами, или, как сказал бы какой-нибудь химик-биолог, появился запах
сероводорода, потом возник и сам дьявол. Не явился в языках пламени и
клубах дыма, а именно возник из ничего в центре пентограммы.
Этакий франт в модном костюме, с приятными чертами лица и бородкой
клинышком. Какое-то время он пристально смотрел на меня, потом на лице его
отразилась невообразимая ирония и лукавство. Мягкими изящными движениями
он переместился из центра пентограммы в мое любимое кресло, потом
улыбнулся и спросил:
- Душу решили продать, милейший?
- Добрый день, - невпопад поздоровался я.

- Добрый? - удивился дьявол. - День, как день, похож на все остальные.
Так чего вы от меня хотите? Или, пардон, я ошибся адресом, и меня звали
вовсе не вы?
- Нет, - я вдруг испугался, что он уйдет, и почти закричал. - Я! Это я
вас звал!
- Значит, все-таки хотите душу продать, - довольно усмехнулся дьявол. -
И как вы оцениваете свой товар?
- А что вы можете предложить? - в свою очередь задал я вопрос.
- Ну, кое-что могу. Только учтите, что возможности мои не безграничны.
А то бывают такие субъекты, зовут, предлагают душонку средней паршивости и
просят за это... Нда. Так чего вы хотите? Славы? Признания? Долголетия?
Богатства?
- Всего понемногу, - скромно ответил я.
- Хм, а у вас губа не дура, - усмехнулся гость.
- Так и я не дурак, - отозвался я. - Это возможно?
- Говорите, чего желаете, я запишу. Если вы захотите чего-то, чего я не
смогу или не захочу вам дать, то скажу вам об этом.
Дьявол выхватил из воздуха пожелтевший лист пергамента, гусиное перо с
обгрызанным кончиком и приготовился писать.
- Для начала я хочу пожить подольше. Это можно провернуть? - начал я.
- "Подольше" это сколько? - уточнил дьявол.
- Ну, лет до ста, пожалуй хватит, - прикинул я.
- До ста возможно, - осклабился дьявол.
- А то, иной раз, желают жить вечно. Или, как один хитрец, он попросил
посмотреть на конец света. А у нас такое мероприятие даже не
запланированно.
- Так у вас там и канцелярия своя? - удивился я.
- Бюрократы, - изящно отмахнулся дьявол.
- Мы отвлеклись, чего еще желаете?
- Еще желаю, чтобы мои родственники меня пережили, - подумав, добавил
я. - А то зачем мне долголетие, если все близкие покинут этот суетный мир?
Впрочем, не буду зарываться, и просить слишком многого, можете в порядке
исключения умертвить тещу.
- Хорошо, - усмехнулся дьявол. - Все?
- Нет, я только начал. Еще я хочу...

---

- Ну, теперь-то все? - прошло минут сорок, и дьявол уже начинал злиться.
- Почти. Еще я хочу денег. Немного, скажем пятьсот миллионов
американских долларов.
- Наличными, - сварливо поинтересовался гость.
- Нет, сойдет и счет в швейцарском банке.
- Хорошо, - дьявол начертал что-то своим гусиным пером в самом низу
исписанного листа. - Теперь все?
- Теперь все, - поразмыслив, согласился я.
Дьявол пробежал взглядом по списку, глаза его округлились:
- И все это вы хотите за одну душу?
- Если вам мало, могу предложить душу соседа сверху. Этот гад меня все
время водой заливает, так что не жалко. Хотите? Забирайте в качестве
нагрузки.
В глазах адского гостя вспыхнули огоньки, но тут же потухли:
- Нет, спасибо, - поморщился дьявол. - Я не могу забрать чью-то душу
без согласия на то ее хозяина. Более того, согласие это должно быть
зафиксировано в письменном виде, в противном случае является
недействительным. Вот кстати договор, - он протянул мне лист. -
Посмотрите, все ли верно, и подпишитесь.
- Где?
- Вон там, внизу, где печатка стоит.
- Угу. И чем писать? Кровью?
- Зачем? - скривился дьявол. - Есть же чернила. И вообще я не выношу
вида крови.
От последней реплики мне стало смешно, и, чтобы не расхохотаться, я
предложил гостю переместиться на кухню и обмыть наш контракт. Дьявол
согласился и первым выскочил из комнаты.
Когда же я переступил порог, демон уже по-хозяйски шарил в моем
холодильнике. На стол была выставлена закуска, а сам дьявол принюхивался к
содержимому бутылок.
- Святая вода есть? - с надеждой в голосе спросил он, выглядывая из-за
дверцы холодильника.
- Нет, - опешил я. - Водка есть.
- Мне ваша водка, как вам молоко! В лучшем случае, как пиво
безалкогольное, - демон с тоской захлопнул дверцу. - По настоящему я
хмелею от святой воды.
Я пожал плечами, плеснул ему воды из-под крана и перекрестил стакан.
- Ничего не выйдет, - пробурчал демон, глядя на мои потуги. - Ты не
священник и не святой.

- Ну, так взяли бы и сотворили сами, - рассердился я.
- Смеетесь? - возмутился демон, вид у него стал совсем обиженным. - Я
не могу сотворить ничего святого. Мне не то, что по должности, по сути
своей не положено. Ладно, плевать.
Ставьте чайник.
Я налил в чайник воды, поставил его на плиту и принялся искать спички,
но камфорка уже горела. Я посмотрел на демона, тот хитро сощурился,
подмигнул. Я сел за стол, гость взял с полки подсвечник и принялся
внимательно изучать его. Ожидая, пока закипит чайник, я потянулся за
пергаментом.
Сверху сияла, будто под листом держали зажженую свечку, надпись:
"Контракт на приобретение души. Заключается между ... и ... Условия
контракта". В самом низу посверкивала другая надпись: "бланк договора
типовой, тираж 1000 000 000 экземпляров". В правом нижнем углу горела
печать - маленькая изящная пентограмма, все остальное было заполнено от
руки самыми обычными чернилами. Почерк у моего гостя был великолепным.
Таких правильных, изящных штрихов и линий я отродясь не видал. Все мои
требования были изложены коротко и ясно, не прикопаешься. И размашистый
вензель хозяина преисподней уже красовался под списком того, что получаю
я, и одной строчкой, гласящей, что душа моя переходит в руки дьявола сразу
же после моей смерти.
Закипел чайник, я положил договор на стол. Дьявол придавил пергамент
подсвечником:
- Ну, подписывайте, чего ждете? - спросил он.
- Сначала чай, - спокойно ответил я, разливая заварку по чашкам.
К валявшейся на столе колбасе, хлебу и маслу, добавились варенье,
пастила и остатки "шарлотки", которую вчера испекла жена. Я поставил на
стол исходящие паром чашки и приглашающе кивнул гостю, который в моем
приглашении не нуждался, потому, как уже жевал колбасу, откусывая прямо от
батона.
Довольно быстро расправившись с колбасой, дьявол притянул к себе чашку,
сделал небольшой глоток и потянулся к шарлотке. На пол пути к пирогу рука
его замерла и вздрогнула.
- Можно мне кусочек? - спросил он.
Я кивнул, и гость осторожно взял кусок пирога. Такое изменение в
поведении дьявола насторожило и заинтересовало меня. С чего это вдруг он
стал спрашивать разрешения?
С того момента, как появился в моей квартире, он делал и брал что
хотел, никого не спрашивая. А тут вдруг вспомнил про манеры. Да когда?
Когда дело дошло до обычного яблочного пирога!
- Бесподобно, - промурчал демон. В отличае от батона колбасы, кусок
пирога он не жрал, а смаковал. - Можно еще кусочек?
- А чего вы спрашиваете? - поинтересовался я.
- А как иначе? - удивился дьявол.
- Так же, как мое любимое кресло, мой холодильник, мою колбасу, мой
подсвечник, - пожал плечами я.
- Так же не могу, - совсем расстроился гость.
- А что мешает? - не понял я.
- Я не могу создать подобное, - в голосе демона сквозила досада. - Я не
понимаю сути, рецептуры, не познал секрета приготовления. Я могу создать
любой рулет, любой торт, любое лакомство, произведенное на каком-нибудь
хлебозаводе, но это другое.
- А в чем разница?
- Там штамповка, а здесь душа, индивидуальность. Этого я еще не постиг.
А пока не постиг, не могу создать. А наносить ущерб, который не в
состоянии возместить я не могу. Так можно еще кусочек?
- А если нельзя? - я вдруг почувствовал какую-то силу, которая
позволила мне дерзить самому хозяину приисподней.
- Ну, пожалуйста, - заканючил демон.
- Хорошо, - согласился я. - Но не просто так.
- Все, что хочешь, - нетерпеливо возапил дьявол. - Я дам тебе все, что
хочешь! Хочешь долголетие?
- На хрена оно мне? - удивился я. - Я и так его имею, согласно
контракту.
- Контракт еще не подписан, - напомнил демон.
- А что это меняет? Вы даете мне долголетие, потом я подписываю
контракт, и один из его пунктов мне становится не нужен. Нее, так не
пойдет.
- Хочешь долголетия для своих близких? Я даже тещу твою не трону.
Хочешь денег? Славы? Женщин? Все земные блага?
- Зачем? - искренне удивился я. - Я все это поимею согласно контракту.
- А хочешь...

---

- Ну что мне еще предложить тебе, смертный? - проплакал вконец измотанный
дьявол.

Мы торговались с ним полтора часа. И оказалось, что моему гостю нечего
мне предложить. Самоуверенность слетела с демона, как последний лист с
дерева поздней осенью. От лоска и шика не осталось и следа. Волосы
встопорщились, галстук съехал на сторону, пиджак шикарного костюма
оказался расстегнутым и растрепанным. А во взгляде появилось то вырожение,
что совершенно не свойственно искусителям.
- Есть вариант, - смилостивился я.
- Какой? - загорелся демон.
- Моя душа остается при мне, - начал я.
- В противном случае сделка просто не имеет смысла. Дальше, раз в
неделю я обязуюсь жертвовать вам целый такой пирог.
- Щедро, - обрадовался дьявол. - А я?
- А вы раз в неделю выполняете мое желание. Сначала по списку, что
означен в нашем так и не подписанном договоре, потом... Ну потом видно
будет.
В кухне стало жарко, так жарко, что затрещали обои на стенах. В глазах
моего дорогого собеседника бешеными сполохами забилось адское пламя. Мне
показалось, что еще чуть и мир взорвется. Но взрыва не произошло.
- Шшшштооо?! - в бессильной ярости прошипел дьявол.
- Я дарую вам пирог, а вы взамен выполняете мое желание. И так каждую
неделю. И так до тех пор, пока...
- Да как ты смеешь?! - взревел дьявол.
- Вас что-то не устраивает? Тогда возвращаемся к продаже души, а пироги
отложим в сторону.
Демон подскочил со стула, дернулся к двери, потом назад, потом начал
судорожно таять в воздухе, но передумал и вновь материализовался на стуле.
Видимо соблазн пересилил.
- Я, - дьявол задохнулся от потока чувств, которые захлестнули его
грешную душу. - Я согласен, - выдавил он, наконец.
- Хорошо, - кивнул я. - Тогда закрепим наш договор на бумаге.
Он все подписал. Смерил свой гнев и подписал договор. С тех пор прошло
уже два месяца. Я живу вместе со своей семьей на одном милом островке
посреди тихого океана.
Раз в неделю я заставляю жену печь пирог с яблоками, и раз в неделю
исполняется очередное мое желание. Список пока не закрыт, а к тому
времени. Как указанные в нем желания будут исполнены, придумаю еще что-то.
Это не так трудно.
Дьявол скрипит зубами, но договор соблюдает. Видать, соблазн и впрямь
непомерно велик. Оно и понятно, что-что, а готовить моя жена умеет. Кстати
надо будет пожелать, чтоб она еще кое-чему научилась. Но это уже из другой
области, нежели ее кулинарные способности.

---

- Ваше превосходительство, - окликнул мерзкий козлиный голос.
Дьявол вздрогнул и оторвался от книг.
Рядом стоял рогатый хвостатый копытистый, каких полно в подземном пекле.
- Чего тебе? - резко спросил дьявол.
- Ваше превосходительство, ваш очередной замысел прогорел.
- Как?! - возопил дьявол.
- Как и в прошлый раз, - черт попятился.
- Одни уголечки остались.
Дьявол взревел, от него пахнуло жаром, таков был его гнев. Черт
отшатнулся, боязливо попятился и принялся подобострастно кланяться.
- Начните заново, - прорычал дьявол чуть остывая. - Попробуйте
уменьшить огонь.
Черт еще раз поклонился и, вспыхнув ярко-оранжевым пламенем, исчез.
Дьявол посмотрел вдаль невидящими глазами и снова склонился над
кулинарными книгами. Когда-нибудь он научится, он поймет, как готовить
этот пирог. И тогда... Тогда он отомстит этому смертному, который посмел
так обойтись с ним. Если только этот смертный к тому времени не достигнет
большего могущества, чем он.
Дьявол принюхался, издалека тянуло паленым. Так пахли не горящие в аду
мученники, так пах сгоревший яблочный пирог.
Алексей Гравицкий (Нечто)
Ради мести.

Глава 1.

Пуля летела так медленно, что казалось не долетит и упадет прямо перед
ним. Но она не падала, она надвигалась медленно, но верно. И он хотел
дернуться, увернуться, но не мог пошевелиться. Маленький восьмилетний
мальчик стоял и смотрел на летящую в него пулю. Но свинцовой капельке не
суждено было попасть в него, она попала в другого. Что-то тяжелое огромное
навалилось на него сверху, повалило. Раздался чавкающий звук, что-то
сверху вздрогнуло, и обмякло, прижимая его к земле.

Теперь угол зрения изменился, он увидел себя прижатого к земле телом
отца. Отец был мертв. Он продолжал лежать, прижатый к земле, но видел, что
в доме лежит его мать уже изорванная в клочья железным градом пуль, видел
людей знакомых и незнакомых, мертвых и умерающих под железным дождем. И он
знал, что из всей деревеньки он остался один. Один маленький восьмилетний
мальчик. Один среди трупов тех, кого он любил всей своей чистой детской
душой. Он закричал и...
Проснулся. Сердце колотилось с утроенной частотой, крик замер где-то в
горле, когда он понял, что это всего лишь сон, и вывалился тихим
шелестящим стоном. Стас поднялся с кровати, пошел в ванную комнату и жадно
припал к крану. Пересохшие губы жадно ловили ледяную струю, потом он
подставил под холодную воду взлохмаченную голову и окончательно пришел в
себя.
Этот кошмар стал уже чем-то неотделимым, он преследовал его всю жизнь с
той самой первой ночи, когда он трясясь от страха, всхлипывая и теряя
сознание рыл маленькими нежными пальчиками холодную черную землю. Он хотел
похоронить отца и мать, но когда увидел бескровное лицо, изуродованное
металлом, когда заглянул в добрые глаза отца, которые теперь страшно
выпучились и бездумно смотрели в ночное небо, когда...
Он так и не смог похоронить их, не смог дотронутся до отца, а на маму
не смог даже смотреть. Он хотел реветь навзрыд, а вместо этого тихо
проплакал всю ночь и забылся в неспокойном сне только на рассвете. И тогда
вместо спасительной тьмы на него навалился этот страшный кошмар, настолько
нереальный, что мог происходить только во сне. Он проснулся с криком,
ожидая, что придет мама и тихо, положив теплую ладонь на лоб, начнет
поглаживать, успокаивать и говорить что-то не важно что, но тихо и ласково.
Мама не пришла. Он открыл глаза и обнаружил, что находится в той самой
яме, которую рыл весь день и всю ночь. Кошмар продолжался и проснуться от
него было нельзя...
Стас выключил воду и вернулся в комнату, если это можно было назвать
комнатой. Дом был предназначен на снос, жители выселены, мебель вывезена,
стекла выбиты или выворочены из стен вместе с рамами. Он нашел самую
удобную комнату. Во-первых в ней были остатки стекол в окнах и не так
дуло, во-вторых здесь было не так грязно, как в остальном доме.
Электричества конечно нет, но вода из крана еще течет, причем течет в
ванну, которая каким-то чудом осталась не свинченной. Раковины нет, но на
это наплевать. Унитаза тоже нет, ну и бог с ним, вокруг полно жилплощади
отгороженной от него десятком стен, куда совершенно спокойно можно пойти и
испражниться. По всему дому он насобирал остатки поломанной мебели и
прочего, в результате чего в комнате появился хоть какой-то намек на то,
что она может служить кому-то жильем.
Стас потянулся, спать не хотелось. Зато хотелось есть, чего он не делал
уже трое суток. Ну да ничего, раз он жив, то уж от голода не подохнет. Он
поднялся с кровати, причесал голову грязным гребнем с поломанными зубьями
и отправился на улицу.
Город огромной махиной навис над ним, окружил со всех сторон,
преграждая пути к отступлению.
Он чувствовал несвободу, вырваться из которой можно было только
воспарив в небеса. Мегаполис распластался по земле, вознесся ввысь,
вгрызся корнями в вытоптанный слой не то песка, не то глины. Все здесь
было мертво. Земля утрамбована, обезжизнена, закована в латы асфальта. Из
животных остались лишь изредка встречающиеся собаки, из птиц - мерзкие,
прожорливые и грязные голуби, которых и птицами-то не назовешь.
Растительности тоже мало, лишь чахлые, пропыленные деревья и взрощенная на
какой-то химии травка, у которой даже оттенок неживой, ядовитый.
После того, как Стас покинул место, где родился и жил, он повидал много
всякой дряни отравляющей чистую природу, но такого технического разврата,
как здесь он не видел нигде. Ну на то Москва и столица, она всегда была
Римом, государством в государстве, и жила по другим законам нежели вся
остальная страна.
Стас шел по улице, ежился, боязливо оглядывался на безразличных
прохожих. Хотя чего опасаться? Они идут себе и идут, семенят по делам,
смотрят под ноги. Даже мужчины перестали смотреть по сторонам и
заглядываться вслед красивым женщинам. Им нет никакого дела друг до друга,
оно и понятно. Им нет никакого дела до него. Они не знают, что он не
такой, что он совсем не такой, как они. Ну и слава богу. Они ему тоже
безразличны. Пока безразличны, а там... Но не надо забегать вперед.
Сначала надо поесть, потому что на пустой желудок даже мстить нельзя. Он
может и подождать, он и так ждал четырнадцать лет, так что еще несколько
месяцев погоды не сделают. Не надо зло кидаться на первого встречного,
который может быть еще и не совсем конченый человек. Надо выждать, все как
следует спланировать, чтобы попасть в того, в кого надо и по возможности
ударить побольнее.
Но сначала надо поесть. Приземистое здание призывно манило неоновой
рекламой. Гипермаркет, очень кстати.

Он давно уже научился брать во всяческих супер и гипермаркетах то, что
ему нужно и уходить безнаказанно. Последние и понятно, иначе он давно
оказался бы мертвым. Магазинеще приближался радостными скачками, он
заметил это, притормозил себя и постарался идти ровнее.
Миновав автостоянку он подошел к дверям магазина, которые распахнулись
перед ним сами, как в волшебной сказке, прошел в вестибюль. Охраны
поблизости не было, оно и неплохо. Он прошел через вестибюль, подошел к
турникету и смело попер сквозь него в зал. Но тут случилось то, чего Стас
никак не ожидал. Пронзительно взвыла сирена, откуда-то сверху полетел
громкий механический голос накрывая зал:
- Внимание! Внимание! Обнаружен незарегестрированный. Внимание!
Внимание! Обнаружен незарегестрированный. Внимание! Внимание! Обнаружен...
Голос продолжал повторять, как запрограммированный, а вернее он и был
запрограммирован, а через зал уже бежал грузный немолодой мужик в черной
форме. Стас дернулся назад, но мужик выхватил пистолет и заорал:
- Эй, парень! Стой, ты куда? Еще шажок и я стреляю. Знаешь что это
такое? - он показал глазами на пистолет, который держал обеими руками,
подрагивающими толи от напряжения, толи от страха.
Стас прекрасно знал, что это такое, потому и не делал попыток бежать,
хотя и понимал, что жить ему теперь остается от силы сутки. Чертов
мегаполис! А ведь в других городах он пробирался в магазины запросто,
выносил все что хотел, и только на выходе срабатывала сирена, да и то не
на чип всаженный, а вернее не всаженный в человека, а на вынос
неоплаченного товара. А здесь его засекли на входе. Да так неожиданно, что
растерялся. Ну и что теперь делать?
- Эй! Ложись-ка ты на пол, а ручки на затылок, - посоветовал охранник
боязливо приближаясь к Стасу.
Стасу стало смешно, он безоружный голодный изгой заставляет с опаской
относиться к себе вооруженного, сытого, довольного жизнью охранника. Вот,
довольного жизнью! Видимо он ей так доволен, что расставаться не
торопится. Сзади послышались шаги, Стас повел глазами в сторону. В магазин
входили новые ничего не подозревающие покупатели. Вот оно!
Стас резко развернулся и метнулся к выходу. Фотоэлементы не успели
сработать так быстро и он замешкался в дверях.
- Стой! Стрелять буду! - заорал охранник.
Не будет, подумал Стас, побоится задеть этих, которые не причем. Он
выскочил на улицу, а в след ему несся злой голос:
- Стой! Стой! Держите его! А, черт! Да посторонитесь же... Стоять!
Грохнул выстрел, видимо людей между охранником и Стасом больше не было.
Но Стас уже выскочил на улицу и помчался прочь, распихивая заторможенных
прохожих.
Гипермаркет скрылся далеко за домами, исчез в утробе города, а он все
еще слышал голос охранника и грохот выстрела. Да, прокол. А жрать-то
теперь что? Можно конечно попробовать с магазинчиком поменьше, но уж
чересчур рискованно. Что делать?
- Что делать? - повторил он вслух.
Женщина, что шла рядом шарахнулась и перебежала на другую сторону
улочки. Стас заметил это, зариготал. Однако на голодный желудок смеяться
не очень весело, а его желудок уже начал переваривать сам себя. Стас снова
затосковал, в тоске вернулся в свой приготовленный к сносу дом, завалился
на разваливающуюся кровать.
Он валялся на кровати довольно долго, бездумно пялился в потолок. Есть
хотелось страшно, а голова варить не торопилась. Наконец он пришел к
самому простому решению. Если нельзя спереть что-то из магазина, то это
что-то можно спереть у того, кто его купил в магазине. Стас приподнялся с
кровати и поковылял на свежий воздух.
Пройдя два квартала, Стас остановился и стал оглядывать близлежащие
дома. Изучение безликих многоэтажных коробок длилось до тех пор, пока его
голодный взор не остановился на окнах второго этажа ближнего к нему дома.
Собственно не окно привлекло внимание Стаса, а распахнутая балконная дверь.
Стас уверенной походкой подошел к дому, встал под балконом и задрал
голову. М-да, высоковато однако. Стас почесал затылок и стал прикидывать
возможные пути попадания на чужой балкон. Самым оптимальным вариантом
Стасу виделось дерево, растущее в нескольких метрах от дома и
соответственно от балкона. Тяжело вздохнув он полез на дерево.
Если бы кто-то видел, как Стас взлетел на нижнюю ветку, удивление того
человека не знало бы границ, что и не удивительно - лазал Стас мастерски.
Но никто не узрел того акробатического этюда. Стас тем временем, с
легкостью барса перемещаясь с ветки на ветку, достиг уровня второго этажа
и сиганул на балкон. Оказавшись на балконе он замер, прислушался. Из
квартиры был слышен далекий, приглушенный закрытой дверью шум воды. Хозяин
видать душ принимает. Вот и славно. Стас по хозяйски зашел в комнату, тихо
пересек ее, прошел по загибающемуся буквой "Г" коридору и оказался на
кухне. Первым кинулся в глаза большой белоснежный холодильник. Стас давясь
слюной распахнул дверцу, схватил первое что попалось на глаза и запихнул в
рот. Судя по вкусу это была колбаска.

Тщательно пережевывая колбаску, Стас сдернул со стола скатерть, покидал
на нее половину содержимого холодильника, завязал узелок и бегом побежал в
коридор. Он уже собрался было уйти, когда в голову пришла еще одна
мыслишка.
Стас вернулся в комнату и быстро стал шарить по шкафам. Обнаружив в
очередном шкафу достойный по его мнению костюмчик, Стас скинул с себя свои
обноски и торопливо влез в него.
Лазать по деревьям в новом костюме да еще и с узлом не хотелось и Стас
миновав коридор подошел к входной двери. Когда он разобрался с хитрым
замком и распахнул наконец дверь, вода в ванной комнате стихла и
послышался хрипловатый голос:
- Маша, это ты? Заходи, я сейчас вылезаю. Там на кухне полно всего,
приготовь пока что-нибудь.
Стас подавил готовый выскочить наружу смешок и быстро захлопнул за
собою дверь.
- Ага! Вылезай, вылезай. Сейчас Маша придет она тебе кой-чего
приготовит. Хи-хи, - бормотал он себе под нос, спускаясь по лестнице.

Глава 2.

Когда Стас вошел в свой мертвый, приговоренный к закланию дом, он
почувствовал чье-то присутствие. Нет, не то что в доме кто-то находился,
но здесь кто-то побывал пока его не было. Интересно. Он прошелся по дому в
поисках малейших следов и пришел к выводу, что того кто здесь был что-то
вспугнуло и он ретировался. Во всяком случае выше второго этажа этот
загадочный кто-то не поднимался.
Кто здесь мог быть? Если такой же изгой, как и он, тогда еще ладно. А
если тот охранник из гипермаркета его выследил? Да нет, не может быть,
чтоб какой-то паршивый охранник, у которого было столько возможностей его
укокошить, а он ни одной не воспользовался, оказался гением сыска. Нет,
охранник отпадает. Но охранник мог натравить на него другую птичку на
порядок повыше полетом. При одной только мысли об этом Стаса затрясло.
Нет, резко пресек всплеск трусости Стас, это не могли быть спец службы.
Силовиков не может напугать ничто, а этот кто-то ушел явно не потому,
что ему здесь не понравилось. Вполне возможно, что он сюда и еще раз
наведается. Ладно, бог с ним. Придет, тогда и будем разбираться, а пока с
глаз долой, из сердца вон.
Стас поднялся в свои апартаменты, умылся, окатился холодной водой до
пояса и принялся разбирать узелок с похищенным провиантом. "Узелок"
оказался довольно увесистым, Стас даже решил удивиться, что столько
понатырил - дня на три хватит.
Хватило бы и на четыре, но сегодня он решил устроить пир. Гуляй рванина!
Стас взял скатерть, в которую заворачивал жратву, и долго думал как ее
использовать: как простыню или покрывало, или по прямому назначению. В
Стасе явно преобладал эстет, он переборол сомнения и расстелил скатерть на
жалком подобии стола. После он аккуратно разложил все вкусности на
скатерти и принялся методично переправлять их в изголодавшийся желудок.
Ощущение сытости пришло довольно быстро, но глаза готовы были сожрать все
включая скатерть, и Стас продолжал заглатывать все без разбору.
Когда изрядная часть пищи перекочевала со стола в Стаса, а в глазах уже
темнело, он отвалился от стола, довольно растекся по кровати и задремал. А
потом и вовсе крепко уснул, провалявшись так до утра и наслаждаясь
отсутствием сновидений.
Стас почувствовал это сразу, собственно это его и разбудило. Тот кто
был здесь вчера пришел снова. Стас сказал бы, что услышал, как скрипнула
дверь, и заскрипели паркетины под чьими-то тяжелыми шагами, но ни паркета,
ни дверей в его готовящемся к сносу доме не было. Однако он явно слышал
какой-то скрип, а может чувствовал. Стас одним резким движением поднял
себя с кровати, бесшумно и плавно пересек комнату. Первой мыслью, которая
пришла в голову, было бежать. Бежать немедля, бежать быстро и без оглядки.
Однако он подавил страх и притаился, прислушался. Он почти увидел его,
настолько обострились чувства. Стас понял, что человек один, что никого
кроме него самого и этого человека нет ни в доме, ни около дома, а еще
Стас почувствовал, что человек знает о нем и боится его.
Что ж, их двое. Они оба знают друг о друге. Вот только тот боится, а
Стас на стороже. Кто победит при таком раскладе? Все сомнения у Стаса
пропали, растаяли, как снег на металлической, раскаленной мартовским
солнцем крыше. Стас схватил широкую дубовую доску, которая, прислонившись
к стене, закрывала щель в кирпичной кладке, тенью пересек комнату и
притаился за полуразваленным шкафом, что стоял справа от двери.
Он сидел тихо, сердце стучало так, что могло разбудить мертвого и Стас
с замиранием считал его удары, надеясь, что стучит оно так же, как и
обычно, а гулкое буханье в груди слышно только ему. Так оно на самом деле
и было.
Долго ждать не пришлось. Через несколько минут шаги стали слышны
отчетливо, к ним прибавились шорохи и стуки.

Человек шел по незнакомому ландшафту, а кроме всего вообще не умел
ходить тихо, потому все время что-то задевал, обо что-то спотыкался,
чертыхался себе под нос, еле шевеля губами, но Стас слышал его. Он
научился беззвучно двигаться, с быстротой и грацией пантеры, научился
слышать то, чего не слышат другие, ведь он много лет прятался, был вне
закона и при этом пытался пробраться туда, где в принципе не имел права на
существование. Однако он выжил в этом ненавидящем его мире и не только
выжил, но и прорвался туда, куда вело его желание отомстить.
Шаркнуло, Стас вздрогнул. Даже при том, что знал когда появится этот
человек, все равно вздрогнул, когда прямо перед ним появилась широкая
спина в черной кожаной куртке.
Человек чуть повел головой, окидывая комнату взглядом, сделал несколько
шагов вперед и уставился на то скопление мебельных обломков, что служило
Стасу кроватью. Стас вышел из своего укрытия, словно призрак приблизился к
незнакомцу. Секунду или даже меньше он смотрел на кожаную спину, высокий
кожаный ворот, черную шапочку, потом величаво взмахнул тяжелой доской и
зло обрушил ее на незваного гостя.
Черная кожаная фигура содрогнулась, ноги незнакомца подкосились и он
рухнул на грязный, заплеванный пол. Стас опустил доску, оперся на нее,
замер. Его чуткие уши ловили малейшее колебание воздуха. Наконец он шумно
выдохнул. Незнакомец лежал без движения, а больше в доме никого не было.
Он ткнул безжизненное тело ногой, ткнул сильнее, перевернул. Черная
шапочка съехала, из под нее выбивались длинные золотистые локоны,
ниспадали на милое, только очень бледное, женское личико. Незваный гость
оказался незваной гостьей. Стас окинул ее глазами, вздрогнул. В маленьком
кулачке она зажимала маленький пистолетик, такой же аккуратненький и
ладненький, как она сама.
- Очень интересно, - проговорил вслух Стас, чтобы успокоиться, но дрожь
не унялась, а по спине побежали мерзкие мурашки.
- Черт тебя подери, сучка!
Он схватил свое увесистое дубовое оружие и со всего размаху саданул
ребром доски по смазливому личику.
Брызнуло. Стас отбросил доску, кинул беглый взгляд на месиво, которое
только что было лицом, на расплывающуюся кровавую лужицу, брезгливо
передернулся и пошел в ванную.
В ванной Стас проторчал довольно долго. Когда он вернулся в комнату
алая лужица уже загустевала, коричневела. Стас наклонился над своей
жертвой, вырвал из застывших пальцев пистолет и сунул его в карман. Потом
пошарил по карманам, но ничего интересного не нашел. Так, ладно. Теперь
надо что-то делать с трупом. А собственно что с ним делать? Взять мешок
побольше, да кинуть в Москву реку поглубже. С этой мыслью Стас поднялся с
коленей, и пошел бродить по дому.
Единственное, что ему удалось найти, так это драный мусорный мешок из
полиэтилена. "Хе-хе-хе, и кто прислал сюда эту бабу?" - думал Стас
упихивая коченеющий уже труп в мешок, - "Не сама ж она забрела в
доживающий последние денечки дом. Тем более в таком милом наряде, да еще и
с пистолетом. Если ты простой смертный, тогда зачем тебе пистолет? У тебя
не должно быть пистолета!
А если он у тебя все же имеется, то есть два варианта."
- Во-первых ты можешь быть таким же отбросом общества, как и я. Тогда
ты не зарегистрирована и бояться мне нечего. Во-вторых ты можешь быть из
тех, кто отстреливает таких, как я, в этом случае опять же есть два
варианта. Или те, кто следит за тобой и контролирует тебя уже знает, что
ты товокнулась, тогда непонятно отчего я еще жив. Или они еще не знают о
твоей безвременной кончине, тогда мне надо побыстрее уволочить отсюда труп.
Стас вздрогнул и замер, вслушиваясь в тишину. Только через несколько
секунд понял, что говорил он сам.
Просто мыслил вслух, а последнюю фразу сказал громче, чем следовало.
Он тяжело вздохнул и поволок мешок сначала к выходу из комнаты, затем
по коридорам, а после вниз по ступеням лестницы.
На улице было прохладно, что поделаешь - вечер. А с другой стороны
очень хорошо, что вечер, ведь он может передвигаться незаметно, сливаясь в
сумерках со стенами и кустами. Он добрался до реки быстро и легко, да и
какие могли быть затруднения, если дом находился недалеко от набережной, а
на самой набережной в этом месте и днем-то было пусто, а уж вечером и
вовсе ни человечка.
Стас выскочил из кустов, неторопливо перешел через дорогу и остановился
привалившись к каменному парапету.
Он долго озирался по сторонам, потом решился: поднял мусорный мешок и
снова опустил его на землю. Если мешок с трупом кинуть в реку, то он так
по реке и поплывет, что крайне нежелательно. Нужен какой-нибудь груз. Стас
огляделся в поисках камня и увидел средних размеров булыжник. Булыжник
валялся по ту сторону дороги, возле кустов, из которых он только что
выскочил. Стас плюнул и поперся обратно. Однако булыжник, как оказалось,
лежит здесь уже давно и в прямом смысле слова прирос к земле. Стас
потратил минут двадцать на то, чтобы выворотить камень из земли, потом еще
четверть часа возился прилаживая его к трупу.

Наконец взмыленный Стас завершил свой каторжный труд, поднял мешок,
перевалил его через парапет и проводил долгим довольным взглядом. Под
тяжестью камня мешок с трупом плюхнулся в воду и растворился в черной, уже
ночной, реке, оставив в память о себе дюжину торопливо разбежавшихся
кругов. Стас улыбнулся, и улыбка вышла по-детски счастливая. Он постоял
еще минут пять на высоком, закованном в камень берегу, вдыхая свежесть
реки. Потом насвистывая пошел прочь.
Вернуться в свое жилище на ночь он не решился. Мало ли что. Переночевал
он в подвальчике многоэтажки, в нескольких дворах от своего дома.
Он спустился в грязный подвальчик, сел, привалился к стене и долго
смотрел на нецензурную надпись, потом веки отяжелели и надпись расплылась,
превратилась в причудливую трещину...
Рядом появилась еще одна трещина, потом еще и еще. Вскоре вся стена
расцвела такими трещинами, оставляемыми свинцовыми фитюльками. Он
повернулся, посмотрел туда, откуда должны были лететь эти свинцовые
комочки, так изысканно раскрасившие стену его дома.
И тогда он увидел пулю. Пуля летела медленно, казалось, что она не
долетит до него и грянется о землю. А она все летела и летела, усиленно
раздвигая собой воздух, приближаясь, увеличиваясь в размерах, до тех пор
пока не превратилась в женскую головку с милым личиком.
Стас судорожно сжал кулаки и почувствовал в руках что-то твердое. Он
наклонил голову и увидел большую тяжелую дубовую доску. Тогда он
размахнулся и со всей силы ударил.
По личику потекла кровь, глаза стали пустыми, но губы сложились в
страшную улыбку. Лицо приближалось вновь начав уменьшаться. Стас ударил
еще, потом еще. Бил долго и сильно, покуда не выдохся, пока доска не
выпала из ослабевших пальцев.
Тогда он посмотрел на лицо и замер.
Маленькое-маленькое личико жестоко улыбнулось совсем не женской
улыбкой, подмигнуло окровавленной глазницей с вытекшим глазом и
превратилось в кусочек свинца.
Нет! Судорожно метнулось в голове.
Сверху навалилось что-то тяжелое, вздрогнуло и обмякло, прижимая к
земле. И Стас увидел своего отца, мертвого отца и мертвую маму и мертвых
или умирающих знакомых и незнакомых людей. Он захотел закричать, но не
смог. Сотни мертвых лиц замелькали перед глазами, слились в бешеном
галопе, превращаясь в нецензурную надпись на стене...
Стас подскочил, ударился головой о стену и пришел в себя:
- Тьфу ты, черт!
Он тяжело поднялся. Сердце бешено колотилось в груди, а в глазах еще
мелькали страшные картинки. Стас потряс головой, чертыхнулся, влез из
подвала и пошел к своему дому.
Войдя внутрь, он вновь, как и вчера, прислушался к своим ощущениям,
напрягся, но так ничего и не почувствовал. Тогда он быстро и беззвучно
поднялся по лестнице, пробежал сквозь череду дверных проемов и спокойно
подошел к своей комнате. На пороге он все же задержался, окинул взглядом
комнатушку - никого. Быстро вошел, резко обернулся - в его вчерашнем
убежище за шкафом тоже никого не было. Фу-уф! Стас тяжело выдохнул и
завалился на кровать. В доме никого нет - факт. Ни звука, ни шороха, ни
вздоха.
Пустота и тишина. Но почему-то оставалось впечатление, что что-то не
так.
Стас оторвал затуманенный взор от потолка, опустил его на грешную землю
и... Его затрясло, он напрягся, подскочил с кровати и присел на пол,
рассматривая то, что его так взбудоражило. На грязном, замызганном полу
среди шматков пыли, огрызков газетной бумаги и прочего мелкого хлама лежал
свежий окурок.
Стас смотрел на маленький, истлевший почти до фильтра бычок, как на
восьмое чудо света. Потом аккуратно двумя пальцами поднял окурок с пола и
принялся изучать. Что можно сказать про окурок? Вполне достаточно.
Во-первых на фильтре остались следы от зубов, очень странно, но объяснимо.
Человек нервничал и всадил зубы в окурок.
Кроме того окурок настолько мал, что точно можно сказать - человек,
который его здесь сплюнул не носит усов. В противном случае растительность
на роже истлела бы вместе с сигаретой. Кроме того золотистая каемка около
фильтра и остатки названия говорят о том, что сигареты дорогие, а значит и
человек, который их курил не бедствует.
И потом...
Стас замер, мысли в голове оборвались, перепутались и поскакали
перепрыгивая друг через друга. В тишине пустой комнаты, отражаясь от голых
стен раздался скрип открываемой двери. Двери шкафа! Других нет. Стас
медленно начал поворачивать голову, судорожно подыскивая какую-нибудь
причину, по которой дверь шкафа могла открыться самостоятельно, без
посторонней помощи. Ну да, могла. Например от сквозняка. И потом если
кто-то был бы в шкафу он бы не молчал. Ведь так?

- Ну, что, - раздался приятный мужской голос за спиной Стаса. -
переиграл я тебя, парень?

Глава 3.

Стас резко обернулся, как будто его укусила, подкравшаяся сзади
бездомная собака.
- Эй, парень, не так скоро! Не надо резких движений.
Дверь шкафа была распахнута. Внутри подогнув под себя правую ногу, а
левую выкинув наружу, сидел мужчина неопределенного возраста. Одной рукой
он придерживал дверь шкафа, в другой зажимал пистолет, который
недвусмысленно пялился на Стаса своим бездонным дулом. На мужчине был
дорогой костюм, видимо сшитый на заказ, так как идеально подходил по
фигуре. На приятном, гладковыбритом лице мелькали незначительные морщинки,
виски посеребрила благородная седина. На вид Стас дал бы мужику лет сорок,
но какой-то внутренний голос говорил, что человек в шкафу выглядит
значительно моложе своих лет. Мужчина всем своим видом вызывал симпатию, а
потому Стас пробормотал нарочито грубо:
- Ты кто такой, козел?
- Зачем грубить, мой мальчик? Позволь я все-таки вылезу из этого
допотопного гроба.
Стас хотел заметить, что в данной ситуации разрешения у него спрашивать
бессмысленно, как бессмысленно просить разрешения войти у запертой двери,
имея в кармане ключ и пачку отмычек впридачу, но промолчал. Мужик, явно не
испытывая никакого стеснения или иных душевных терзаний, вылез из шкафа,
затворил скрипучую дверь и подмигнул Стасу:
- Ты, парень, главное пойми одно. Всего одно, но главное, сразу и
навсегда. Я тебе не враг и убивать тебя в мои планы не входило, так что
можешь расслабиться. Но я знаешь ли тоже не очень люблю находиться в
напряге, потому давай договоримся: я не причиняю никакого вреда тебе, а ты
не трогаешь меня. Я тоже жить хочу, а у тебя в карманчике... не спорь, я
знаю, знаю. Так вот в твоем кармане пистолетик лежит.
Стас хотел что-то сказать, но язык приклеился к небу, а мысли
окончательно перепутались. Мужик вальяжно прошествовал через комнату и
уселся на его кровати. Стас снова резко повернулся и увидел, что его гость
ехидно улыбается. Улыбка у мужика тоже была обаятельная: широкая,
обезоруживающая, раскованная. А чего ему стеснятся, подумал Стас, когда у
него зубы белые, чистые, как первый снег, а кроме того ровные и крепкие.
Мужик разглядывал Стаса, а Стас мужика, и самое отвратительное заключалось
в том, что мужик начинал ему нравится. Нравится своим обаянием, своей
раскрепощенностью, даже какой-то нагловатостью.
Стас с трудом пересилил себя и сказал, стараясь чтобы его голос звучал
как можно более сухо, однако сам поймал себя на том, что это у него не
выходит:
- Может быть ты все-таки объяснишь мне, кто ты такой, черт подери! И
что ты здесь делаешь.
- Вот так уже лучше, мой мальчик. Но можно и еще вежливее. Например я
старше тебя лет на тридцать, а ты говоришь мне "ты" - это невежливо.
- Срать я хотел на вежливость! Кто вы такой, дьявол вас задери? И что
вам тут понадобилось?
- Вот так уже совсем неплохо. Я...
Впрочем неважно. Ты можешь называть меня Иваном Ивановичем. Зачем я
здесь и как я здесь оказался об этом чуть позже. Для начала я хочу знать
как тебя зовут.
- Станислав. А...
- Все "а", "но" и прочее после. Сначала я расскажу тебе то, чего ты не
знаешь, но знать обязан, потом ты будешь спрашивать, а после я уточню у
тебя кое-что. Ну а там посмотрим. Договорились?
- Договорились.
- Ну вот и ладушки. Только прежде обещай не хвататься за оружие.
- Обещаю, - покорно пробормотал совершенно ошалевший Стас.
- Ну вот и славно. Итак, ты знаешь, что каждому человеку при рождении
вживляется микрочип?
Стас утвердительно кивнул.
- Что этот чип содержит в себе всю информацию о человеке, регистрирует
доходы и расходы, а также является маячком, дающим возможность
контролировать человека?
Стас еще раз кивнул.
- Хорошо. Что еще ты знаешь об этом?
- Ничего. Только это. Нет, - спохватился Стас. - Еще я знаю, что делают
с людьми незарегистрированными, с теми кому не вживлен чип.
- Конечно знаешь, - усмехнулся Иван Иванович. - ведь ты и сам один из
этих людей.
Глаза его сузились, он смотрел на Стаса будто бы через оптический
прицел снайперской винтовки. Стас выдержал взгляд, хотя внутри все
дрожало, ответил неприязненно:
- А вы из тех, кто ловит таких как я и...

- Не из тех, - оборвал Иван Иванович. - Я повыше летаю. Но не столь
важно кто есть кто. Гораздо важнее другое: с чего все это началось. Вот
этого ты и не знаешь, потому сиди и слушай. Началось это тридцать шесть
лет назад. Я имею ввиду в России. Весь так называемый "цивилизованный мир"
перешел на эту систему раньше. Так вот тогда, до две тысячи тринадцатого
года, в нашей стране не было никакой системы контроля. То есть она конечно
была, но не на том уровне. Были спецслужбы, была армия, были...
Ладно, в общем было множество силовых структур, но и все.
Потом на западе появилось то, что теперь имеется и у нас. У нашего
народа всегда глаза на всякую фигню загорались, как у сороки на блестящие
финтифлюшки, а потому мы сразу активно начали внедрять эту заразу.
Правительству разумеется так удобнее, когда каждый баран под контролем и
не надо беспокоиться, но мирное население могло встать на дыбы, потому
взяли и применили маленькую хитрость - сказали, что это нововведение
исключительно добровольно. Кто хочет делает себе карточку, кто не хочет -
не делает.
- Какую карточку? - перебил Стас.
- Пластиковую. Обычную пластиковую карточку, какие уже пролезли везде,
где можно. Но это был новый тип карточек. Такая карточка являлась и
документом удостоверяющим личность, включала в себя всю информацию,
начиная от свидетельства о рождении и кончая водительскими правами. Кроме
того эта же карточка заменяла и деньги. И такие карточки начали вводить на
добровольной основе сначала в Москве.
- Что началось с Москвы понятно. Но на добровольной основе? Неужели
нашлось столько идиотов, которые...
- Почему идиотов? Это было удобно. Не надо таскать с собой кучу денег,
документов - все умещается в маленьком пластиковом прямоугольничке. Пришел
в магазин, сунул карточку, тебе дают товар а у тебя на карточке становится
меньше денег. Или едешь ты по городу, превышаешь скорость, тебя
останавливает милиция, ты даешь карточку и таким образом сразу
предъявляешь права и платишь штраф. Или...
- Не надо со мной, как с тупым разговаривать, - на этот раз перебил
Стас. - Лучше скажите вот что, ведь для того чтобы получить от этого
кусочка пластика хоть какую-то информацию нужно какое-нибудь считывающее
устройство.
- Конечно нужно. Но к тому времени компьютеры были уже в любом
уважающем себя заведении, да и не только.
Везде были компьютеры, куда ни плюнь, так что никаких проблем. Но
вернемся к системе. Разумеется не все торопились получить подобную
карточку, а потому была предпринята очередная хитрость. Были введены
некоторые ограничения для той части населения, которая карточек не имела,
а население у нас никогда не желало быть в чем-то ущемленным.
При таком раскладе им волей неволей пришлось топать и делать себе
пластиковую карту.
Москва уже практически полностью перешла на карточки, когда
обнаружилась и другая сторона медали, весьма неприятная, кстати сказать.
Люди имеют привычку терять вещи, кроме того они могут оказаться
обворованными. И появилось огромное множество народу, которое осталось в
следствии каких-то причин без карточек, а следовательно без единого
документика, без средств к существованию. Кто был никем, тот стал ничем,
ведь человек без документов не человек. Начались скандалы, бесконечные
споры и жалобы.
Назревала вспышка народного недовольства.
Тогда один умный человек взял и предложил использовать вместо карточки
микрочип. Чип вживлять в человека, таким образом человек всегда сможет
носить с собой все свои документы и деньги, и никогда не сможет их
потерять или оказаться ограбленным. Этот же умный человек сразу оговорил и
другую сторону.
Любой человечек с вживленным чипом сразу окажется под наблюдением,
таким образом можно будет знать все обо всех не вылезая из-за компьютера.
В последствии выяснилось, что умный человек был американским шпионом, но
об этом молчат.
Идея очень понравилась наверху.
Понравилась еще и тем, что пришлась по вкусу западу, который предложил
спонсировать воплощение этой идеи в жизнь. Самый большой вклад сделали
Соединенные Штаты Америки, причем безвозмездно и с таким видом, что всем
сразу стало ясно, что замечательные США окультуривают дикую Россию, а она
неблагодарная еще и брыкается.
Тем не менее деньги были получены, а проект запущен. Для начала был
образован институт, который занялся разработкой этих самых чипов. Через
считанные месяцы институт гарантировал совершенно безболезненное и
безвредное вживление. А уже через год чип вводился в кровь при помощи
самого обычного одноразового шприца. Теперь куча идиотов поперлась
вживлять себе чипы, дабы не иметь никаких проблем. Однако люди понимали,
что это уже не карточки, а нечто совсем иное. Многие дотумкали и до того,
что попадут под очень жесткий контроль, которого не желали. Тогда и
началось сильное беспокойство, волнение и наконец возмущение. Одним из
таких возмутившихся был твой отец, - Иван Иванович замолчал и уставился в
противоположную стену.

Стас замер, до него только теперь дошел смысл сказанного, долго
переваривал, но никак не мог поверить собственным ушам:
- Мой кто? - спросил он наконец осипшим голосом.

Глава 4.

- Твой отец, - тихо повторил Иван Иванович. - Я никогда не забуду тот
вечер. Мы сидели с ним у меня на кухне. Нам было всего-то по двадцать лет.
Тогда вся Москва только и говорила, что про эту новую систему, и мы
говорили, хотя много и не понимали. Твой отец в тот вечер много пил,
злился, снова пил, а потом сказал мне вдруг: "Знаешь, Иван, я не хочу быть
подконтрольным". "Каким?" - спросил я. "Полностью контролируемым! Я не
хочу, чтоб какой-то дядя следил за мной в любое время дня и ночи, не желаю
чтобы он знал, а тем более видел, как я ем, к кому хожу, с кем дружу, как
в носу ковыряю. Так не должно быть. У человека всегда должно оставаться
что-то свое личное, тайное, святое наконец. Что-то, чего не знает никто.
Ты понимаешь, они хотят отнять у нас наши тайны.
И дело не в том, что кто-то будет смотреть, как я трахаюсь и записывать
для себя что-то новое, а может посмеиваться над моей неумелостью. Дело в
том, что кто-то вообще будет смотреть. Всегда и везде. Ну пусть не всегда
и не везде, но я буду знать, что в любой момент за мной могут подсмотреть,
залезть в мое сокровенное. Этого нельзя делать. Это не дозволено никому.
Человек должен иметь право на уединение, а тут... Знаешь, если они это
действительно сделают, я пожалуй соберу шмотки и уеду подальше. В деревню
к тетке, в глушь, в Саратов."
А после началось. Таких несогласных было слишком много, но их
подкупали. Нет, взяток никаких разумеется не было, но придумывались всякие
хитрости. Очень многие, например, купились, когда пошел слушок, что все
это делается ради борьбы с преступностью, мол если все зарегистрированы,
то преступника найти ничего не стоит. И таких причин выдумывалось очень
много, в результате чего практически девяносто девять процентов населения
попало под контроль.
- А оставшийся процент?
- А оставшийся процент составляли такие свободолюбивые, как твой папаша
и преступники, которые разумеется оставались незарегестрированными, я имею
ввиду тех, что были на свободе. Кстати, преступность какой была такой и
осталась.
На то, чтобы полностью подчинить Москву новой системе ушло около года.
Я имею ввиду начиная с того момента, как стали вводить чипы, то есть уже
после провала с карточками. Ну а еще через пять лет был установлен
контроль за всей страной, там было уже проще. Твой отец улепетнул в
какую-то глушь. Он бежал не один, с ним была целая куча таких же
ненормальных, которые считали, что от системы можно убежать. Скажу больше
таких кучек ненормальных было довольно много. Глупцы!
- Почему глупцы? Скорее романтики.
- Романтики и глупцы одно и тоже, - отмахнулся Иван Иванович. - Все они
думали, что можно убежать от системы, а бежать от системы, все равно, что
убегать от лавины, или от скорого поезда со сломанными тормозами, двигаясь
исключительно по рельсам. Они даже не глупцы, просто наивные дети.
- А вы?
- Я прагматик, хотя поступил тоже не лучшим образом. Но об этом позже.
После этого наступил период, когда все успокоилось. Многие были
довольны, а те кто был недоволен тоже помалкивали. Чипы теперь всаживали
при рождении, и ребенок рос уже зарегистрированным. Кстати это оказалось
тоже очень удобным. Например какая-то мамаша сидит дома, занимается делами
и только временами поглядывает на монитор, что это там малыш делает на
улице.
- Так получается, что любой человек имеющий компьютер может
контролировать любого другого?
- Нет конечно. Существуют уровни контроля. Полностью страну может
контролировать только президент и его окружение. В каждом городе есть мэр,
он контролирует свой город.
Ну и так далее, всякие там губернаторы, дирекция крупных предприятий.
В частности родители могут контролировать своего ребенка до достижения
последним шестнадцатилетнего возраста.
- А силовые структуры?
- Их уровень контроля не знает никто.
Известно только, что в силовых ведомствах имеются свои уровни. Ну да
бог с ними со всеми, позволь, я продолжу.
Стас согласно кивнул, и Иван Иванович заговорил снова:
- Вот так в стране стало практически спокойно. Но прошло шесть лет, и
началась новая акция. Все незарегистрированные были объявлены вне закона и
началось. Силовики отыскивали незарегистрированных и расстреливали на
месте. А так, как им платили за это деньги, то самыми лакомыми кусочками
для них стали глухие лесные деревеньки, куда бежали свободолюбивые...
Голос Ивана Ивановича перерос в гул, истончился, растаял. Стас сидел на
полу напротив своего гостя, но видел не заплеванную комнату, а зеленый
дворик, аккуратные домики, а дальше за домами густой мохнатый лес, который
плевался железным дождем. Он видел пулю, которая летела в него удивительно
медленно, казалось, что она не долетит, шмякнется прямо перед его носом,
но она надвигалась, готовясь воткнуться в его маленькое детское тело.

Что-то навалилось сверху, подавило, вжало в землю и...
- Вот так, мой мальчик, - голос Ивана Ивановича неожиданно врезался в
его сознание, поколебал страшную картинку, вернул в комнату. - Вот теперь
можешь спрашивать.
- Вы говорите, что знали моего отца, - начал Стас после долгой паузы.
- Не говорю, а именно знал.
- Да, конечно, - Стас запнулся, опустил голову и опять надолго замолчал.
- Ну, что же ты? - подбодрил наконец Иван Иванович. - Спрашивай.
- Вы... Ах, да... А... Вы... А зачем вы вообще здесь? - выпалил Стас,
как только смог сформулировать мечущиеся в голове мысли. - Никогда не
поверю, что вы явились сюда только для того, чтобы поведать мне эту
историю.
- Хм, а ты не прост, парень. Конечно не только за этим, но об этом чуть
позже. Если у тебя нет других вопросов, то позволь, я кое-что уточню.
Стас молча кивнул.
- Вот и хорошо. Ты незарегистрирован.
Иван Иванович выдержал паузу и Стас снова кивнул.
- Ты родился в лесной деревеньке, когда тебе было восемь лет, твою
деревню обстреляли. Все жители погибли кроме тебя.
Стас часто-часто закивал, как он не пытался сдержаться, но в глазах его
появилась боль и страх.
- Тебя зовут Стас, тебе двадцать два года, твоего отца звали Роман
Паншин.
- Да, все так.
- Вот и славненько, значит я не ошибся.
- А если б вы ошиблись? Что тогда?
- Я редко ошибаюсь.
- И все же?
- Твой труп вряд ли бы нашли. А если б и нашли, что с того? Ты вне
закона, - он не без удовольствия отметил, как вздрогнул Стас. - Еще
вопросы?
- Нет, - помотал головой Стас.
- Тогда слушай дальше. Как я уже говорил, я прагматик. Меня тоже не
устраивает эта система, но я не бегу от нее в лес с целью состряпать
коммуну. У меня имеется голова на плечах и в голове этой не так уж и
пусто. Поэтому я сразу решил бороться с системой. Как? Очень просто, для
начала занял такую социальную нишу, чтобы меня никто не мог тронуть. Я
быстренько состряпал себе карьеру в духе нового веяния и стал... Да, не
важно.
Но я все же прокололся. Я сам попал под контроль и теперь не могу
бороться с системой в открытую, да и завуалированно бороться не получается.
- Бороться с системой? - Стас хитро прищурился. - А говорите, что
прагматик. Бороться с системой так же бессмысленно, как бежать от нее.
- Бороться с системой можно, - не согласился Иван Иванович. - Только
для этого нужна другая система, причем такая, которая привлечет людей
сразу и на долго. А еще для того, чтобы бороться с системой мне нужен
человек, вдохновитель и проповедник. Большой и красивый, с огнем в глазах,
могущий зажечь такой огонь в других. Я понятно изъясняюсь?
- Вроде бы да. Вам нужен провокатор.
- Нет, мне нужен новатор, двигатель эпохи.
- Громкие слова и ничего больше, - прокомментировал Стас.
- Хочешь больше? Пожалуйста. Мне нужен ты!

Глава 5.

Стас тупо посмотрел на своего гостя. Смотрел долго, присматриваясь,
изучая, потом спросил:
- А это еще зачем?
- Мальчик мой, ты действительно так наивен, или придуриваешься? Ты
должен стать тем большим и красивым двигателем-проповедником.
- Почему я? Сами бы и двигали, - пробурчал Стас.
- На то есть множество причин. Назову самые основные. Во-первых ты, и
это самое главное, незарегистрирован.
Меня можно проконтролировать, тебя практически нет, если правильно
подойти к делу. Во-вторых ты молод горяч, за тобой пойдут, в то время как
меня обзовут статичным старпером. В-третьих... А, ладно, не суть.
И последние, ты сам этого хочешь.
- Я?!
- А что нет? Разве не за тем ты столько лет пробирался в столицу? Разве
ты не хочешь отомстить за погибшего отца, маму? Разве не жаждешь
расправиться с теми, кто выжег и сравнял с землей твою деревушку? Разве не
потому тебя каждую ночь преследуют кошмары?
- Откуда вы знаете? - вскинулся Стас.
- Жизненный опыт, мой мальчик. Такие события не проходят бесследно, а
судя по тому, как ты побледнел, кошмары твои достаточно ужасны. Так вот, я
предлагаю тебе безвозмездно поиграть с системой в азартнейшую игру.

- Безвозмездно? Э-э-э, нет. Что я с этого поимею?
- Ты сможешь отомстить и избавиться от своих страхов. Ты сможешь
создать новое государство, в котором можно будет нормально существовать.
Ты войдешь в историю. Ты...
- Стоп! - перебил Стас. - Это если все пройдет успешно. А если нет? Что
я буду иметь тогда? Быструю безвестную смерть? Долгие, ноющие мучения?
Спасибо, но овчинка выделки не стоит.
- А ты оказывается еще и грязный торгаш, мой мальчик, - усмехнулся Иван
Иванович. - Ну хорошо, предлагаю сделать вот что: собирай свои вещи, если
они у тебя имеются, мы поедем в одно безопасное место и...
- Что "и"?
- Да ничего, там ты приоденешься, поешь, а потом мы с тобой все
обсудим. Идет?
- Идет, - Стас не долго колебался.
Ситуация складывалась, как нельзя лучше, правда было в этом человеке
что-то не только притягивающее, но в то же время и отталкивающее,
пугающее, однако Стас не придал этому внимания. Он явно нужен этому Ивану
Ивановичу, в противном случае его давно бы грохнули. Пока он нужен ему
нечего бояться, а там видно будет. И Стас пожал протянутую руку.
Стас вышел вслед за Иваном Ивановичем во двор, кинул прощальный взгляд
на совсем теперь мертвый дом, вздохнул. Больше он сюда никогда не
вернется, даже если... Нет, лучше не думать про эти "если", так спокойнее.
Он семенил за этим странным человеком, пробегая по знакомым и не знакомым
улочкам. Через пять минут быстрой ходьбы Иван Иванович остановился у
приземистой черной машины, распахнул дверцу и кинул Стасу небрежно:
- Садись.
Стас бережно, почти с трепетом сел в шикарную машину, с виду
напоминавшую акулу: черная, гладкая, сверкающая лоснящимися боками, с
хищно прищуренными глазами фар.
Прекрасная, очень притягательная и вместе с тем хищная. Вся в хозяина,
поймал себя на мысли Стас и легонько хлопнул дверцей.
Машина бесшумно сорвалась с места и понеслась через безликий
стеклянно-бетонный город. Стас долго смотрел в окно на пролетающие мимо,
сливающиеся в бесконечную полоску, дома, пока не почувствовал, что к горлу
подкатывает тошнота. Тогда он отвернулся и принялся рассматривать своего
нового знакомца.
- Что смотришь? - безразлично поинтересовался Иван Иванович.
- Думаю.
- О чем?
- О том. Вы действительно так уверены в своей и моей безопасности?
- А что?
- Да, как бы сказать... Есть один нюанс, который меня смущает, - Стас
замялся и умолк, уткнувшись в спидометр.
- На днях, - начал было он, но снова запнулся.
Иван Иванович бросил на него хитрый взгляд и поинтересовался, снова
отдав свое внимание дороге:
- Это ты про девчонку ту?
- Откуда вы знаете? - поперхнулся Стас.
- Забудь. Надо же было кого-то отправить посмотреть чем ты живешь и тот
ли ты человек, который мне нужен. А ты зверюга, хм. Нет, я конечно знал,
что она вряд ли вернется, но что бы так, хм.
- И вы, зная что она погибнет, послали ее ко мне?
- Ну уверенность была не стопроцентной, но в общем да. Сама виновата,
так просилась, так просилась, ну и получила. И потом, мальчик мой, неужели
же ты хотел, чтобы на ее месте оказался я? - Стас смолчал, а Иван Иванович
продолжил: - Я никогда не пойду на неоправданный риск. Зачем испытывать
судьбу?
Проще послать какого-нибудь шалопая, типа этой девицы, что бы знать,
где споткнешься. Я не могу умереть, мой мальчик, я еще очень нужен. Я
должен сделать то, что задумал, просто потому, что никто кроме меня этого
не сделает.
- И я тоже? - задумчиво проговорил Стас.
- Что тоже? - не понял Иван Иванович.
- Тоже протаптываю вам дорожку, делаю то, что вы боитесь сделать сами?
Когда меня укокошат вы пойдете по протоптанной мною дорожке и, зная где
споткнулся я, не упадете там сами?
- Нет, ты другое дело. Ты совсем другое, чем раньше ты это поймешь, тем
лучше. Если ты споткнешься, то для меня это тоже скорее всего будет крахом.
- А если нет? Если вы выплывете? Тогда пойдете сами, наученные моими
ошибками?
- Нет, найду другого, но сам не пойду, - подумав ответил Иван Иванович.
Стас молча уставился в окно, через некоторое время он повернулся и тихо
попросил:
- Остановите, меня укачало.
Машина резко затормозила, Иван Иванович повернулся и выразительно
посмотрел на Стаса:
- Только не вздумай бежать, мой мальчик, - вкрадчиво проговорил он, но
в голосе послышалась угроза. - Если ты убежишь, я придумаю что-то другое,
но с тобой будет кончено в ближайшие несколько часов. Поверь, я могу это
сделать.

Стас молча вышел и поплелся к кустам, настроение у него резко
испортилось.
Когда они приехали на место, Стас подремывал на заднем сиденье. Иван
Иванович вылез из машины, открыл заднюю дверцу и тронул парня за плечо:
- Вставайте, граф, вас ждут великие дела.
- Чево?
- "Чаво, чаво", - передразнил Иван Иванович. - Живу я тута. Вылезай,
говорю, приехали.
Стас вылез из машины, потянулся, огляделся. Вокруг был парк, через
который летела прямая, как стрела, дорожка. За его спиной она оканчивалась
кружевной решеткой ворот, а впереди из-за деревьев выглядывал
аккуратненький особнячок. Иван Иванович квакнул сигнализацией, и они пошли
по дорожке к особняку.
Особняк, вопреки ожиданиям Стаса, оказался значительно больших размеров
и поражал сверкающей чистотой: и белоснежные стены, и сказочные витражи в
окнах просто блистали в лучах заходящего солнца.
Иван Иванович отпер дверь и приглашающе кивнул, пропустил Стаса вперед.
Внутри тоже было чисто, опрятно и даже уютно. Обстановка дома не
поражала взгляд особой изысканностью, даже наоборот, была очень проста,
но, как прикинул Стас стоила немалых денег.
- А зачем тратить огромные деньги на такие простые вещи, если их можно
купить дешевле. Почему не позволить себе что-то шикарное?
- А это что, не шикарно? Сделано на века из самых дорогих и самых
лучших материалов прекрасными мастерами. Что еще надо? Всяческие
излишества и извращения действуют на нервы, мой мальчик. Кроме того, я не
держу никаких слуг или еще чего-то подобающего дворцам. Раз в неделю
приходит милая молчаливая старушка и убирает тут все. Так что остальное
сделаешь самостоятельно. Теперь, вот твоя комната. В шкафу кое-какое
тряпье, переоденься. Только помойся сначала. Когда закончишь, спустишься
вниз. Я жду тебя с ужином.
Стас долго изучал действительно шикарную ванну. Потом, когда набралась
вода, скинул свои лохмотья, которые еще вчера считал верхом изящества, и
улегся в теплую, благоухающую ароматическими солями воду. Такого
наслаждения от мытья он не испытывал никогда. Пересилить себя и вылезти из
теплой воды в объятия мохнатого полотенца было очень не просто, поэтому в
комнате Стас оказался только через сорок минут. Содержимое шкафа также
задержало его на долго. Он перетряхнул целую кучу дорогих костюмов, какими
мог только любоваться в витринах модных магазинов.
Наконец выбор его остановился на шикарном костюме цвета морской волны.
Стас влез в брюки, напялил пиджак и долго изучал свою преобразившуюся
фигуру в большом зеркале. Нет, что не говори, а все же есть в этом и нечто
приятное. Ездить в шикарной машине, нежиться в бесподобной ванне, носить
дорогие костюмы, шитые на заказ, есть...
Да, кстати, чтой-то жрать хочется.
Интересно чем тут кормят? Если еда под стать всему остальному, то
пожалуй имеет смысл остаться. По крайней мере ему Иван Иванович, или как
там его на самом деле, ничего плохого не сделает. Во всяком случае он дал
понять, что то, что плохо для одного из них, плохо для обоих. Это радует.
Иметь такого непонятного человека в числе врагов как-то не очень тянет.
Стас сбежал по лестнице, прыгая через две ступеньки, влетел в огромную
комнату, которую правильнее было бы назвать залом, и замер. Огромный стол
был сплошь заставлен какими-то экзотическими кушаньями, которых Стас
отродясь, не то что не ел, не видел. Даже не догадывался об их
существовании! А тут... Глаза разбегались от такого изобилия.
Иван Иванович сидел во главе стола. На гладковыбритом лице поигрывала
ехидная улыбка. Рука его потянулась к супнице, подняла крышку и выпустила
в потолок облако пара. Одуряющий аромат раскатился по комнате, Стас
сглотнул, но рот снова наполнился слюной. Иван Иванович улыбился уже не
таясь.
- Садись, мой мальчик, откушай со мной.
Тут есть пара тройка блюд, которые ты вряд ли пробовал.
Стас послушно подошел к столу, выдвинул стул и плюхнулся, будто ему
ноги подрубили. Иван Иванович разлил содержимое супницы по тарелкам,
водрузил на место крышку и приглашающе кивнул. Стас чинно взял ложку,
аккуратно зачерпнул, пригубил, а потом не выдержал и накинулся на еду так,
словно его месяц морили голодом. После супа было мясо, птица, рыба,
гарниры, холодные закуски всех мастей. Стас уже не соображал, что ест, да
и не лезло в него больше, хотя глаза выхватывали кушанья, которые так и не
успел попробовать.
Иван Иванович ел мало, неторопливо, смаковал каждый кусочек, будто
других радостей у него в жизни не было. Покончив с обедом он откупорил
большую зеленую бутылку, плеснул в бокал золотистую жидкость и сделал
маленький глоточек.
- Мда, недурно, - сообщил он довольно щурясь. - А ты, мой мальчик, как
ты относишься к хорошему вину?

- Понятия не имею, - пробормотал Стас с набитым ртом. - Я его никогда
не пробовал.
Иван Иванович поднялся, наполнил второй бокал и подошел к Стасу.
- Держи, попробуй, - он протянул парню бокал. - Только прожуй прежде.
Стас не дожевывая торопливо сглотнул, присосался к бокалу и оторвался
от него только тогда, когда янтарной жидкости не осталось ни капли.
- Ну, что скажешь? - поинтересовался Иван Иванович, с улыбкой
наблюдавший за парнем.
- Вы меня хотите купить? Считайте, что купили, - выпалил Стас.
Иван Иванович расхохотался, снова разлил вино и поднял бокал:
- За новую систему и за тебя!
Стас кивнул и опорожнил бокал одним глотком.
Утром Стас чувствовал себя отвратительно. Болела голова, по всему телу
растеклась нездоровая слабость, во рту был непонятный привкус, кроме того
хотелось пить.
Стас поднялся, покачиваясь пошел вниз, надеясь чем-нибудь промочить
горло.
Иван Иванович встретил его улыбкой:
- Что, головка бо-бо?
- А вы откуда знаете? - огрызнулся Стас, которому тихий голос нового
знакомца показался выстрелом из пушки.
- Жизненный опыт, ты вчера так на вино налег, что не мудрено, ха-ха...
- Хватит ржать, чай не кобыла. Попить есть чего?
Иван Иванович зашелся еще сильнее.
Позавтракали. Стал ел мало, больше пил. Сидел он злой и насупленный,
что еще больше веселило Ивана Ивановича. После еды Иван Иванович поднялся,
вытер рот салфеткой и серьезно посмотрел на Стаса:
- Все, хватит валять дурака, мой мальчик. Пора начинать натаскивать
тебя.
- Что значит "натаскивать"? - буркнул Стас, у которого сейчас было одно
желание: завалиться на кровать и лежать без движений.
- А то и значит. Идем. Система, с которой мы с тобой будем бороться,
как и любая другая, имеет слабое звено. Осторожно, ступеньки... Так вот,
для того чтобы бороться, надо знать слабые места того, с чем борешься.
Согласен? Вот и славно.
Стой, куда тебя понесло, вот эта дверь... Идем дальше. Как ты думаешь,
какое слабое место имеется у существующей системы. Не знаешь? Ну их
конечно много, но есть одна очень интересная слабинка, за которую мы и
зацепимся. Чертов замок... Система контроля привязана к компьютеру. То
есть существует база данных, которая содержит всю информацию. Если
разрушить эту базу данных, то... Проходи, садись...
То система конечно не рухнет. Я полагаю, что есть и резервная база. А
вот если найти и уничтожить все имеющиеся данные... Соображаешь, что
выйдет?
- Да ничего не выйдет, - Стас уселся в кресло, посмотрел, как садится
Иван Иванович. - Систему восстановят практически моментально.
- "Моментально" - понятие растяжимое. Да система будет восстановлена,
но в первый момент будет растерянность, даже паника. Да и пока они будут
восстанавливать контроль, у нас будет время.
- И что нам даст это время? Что мы сможем сделать?
- Устроить бунт, революцию с крушением старой системы.
- Революцию? Вдвоем? - крепкое словцо уже замерло на языке Стаса, но
Иван Иванович не дал ему договорить.
- Не вдвоем, мальчик мой. Мы поднимем народ. И не смотри на меня, как
на маразматика. Лучше послушай.
Во-первых ты должен овладеть компьютером. Вот там на столе стоит один
из самых навороченных, рядом коробка, в ней книги и компакт-диски, которые
помогут тебе. С сегодняшнего дня ты садишься и начинаешь постигать этот
ящик, через который мы выйдем на базы данных.
Во-вторых мы должны настроить народ на борьбу. Мы должны разжечь в
людях противоречие, доказать, что существующий режим - дерьмо. Но при этом
мы не должны очень уж восхвалять замену.
- Какую еще замену?
- Вот это в-третьих. Мы должны придумать систему, которой заменим
существующую. Или ты думаешь, что порушив все ты добьешься какого-то
результата? Ничего подобного. На пустом месте надо быстро что-то
построить, а не то зарастет бурьяном. Если же ты не знаешь, что строить на
месте старого дома, то лучше его не трогать, пусть стоит, покуда не
объявится более мудрый строитель.
- Хорошо, - задумчиво протянул Стас. - И вы хотите, чтобы я занимался
всем этим?
- Я хочу, чтобы ты сел за компьютер и как можно скорее разобрался с
этой машиной. "Замену" придумаем вместе, а по чужим компьютерам придется
лазать тебе: у меня времени на это нет. Приступай скорее, время не ждет.
Давай, я верю в тебя, мой мальчик.

Иван Иванович встал и вышел, оставляя Стаса наедине с непонятной,
сложной, даже пугающей машиной. Стас выразительно посмотрел на закрывшуюся
дверь, скорчил рожу и пробурчал под нос:
- "Я верю в тебя, мой мальчик." Еще бы!
Если б ты в меня не верил, меня б здесь сейчас не было бы, - он
неторопливо поднялся с кресла, подошел к коробке с книжками, вытянул
тоненькую брошюрку. - Ладно, посмотрим, как этот ящик включается.

Глава 6.

Машина ползла, как замерзшая осенняя муха. Чертов мегаполис! Сплошные
пробки. Стас сидел на заднем сиденье и смотрел то в окно на вяло текущий
город, то в затылок Ивана Ивановича. Переднее сидение Стасу не нравилось.
Машина замерла, Стас чертыхнулся.
- Тебе бы следовало поучиться манерам, мой мальчик, - менторским тоном
сообщил Иван Иванович. - Не пристало будущей главе государства так
выражаться. Уж больше трех лет прошло с тех пор, как ты переступил порог
моего дома, а эти мерзкие фразочки по-прежнему проскакивают в твоей речи.
- Если я глава, то мне можно все, что захочется. И мне плевать, что
скажет, или подумает какой-нибудь эстет. И мне насрать, как отреагирует на
мою реплику президент Соединенных Штатов...
- Дались тебе эти Штаты. Что ты на них так осерчал?
- Ненавижу, - стиснув зубы прошипел Стас. - Холеные, зажравшиеся,
тупые. Еще и диктуют, что и как делать.
Если бы не они, глядишь мы бы и не влезли в эту систему.
- Влезли бы! Там помимо Штатов еще и пол Европы помогало.
- Все равно, - упрямо гнул Стас. - Вот стану главой и такое этим
штатовцам устрою, что мало не покажется.
- Сначала стань, а уж потом грозись.
- Стану! - выпалил Стас и уткнулся в окно. Машина медленно, Стас пешком
быстрее ходит, ползла по улице.
Вдоль дороги раскинулась стройка, зажатая в кандалы бетонного забора.
Поперек забора тянулась выведенная впопыхах корявым почерком надпись:
"Свобода. Равенство. Братство." Машина вздрогнула и остановилась.
- Вон, - кивнул Стас на замаранный краской забор. - Они со мной, дело
за малым.
- Они еще не все с тобой, - зло оскалился Иван Иванович и указал на
зачирканное мелом "рат" в слове "братство". Сверху тем же мелом было
подписано "ляд". Что из этого получилось пояснять не обязательно.
- Уроды! - возмутился Стас.
- Ничего подобного. У них свои убеждения, а твоя задача в том, чтобы
переманить их на свою сторону.
Вот лозунг-то у тебя затертый до дыр, да и не очень в тему.
- В самый раз: новое - это хорошо забытое старое. А что до всех, то все
со мной никогда и не согласятся.
Машина сделала еще одну вялую попытку приблизиться к светофору, но
разумеется тщетно. Стас посмотрел на следующий кусок забора и витиевато
выругался. На заборе было выведено краской: "Контролеры! Верните нам нашу
свободу!" - чуть ниже мелком было подписано: "Хрен вам!" - и, видимо для
большего красноречия, была подрисована жирная лохматая пиписка.
- Они не все с тобой, но кое-чего ты действительно добился, - подметил
Иван Иванович. - Осталось совсем немного, какой-то ход не от тебя, а от
кого-то из них, и ты победишь.
Ну или будешь значительно ближе к победе.
- Мне надоело, я устал, - проговорил Стас, тяжело вздыхая. - Пора
заканчивать эту бодягу.
- Еще не время. Нужен ход, крупный ход, а не надписи на заборах.
- Какой еще ход?
- Не знаю, пока не знаю, а там...
Машина притормозила возле замурзанного домишки в пять этажей. Стас
посмотрел в окно. Он никогда не бывал в этой части города, но она ему
нравилась еще меньше, чем другие привычные уголки мегаполиса. Здесь было
так же омерзительно, мертво, безлико, а ко всему прочему еще и грязно. В
отличие от кишащих безразличным людом огромных улиц, здесь было пусто,
только по дорожке вдоль дома топало грязное существо неопределенного пола
и возраста. "Изгой, такой же как и я," - подумал Стас. Существо
неторопливо доковыляло до искореженного мусорного бака, перегнулось через
край и заглянуло внутрь. Провисев так на краю бака несколько секунд оно
издало непонятный звук и зашуровало в груде мусора грязными, покрытыми
язвами, руками. Ковыряние продолжалось секунд двадцать, затем изгой вылез
из помойки, довольно крякнул и потянул на себя какую-то омерзительного
вида тряпку. Вместе с ней из мусорного ящика вывалилось несколько длинных
тощих крыс. Крысы прыснули врассыпную, а грязное существо - что и
человеком-то не назовешь, ведь человек звучит гордо - завернулось в свой
трофей и так же неспешно, как и раньше побрело по улице.
- Ну, что уставился? - раздался над ухом голос Ивана Ивановича. -
Вылезай, приехали.

Стас нехотя повиновался, хлопнул дверцей, спросил, когда Иван Иванович
запер машину и квакнул сигнализацией:
- Зачем мы здесь? Что за странное место?
- Место, как место, - Иван Иванович отвечал рассеянно, мысли его витали
где-то очень далеко. Он быстрыми шагами удалялся от машины углубляясь в
лабиринт грязных, замаранных улочек.
- Так зачем мы здесь? - повторил Стас так и не дождавшись ответа.
- Что ты сказал? - вздрогнул Иван Иванович.
- Зачем мы здесь? Почему мы приехали в такое странное место? -
терпеливо повторил Стас.
- Место... Место. Здесь собираются твои сторонники, но не все, а только
те, которые свободны, как и ты.
Зарегистрированные сюда не ходят. Власти удавились бы если б знали, что
существует такое место и столько незарегистрированных.
- А вы?
- А что я? - отмахнулся Иван Иванович. - Я конечно зарегистрирован, но
этих свободных собрал именно я. Ну что ты вылупился? Собрал и место сборищ
им построил... То есть не построил конечно, а обустроил.
- И вас никто не контролировал? Не заметил? - удивился Стас.
- Нет. И сейчас меня не видят, - Иван Иванович остановился и расстегнул
пиджак, на ремне у него болтался, помигивая зеленой лампочкой, маленький
приборчик. - Видел? - Иван Иванович вновь застегнул пиджак. - Она гасит
сигнал чипа. Сейчас меня не найдут при всем желании, для тех, кто захочет
выяснить мое местонахождение, я дома. И не спрашивай как работает эта
фиговина, об этом знал только один человек - тот человек, который сделал
ее для меня, но он уже никому не раскроет своих секретов, - Иван Иванович
хищно ухмыльнулся. - Единственная проблема - это батарейки. Эта фигня
сажает их оченно быстро, потому у нас в запасе часа три. Давай живее.
Стас засеменил за этим хладнокровным безжалостным хищником. Интересно,
его тоже пустят в расход, когда надобность в нем отпадет? Стас
передернулся, поежился, но взял себя в руки. Нет уж, он - другое дело. А
потом если надобность в нем и отпадет, то это произойдет очень не скоро.
Иван Иванович резко остановился, огляделся по сторонам и нырнул в
грязный подвал. Стас замер, завертел головой, неуверенно шагнул вниз по
ступенькам.
- Ты что, уснул? - зло окрикнул голос Ивана Ивановича из подвала. -
Давай сюда. Живо!
Стас шагнул в дверь подвала, непроглядная тьма поглотила его чуть не с
радостным воплем. Стас спешно заперебирал ногами, с разгону уткнулся во
что-то.
- Смотри куда прешь! - нервно рыкнул из темноты знакомый голос. - Иди
за мной.
Глаза еще не привыкли к мраку подвала, Стас шел интуитивно, на ощупь,
на звук. Коридор петлял, вертелся, как уж на сковородке, запутывался в
хитрый лабиринт. Но только Стас привык к темноте и начал различать стены и
кучи мусора, как коридор сделал резкий разворот и ослепил Стаса светом
мощных ламп. Стас сощурился, поэтому не видел, а только слышал, как пальцы
Ивана Ивановича нащупали на стене скрытую панельку, настучали код. Стас
продолжая щурится, чуть приподнял голову, увидел, как стена отъехала в
сторону, открывая новую череду коридоров и проходов, но уже не темных и
задрипанных, а чистых, освещенных яркими лампочками.
- Пошли! - скомандовал Иван Иванович.
Стас шагнул за ним в светлый прямоугольник двери, и стена тут же
сомкнулась за его спиной. Стас обернулся, посмотрел на глухую стену, на
месте которой только что была дверь. Техника на гране фантастики. Сим-сим,
открой дверь, это я пришел. Стас повернулся спиной к стене и бросился
догонять Ивана Ивановича, который уже скрывался за поворотом.
Через минуту хождения в этом подземном лабиринте Стас запутался
окончательно. Абсолютно одинаковые стены, коридоры, переходы. Коридор
петлял, разделялся на несколько, сходился в один с какими-то другими
коридорами, спускался вниз, взлетал вверх.
Все это Стас чувствовал каким-то шестым чувством, но сказать точно...
Да что там точно, даже приблизительно, где он находится, не мог. Иван
Иванович шел впереди неторопливо, уверенно, целеустремленно, и Стасу
оставалось только поражаться, как этот человек ориентируется в этом
безликом лабиринте, где нет ни каких-то примет, ни звуков, ни запахов,
ничего за что могут уцепиться человеческие чувства. Даже каких-то простых
законов, которым подчиняется этот лабиринт. А если эти законы и имеются,
то они должно быть абсолютно не логичны, иначе бы Стас их уловил.
Коридор закончился тем же, чем и начался - глухой стеной. Иван Иванович
снова заелозил ладонью по стене, бесшумно появилась панелька, тихо
защелкали кнопки, с едва различимым шорохом распахнулась стена. Иван
Иванович пропустил Стаса вперед, на этот раз стена закрылась не сама, а
повинуясь очередному коду. Стас огляделся: просторная хорошо освещенная
комната, три самых обычных двери и глухая стена там, где только что был
вход. Иван Иванович прошел через зал, достал ключ и отпер одну из дверей:
- Проходи.

Стас повиновался, переступил порог маленькой комнатушки. Здесь была еще
одна дверь, кресло, стол, на столе комп с монитором дюймов на двадцать
пять. Стас не спеша оглядывал комнатушку, Иван Иванович запер дверь,
прошмыгнул к компьютеру, включил его и скрылся за другой дверью. Стас сел
в кресло перед компом, через несколько секунд экран осветился голубым
светом, потом компьютер натужно зажужжал, что-то догружая, экран
разделился на четыре части и показал одну и туже картинку, только с разных
сторон. Стас открыл рот и замер перед монитором. Это был огромный...
Даже не зал, а черт его не знает как обозвать подобное помещение. С
одной стороны сиротливо торчала трибуна пока пустая, с другой наваливаясь
друг на друга в ожидании стояли люди. Много людей. Сотни, тысячи людей.
Над этой страшной толпой повис гул - люди приглушенно переговаривались.
Стас перевел взгляд на трибуну, самая обычная, но... Стас вздрогнул. Над
трибуной расположился портрет. С портрета на собравшихся серьезно и
задумчиво взирал он, Станислав Паншин.
Скрипнула дверь, Стас обернулся. Иван Иванович хоть и был серьезен,
хитро улыбнулся, подмигнул:
- Следи за всем, что происходит. Когда позову, зайдешь в эту дверь. Там
тебя встретят, - Иван Иванович посмотрел на экран, сделался еще более
серьезным и вновь скрылся за дверью.
Через несколько секунд Стас увидел его на трибуне. По толпе волной
прошел гул, Иван Иванович вскинул руку, все затихло. И тогда, когда в этом
огромном зале смолк последний шепоток, когда каждый из этих
незарегистрированных, как догадался Стас, перестал шевелиться, боясь
нарушить тишину, тогда Иван Иванович заговорил. Он говорил негромко, но
голос его мощно разлетался по всему залу, слова доходили до каждого. И не
так был важен смысл этих слов, как тон, с которым все это говорилось.
Голос его ворожил, приковывал, заставлял поддаваться той эмоции, которая
требовалась Ивану Ивановичу. И зал жил по его законам. Как удалось этому
человеку обрести власть над такой толпой? Но, как оказалось, это был не
предел.
- Свободные! - повысил голос Иван Иванович. - Сегодня свершится то, что
было предречено! Сегодня пред вами предстанет тот...
Господи, подумал Стас, боже, какая глупость. Это же что-то полу
религиозное. Как оказывается можно прицепить социальное к политическому и
припудрить религиозным. Нет, бред. Идиотизм, я сплю. Он сильно ущипнул
себя и взвился от боли.
Нет, это не сон. Но как же так? Неужели столько свободных, вместе с тем
изгоев, поверили в подобный бред? Ведь видно же, что все это бредятина
высосанная из пальца.
- Этот человек, - закончил свое излияние Иван Иванович. - Как вы уже
догадались, Станислав Паншин!
Стас поднялся с кресла и пошел к двери, в спину ему раздался такой
дикий вой, что динамики не выдержали и засвистели. Стас открыл дверь,
шагнул в коридорчик, теперь вопли неслись не сзади, а спереди. В
коридорчике Стаса ждал какой-то человек. Он всматривался в Стаса широко
распахнутыми глазами, потом заикаясь произнес:
- Вам т-туда, - Стас шагнул в указанном направлении, и заика не
выдержал, спросил: - Вы дейст-твит-тельно Ст-танислав Паншин? Т-ТОТ САМЫЙ?!
- Я действительно Станислав Паншин, - Согласился Стас на ходу, но что
значит "тот самый"?
- Т-тот самый. Мессия! Человек свобод-дный. СВЕРХЧЕЛОВЕК! - заика
сорвался, всхлипнул, по его щекам потекли слезы, но то были слезы радости.
Господи, подумал Стас, как же он им головы засрал. Но как?
Коридорчик кончился, и Стас оказался на трибуне рядом с Иваном
Ивановичем. Толпа издала такой громогласный рев, что Стас еле удержался на
ногах, в голове забарабанили отбойными молотками, слух перестал ловить не
то что мельчайшие тонкости звуков, но и вообще нормальные звуки, только
гулкий, громогласный фон и вычленяющиеся из него дикие вскрики. Иван
Иванович заорал в самое ухо:
- Успокой их. Только ты сможешь сейчас как-то повлиять на эту толпу.
Стас вяло вскинул руку, гул голосов, как отрезало. Наступила полнейшая
тишина. Стас пошатываясь вступил на трибуну, повинуясь какому-то импульсу,
который буквально витал в воздухе заговорил. Он говорил то, чего от него
ждали услышать, говорил с тем же спокойствием, что и Иван Иванович. Врал
без зазрения совести, но ему верили и впитывали каждое его слово, а иногда
и сами продолжали за него, начинали скандировать. Стас плохо помнил, что
говорил, плохо помнил, как его провожали, совсем не помнил, как провели по
коридорам и посадили в машину. В себя он пришел только в знакомом особняке
на диванчике.
- Очухался? - поприветствовал его Иван Иванович. - А я уж думал совсем
загнулся. Ты чего такой бледный?
- Голова... болит. И не варит... - пробормотал Стас.
- Ничего, - успокоил Иван Иванович. - Они ребята хоть и шумные, но сами
все за нас сделают, когда время придет. А ты молодец, мой мальчик, не
растерялся, говорил уверенно.

Правильно говорил, с ними так и надо. И закончил вовремя. А как ты
умудрился так здорово...
- Не помню, - оборвал Стас. - Ничего не помню. А вот как вы умудрились
так запудрить им мозги?
- Так же как и всем остальным. Я - политик, мой мальчик. Вешать лапшу
на уши моя профессия. Если бы я не умел этого, то уже бы лежал в могиле,
или умирал в нищете. А я...
Он не успел закончить, в разбухшую голову Стаса ворвался раздирающий
треск. Стас почувствовал, как в голове что-то лопается, рвется, будто туда
вогнали раскаленный гвоздь. Иван Иванович подошел к телефону и легким
движением прекратил страшную пытку:
- Слушаю... Да... Это вы меня спрашиваете?..
Иван Иванович вышел из комнаты и плотно закрыл за собой дверь. Теперь
Стас не слышал ни единого звука.
Собственно он сейчас был не в силах к чему-то прислушиваться, но даже
если бы и захотел, то ничего не услышал бы.
Иван Иванович вошел в комнату через десять минут. Сел в кресло к столу,
проговорил напряженно:
- У нас неприятности, мой мальчик, надо перестраховаться, - Иван
Иванович нервно забарабанил пальцами по столу.
- Что случилось? - встрепенулся Стас.
- Тебя видели недалеко от моего особняка. Мне намекнули, что я, как мэр
города, мог бы заняться отбросами общества, которые обнаглели до такой
степени, что гуляют у меня под окнами, - Иван Иванович оборвал дробь и
принялся грызть ноготь на большом пальце правой руки.
- Что будем делать? - мрачно поинтересовался Стас.
- Сейчас я подумаю, а после скажу, что будешь делать ты.
- А что будете делать вы?
- Тебя это не касается, - отрезал Иван Иванович, резко поднялся и вышел.
Стас зло посмотрел ему вслед. Ничего, отольются кошке мышкины слезы. И
Стас сжал челюсти, да так, что зубы заскрипели, а больную голову пронзил
очередной раскаленный гвоздь.

Глава 7.

Стас стоял у стены и разглядывал надпись: "Да здравствует Станислав
Паншин - Человек Свободный! Свободу каждому! Бей "контролеров" и жидов!"
Интересно, подумалось Стасу, а евреев-то за что? Так, по привычке? Это как
раз тот самый случай затрепанного лозунга, который никогда не исчерпает
своей актуальности. В любом случае, кого бы и в чем бы не винили, а жиды
будут виноваты всегда. С ними могут конкурировать разве только хохлы и
цыгане. Хотя нет, куда каким-то цыганам до евреев. Евреи вне конкуренции.
Подул ветерочек, Стас поежился.
Интересно, чего он тут ждет? Иван Иванович сказал встать у этой стены и
ждать. Чего ждать? Он так и не смог этого выяснить. "Ты сразу поймешь,
когда и что надо будет делать," - только и сказал Иван Иванович.
Стас застегнул куртку под самое горло, сунул руки в карманы. Еще чуть и
станет по настоящему холодно. Он снова посмотрел на стену. Ну кому мешают
эти евреи? Лучше американцев били, вот уж действительно паразиты. Так нет,
мы добрых американских дяденек примем как высшее благо, а своих поколотим.
Ну не совсем своих, но где теперь найдешь настоящего великоросса? Все мы
немножечко "пролетарии всех стран соединяйтесь". Так к этому и призывали
долгое время, если вспомнить историю. А если представить, что все мы от
Адама и Евы, то и вообще споры о национальностях глупы до невозможности.
Стас повертел головой в поисках неизвестно чего, зябко передернулся.
Интересно, сколько еще стоять?
Он обвел взглядом городской пейзаж и вдруг замер. Внутри похолодело,
захотелось бежать, но ноги вмерзли в асфальт. Стас стоял и смотрел, как
медленно увеличиваясь в размерах, к нему приближается патрульная машина с
маленькой металлической фиговиной на крыше. В таких машинах ездят те, кто
отлавливает незарегистрированных, а такие штуковины на крышах реагируют на
человека без чипа. Радиус действия пятьсот метров, кажется, мелькнуло в
голове. Подтверждая его мысли металлическая побрякушка на крыше машины
взвыла и замигала красным маячком.
От неминуемой гибели Стаса спасло только то, что находился он в
ненавистном мегаполисе, на улицах которого всегда полно народу. Вой сирены
перекрыл хриплый голос усиленный мегафоном:
- Всем стоять! Обнаружен незарегистрированный! Предупреждаю, любого кто
сдвинется с места, считаю преступником и уничтожаю на месте!
Толпа замерла, люди боязливо оглядывались по сторонам. Сирена наконец
смолкла, из машины вывалились четверо в черной форме.
- Повторяю, - сообщил один из них, и голос его, искаженный хриплым
треском мегафона разлетелся над головами прохожих. - Первый кто двинется с
места, подохнет!
С этими словами он достал из кармана маленький приборчик и подошел к
первому попавшемуся человеку, из тех, что стояли рядом со Стасом.

Приборчик ткнулся в грудь замершему человеку, пипскнул. Патрульный
посмотрел на крохотный экран прибора, козырнул прохожему:
- Прошу прощения, вы можете быть свободны.
Прохожий вздохнул с облегчением и поковылял прочь, а патрульный подошел
к следующему и повторил ту же операцию. Стас подавил оцепенение,
безразлично покрутил головой, отмечая, что до угла дома метров пятнадцать.
Пришлепнут, как пить дать. Пока он развернется, пока пробежит... А с
другой стороны здесь полно народу, не будут же они стрелять в невиновных.
Не будут. Хотя, это не охранник из гипермаркета, этим закон не писан,
могут и десяток невиновных уложить, чтобы грохнуть одного виноватого.
Патрульный неспешно, методично обходил застывших людей, тыкал им в
груди приборчиком, смотрел на экран, извинялся и шел дальше. Только что он
извинился в одиннадцатый раз.
Стас еще раз посмотрел на угол дома, на патрульных...
Он разворачивается, они видят это, кричат ему. Он делает пару шагов,
они соображают, что что-то здесь не так, тянутся за оружием. Он делает еще
шагов пять, они выхватывают пистолеты, а тот, что возле машины, хватает
автомат с заднего сидения. Еще три шага, они вскидывают оружие, целятся.
Несколько шагов, выстрелы...
Стас передернулся, стряхнул наваждение.
Лицезреть свой исковерканный труп неприятно даже в воображении.
Патрульный козырнул и отпустил очередного перепуганного на смерть
человека. Ладно, подумал Стас, надо что-то решать. Сколько его шагов
соответствует полутора десяткам метров? А еще надо за угол повернуть.
И что там за углом?
Чего я жду, разозлился Стас, если не сделать что-то сейчас, то проживу
еще минут семь. Если попробовать рвануть отсюда, могу подохнуть и еще
раньше, но есть шанс дожить до пенсии. Что я теряю? Несколько минут, так
они погоды не делают.
- Пи-и-и-ип, - пискнула машинка в руках патрульного. Тот козырнул,
открыл рот, и в этот момент Стас дернулся.
Резко, разворачиваясь уже на бегу. Скачок, вопль в спину. Еще скачок,
еще... Хлопнула дверь машины, щелкнуло, лязгнуло железо. Спасительный угол
был в двух шагах. Стас понял, что не успевает и мысленно попрощался с
немилосердным к нему миром, но что-то внутри продолжало гнать его вперед.
Вместо выстрелов сзади послышался шум, дикие вопли, визг. Люди падали
на землю, патрульные матерились. Стас завернул за угол. Что-то чиркнуло по
спине, вырвало клок куртки. Стас повернул голову - это был всего лишь
осколок кирпича, стесанный со стены опоздавшей пулей.
Будем жить! Стас метнулся в переулок, как раз вовремя: патрульные
выскочили из-за угла, снова взвизгнули пули высекающие искры из стены за
спиной Стаса. А он продолжал бежать, петляя, как заяц, запутывая следы.
Проулки мелькали с неимоверной скоростью, и Стас уже не знал где
находится. Он знал только, что выигрывает расстояние в один дом, но оно
остается неизменным. Преследователи не отставали. Стас пронесся стрелой
через несколько улочек, свернул еще пару раз, потом повернул и, не долго
думая, сиганул в подъезд какого-то дома.
Поднявшись на три лестничных пролета вверх, Стас выглянул в окно.
Патрульных было шестеро: четверо с автоматическими пистолетами, двое с
автоматами на перевес. Они пробежали, выбивая пыль из асфальта, до конца
дома, свернули в проулок. Стас несколько минут смотрел в окно, потом
бесшумно скользнул по лестнице, вынырнул из подъезда.
- Вот он! Я его вижу! Стреляю на поражение! - Стас увидел выскочившего
из-за угла патрульного с автоматом и тут же бросился обратно в подъезд.
- Стрелять по ногам и только в крайнем случае, - услышал Стас властный
голос поднимаясь по лестнице. - Брать живым!
Не плохо. Живым это уже что-то, ухмыльнулся Стас перескакивая через три
ступени. Нет, попадаться к ним в руки не стоит, но раз он должен остаться
живым, значит у них появились некоторые ограничения, а для него это плюс.
Внизу хлопнула дверь в подъезд. Стас замер, прислонился к стене и
вслушался в топот.
Их было трое. А остальные? Видимо по соседним подъездам сидят, на тот
случай, если он полезет через крышу.
Хорошо, найдемся. Стас оскалился и, скользнув на этаж, распластался по
стене за трубой мусоропровода. Топот разделился: один вошел в лифт и
поехал наверх, другой остался внизу, а третий, грузно бухая сапогами,
поднимался по лестнице, заглядывая на каждый этаж. Он так торопился, этот
третий, что Стасу стало смешно. В этом подъезде и при таком раскладе он
хозяин положения, а этот несчастный патрульный явно торопится в могилу.
Дверь приоткрылась. Стас видел только черное плечо и ствол автомата,
видел несколько секунд. Потом все исчезло, хлопнула дверь, патрульный с
автоматом побежал вверх по лестнице. Стас с быстротой и грацией пантеры
метнулся к двери, неслышно распахнул ее и, прежде чем она вновь долбанула
по косяку, пролетел десяток ступеней и свернул шею ничего не
подозревающему патрульному. Все произошло мгновенно, молниеносно. Дверь
грохнула и одновременно с ней бухнулся на пол труп с неестественно
вывернутой шеей.

Один есть. Осталось пять. В первую голову надо позаботится о тех, что
находятся в этом подъезде. Верхний или нижний? Конечно верхний, он уже
видать доехал. Стас поднял со ступенек выпавший из мертвых пальцев автомат
и неслышно запрыгал наверх. Дабы у невидимых ему противников не возникло
никаких подозрений, на каждом этаже он пару раз с интервалом в несколько
секунд громко бухал дверью. Через десять-одиннадцать этажей такое же
буханье донеслось до Стаса сверху - патрульный не выдержал и побежал вниз,
проверяя каждый этаж. Стас распахнул дверь на этаж, но не грохнул ей как
раньше, а юркнул под нее, подпер плечом и вскинул автомат.
Они разделились. Оставаться одному было боязно, а с другой стороны чего
бояться? Их шестеро против одного запуганного и безоружного, да еще и
подмогу вызвали.
Лифт доехал до последнего этажа, выпустив наверху его напарника, шаги
второго отдалились и почти стихли, только двери бухали что есть мочи.
Он напряг слух. Очень далекие хлопки прервались, что-то треснуло, и он
не сразу понял, что это была автоматная очередь. Затем треск повторился
еще два-три раза, потом все стихло. Какое-то время ничего не происходило.
Он напрягся и вздохнул с облегчением, когда по лестнице жизнерадостно
зашлепали быстро приближающиеся шаги.
Когда топот раздался почти уже над ухом, он широко улыбнулся, шагнул к
лестнице и весело спросил:
- Ну что, замочили фраера?
- Угу, - отозвался знакомый-незнакомый голос. - Даже трех.
Он не успел удивиться. Мир с треском разорвался, вспыхнув ярким светом
в глазах и острой болью в теле. А следом навалилась гулкая мягкая
непроницаемая тьма.
Стас склонился над трупом, быстро обшарил карманы, но не нашел ничего
интересного. Стас распрямился и замер на мгновение. Все, их было трое в
этом подъезде, и все они лежат изрешеченные пулями, тупо уставясь в
пустоту стеклянными глазами. Можно идти, бежать. Нет, подумалось ему,
хватит, теперь он охотник и как охотник он не оставит у себя за спиной ни
одного хищника. Стас, нажал кнопку торчащую черным прямоугольником из
стены, лифт загудел где-то наверху и поехал. Через две минуты Стас был уже
на крыше. Еще через несколько секунд в соседнем подъезде.
Стас осторожно спустился с чердака по лестнице, оказался на площадке
последнего этажа. Зверь был одним пролетом ниже, он говорил с кем-то тихим
хрипловатым голосом. Стас прислушался.
- Да... Да. Все ясно... Все как вы сказали. В том подъезде трое, все
остальные подъезды... Нет, я думаю подкрепление не понадобится. Ему некуда
бежать. Он безоружен и все выходы перекрыты... Понятно, брать живым... Да,
слушаюсь.
Стас аккуратно перегнулся через перила и посмотрел вниз. Патрульный
стоял к нему спиной и разговаривал с кем-то, кто был очень далеко отсюда.
- Разрешите вопрос?.. Когда прибудет подкрепление? - спросил патрульный
в рацию.
Это было последнее, что он сделал в своей жизни. Стас с ловкостью
обезьяны перелетел через перила, напрыгнул на патрульного сзади и с тихим
хрустом свернул ему шею.
Тело опустилось на бетонные ступени, рация перекочевала в ладонь Стасу.
Он прильнул ухом к динамику.
- Они уже выехали. Две машины по десять человек. Будут на месте через
пять минут.
Стас замер, как громом пораженный.
Присутствие двадцати вооруженных человек, которые хотят его поймать не
так напугало его, как голос из рации - до боли знакомый голос Ивана
Ивановича.

Глава 8.

Стас стоял с пол минуты, потом со всей дури швырнул говорящий приборчик
о стену. Грохнуло, посыпая лестницу осколками, голос Ивана Ивановича смолк.
- Какого черта! - крикнул Стас во весь голос. Он был зол, напуган, он
не понимал. Что было дальше, он помнил смутно. Стас двигался на рефлексах:
бегал, прыгал, прятался, ломал кости, стрелял, считал трупы. Сначала
избавился от двоих оставшихся.
Когда крошил из автомата второго, внизу на улице заскрипели тормоза и
послышался топот десятков ног и вопли луженой глотки привыкшей выкрикивать
команды, перекрывая любой шум.
Стас притаился и прыгнул. Вот их было двадцать, а вот уже и
девятнадцать. Восемнадцать, семнадцать, шестнадцать... Восемь, семь...
Последнего - совсем еще мальчишку - он не стал убивать, просто грохнул
прикладом по голове, взвалил на плечо и побежал на улицу. У подъезда
стояли две патрульные машины, Стас прыгнул в одну из них, кинул
бесчувственное тело на заднее сиденье, и поехал. Куда?
Куда ехать? Что происходит? Что теперь делать? Выжить! Как? Переждать!
Стас покатался по городу, поглядывая не едет ли за ним кто. Но за ним
никто не гнался. Стас свернул в проулок, в другой, третий - никого. Тогда
он свернул во дворик, остановил машину и заглушил мотор. До темноты он
просидел в машине, когда начало смеркаться Стас тихонько поехал к особняку
Ивана Ивановича. Машину он бросил далеко от особняка, собрал в охапку
безжизненного парня с заднего сиденья, взвалил тело на плечо и пошел.

Оружие он оставил в машине. Жалко было расставаться с трофеем, но
таскать с собой кучу пистолетов и автоматов не удобно и глупо.
Подумав Стас все же сунул в карман один пистолет, еще из двух вынул
обоймы и сложил их в другой карман. Подойдя к воротам он еще раз огляделся
по сторонам, но никого не увидев настучал код и вошел во владения своего
покровителя.
Иван Иванович был один. Он сидел в кресле мрачным монументом, будто
статуя напряженности и сосредоточенности. Стас неслышно вошел, громко
хлопнул дверью, "статуя" вздрогнула, чуть шевельнулась и замерла с
раскрытым ртом.
Стас усмехнулся, небрежно швырнул тело патрульного на пол. Иван
Иванович молча шлепал губами не в силах что-либо сказать, но в глазах его
закипала злоба.
- Ты зачем его сюда притащил! - вскрикнул Иван Иванович, он готов был
рвать и метать. - Я спрашиваю какого черта?!
- Не орите, - спокойно сказал Стас, он вдруг почувствовал себя
увереннее, и произошло это только потому, что Иван Иванович заметно
нервничал. - Это я желаю вас спросить, какого... Почему на меня устроили
охоту? Почему я вынужден бегать, а вы, ВЫ подсказываете этим охотникам,
где меня искать.
- Почему? - Иван Иванович сделал над собой громадное усилие, но ярость
все еще полыхала в его глазах. - Да очень просто, я должен быть вне
подозрений. Поэтому я и устроил это маленькое представление, так, для
отвода глаз. Теперь все будут знать, что я как никто борюсь с заразой,
ха-ха! - он хрипло, натянуто рассмеялся.
- Представление? Для отвода глаз? Да меня там...
Стас не успел закончить, парень на полу замычал и зашевелился.
- Ну вот сейчас мы все и выясним, - зло ухмыльнулся Стас. Он пнул тело
ногой, парень скрючился.
- Эй ты, прочухался? Хорошо, вот и расскажи мне теперь кто тебя послал
меня ловить и что тебе было велено.
Парень молча харкнул Стасу под ноги и тут же получил ногой в зубы.
- Ах, мать твою, - выругался Стас. - ботинок об тебя поцарапал новый!
Говорить будешь?
Парень молчал, только сплевывал раскрошенные зубы и не
останавливающуюся кровь.
- Говорить ты все равно будешь, - миролюбиво улыбаясь сообщил Стас. - А
нет, так и без твоих побрехиваний обойдусь. Свобода восторжествует!
- Швобода? - парень разлепил распухшие кровоточащие губы. - Какая
швобода? Вы за швоей прешловутой швободой ни черта не видите.
- А что, что-то можно увидеть? - заинтересовался Стас.
- Ты шопливый макшималист! Ты окрештил шиштему контроля шамой штрашной
вешшью на швете и даже не подумал вглядетьша в ее нашначение. Практичешкое
назначение - штраховка обшештва.
- Ах вот как? - Стас наклонился, схватил парня за волосы и повернул
лицом к себе. - "Пресловутая свобода"?
Свобода не может быть пресловутой. Свобода это нормально, человек
должен быть свободен, а то, что предлагаете вы... Страховка говоришь?
И кого она страхует?
- Ваш, людей, обшештво.
- Хрен тебе лысый! Ваша система страхует только вас. Она очень
оригинально заковывает людей в кандалы несвободы и заставляет их думать,
что все так и должно быть. Она не дает родиться вольнодумцам, она
превращает людей в стадо баранов, а тех, кто пожелал остаться людьми
сжирает. Вот так-то. А теперь, ты будешь отвечать на мои вопросы.
- Не буду.
- Будешь! - Стас со всего маху ткнул парня носом в пол. - Будешь!
Будешь! Будешь!!!
В глазах потемнело. Ярость перелилась через край и он принялся лупить
парня головой об пол. Когда Стас пришел в себя, парень был уже мертв. Стас
брезгливо вытер руку об его рубаху, поднялся. В комнату вошел пропавший
было Иван Иванович, посмотрел на Стаса, на труп, снова на Стаса.
- Паркет испортил, - сердито прокомментировал он. - Мог бы и без грязи
обойтись, зверюга. Вот иди его теперь и закапывай.
- Где?
- В ...! В саду. Где еще? Лопата в хозблоке справа от входа. И зачем
надо было так? Он же не виноват, просто голову ему дерьмом понабили.
- Зато теперь все это дерьмо на паркете, - хищно усмехнулся Стас. - Так
может вы соблаговолите объясниться?
- Может ты соблаговолишь прибрать за собой?
- Ну-ну, - Стас снова показал зубы в злой ухмылке. - Когда я вернусь мы
закончим.
Он брезгливо поеживаясь поднял с пола тело с размозженной головой, и в
который раз водрузив его на плечо вышел из комнаты. За хозблоком он
расковырял ямку, швырнул туда бывшего блюстителя закона и засыпал землей.

Аккуратно снятый слой дерна лег на прежнее место. Стас полюбовался своей
работай, поставил на место лопату и поковылял в дом. Только теперь он
почувствовал насколько устал. Когда Стас переступил через порог особняка,
сил на выяснение отношений уже не было. Он поднялся к себе наверх,
завалился на кровать не раздеваясь и уже через минуту спал без задних ног.
А наутро его разбудил Иван Иванович. Стас еле-еле разлепил глаза, а
знакомый голос уже барабанил над ухом:
- Поднимайся, мой мальчик, все идет как нельзя лучше.
- Что? - не понял не проснувшийся еще толком Стас.
- Твои вчерашние фортели возымели такой успех, такой... Вставай, мой
мальчик, это удача. Пора действовать.
Иван Иванович вышел, давая Стасу возможность подняться с кровати. Стас
встал, ничего не соображая, оделся, умылся и спустился вниз. Иван
Иванович, вместо завтрака протянул ему пачку свежих газет. Читай мол. Стас
налил себе чаю, отхлебнул большой глоток, поставил чашку и уткнулся в
газеты. На первых полосах пестрели душераздирающие заголовки и страшные
фотографии. Суть статей со всех первых полос сводилась к одному.
Спецслужбы города чуть не поймали Станислава Паншина, однако тому
удалось бежать, убив по ходу дела шестерых (!) патрульных. В этом месте
Стас только усмехнулся.
Однако это были вечерние газеты. Когда Стас дошел до первых полос
сегодняшних утренних газет, желание смеяться у него резко пропало. А здесь
было следующее. Узнав про Паншинские похождения, несколько тысяч
незарегистрированных вышли на улицы и прошли выкрикивая всякие
непотребности к Красной площади, по дороге их пыталось остановить элитное
подразделение городских спецслужб, но было смято. Дальше больше. К
незарегистрированным протестантам присоединились зарегистрированные, толпа
протестующих увеличилась, двинулась к стенам Кремля. Уже у самых стен Трое
зарегистрированных отделились от толпы. Эти трое выкрикивали какие-то
нелепые лозунги, славили Стаса Паншина Человека Свободного, после чего
прилюдно вскрыли себе вены, выкрикивая, что лучше умереть, чем жить под
контролем какого-то дяди. Один скончался на месте, двое в тяжелом
состоянии доставлены в больницу. Этот эпизод дал время городским властям
собрать силы и выставить заслон. Толпа отступила под автоматным огнем. В
результате всего проишествия было уничтожено двадцать восемь
незарегистрированных, погибло тридцать восемь зарегистрированных граждан,
тринадцать сотрудников спецслужб, сто шестьдесят девять человек доставлены
в больницы с травмами разной степени сложности.
Стас оторопело отшвырнул газету, Иван Иванович заглядывал ему через
плечо.
- Ну, что скажешь?
Стас смолчал, а Иван Иванович продолжил:
- Это тот шаг, то чего не хватало.
Теперь они с нами. С нами, - он уже не говорил, а выкрикивал. Стас
поморщился.
- А вы уверены, что пришло время брать быка за рога?
- А ты не уверен? А кто еще вчера ныл, что устал? Кто хотел все
закончить? Садись за компьютер, мой мальчик.
Садись и ищи, базы данных. Я попытаюсь выяснить сколько их, и устрою
еще несколько вспышек "народного гнева". Или я ничего не понимаю и мне
давно пора на покой.
Воодушевленный Иван Иванович ушел через пол часа. Стас остался в
одиночестве. Он неторопливо сел за компьютер и начал поиск. Кнопки
зашелестели послушно под умелыми пальцами. Пять лет не прошли для Стаса
даром, он знал компьютер как свои пять пальцев. Он знал невообразимо
больше компьютерщиков, которые работали на государство. Он был лучшим,
лучшим только потому, что для профи работающих на государство компьютер -
это работа, а он подходил к этому ящику, как художник, как человек
творческий. И он творил, он импровизировал, он шел по заранее
разработанной стратегии, но не боялся отойти в сторону от намеченного. И
он побеждал. Для него не было преград, для него не существовало дверей с
хитроумными кодовыми замками. Все замки рушились перед ним. Он
путешествовал по чужим компам, как по особняку Ивана Ивановича.
Кто ищет, тот всегда найдет. К вечеру он нащупал основную базу, три
дополнительных (страховочных) и восемь резервных. Когда резь в глазах
стала невыносимой, пальцы онемели, а голова раскалывалась от потоков
мелькающей целый день по экрану информации, он собрался выключить
компьютер, но тут его осенила мысль. Стас пронесся через все преграды, не
навязчиво влез в основную базу и запросил информацию по Ивану Ивановичу.
Знание - сила, подумал Стас пока компьютер грузил и догружал
драгоценные байты. Ангелов в природе не существует, тем более среди людей,
значит и у этого старого паразита найдется что-то... Да нет, не что-то, а
целая куча этих чтот. А тогда, зная все его прегрешения, Стас сможет стать
хозяином положения. Неплохо для начала.
Стас ловко цапнул мышку и повел курсорчик по таблицам и текстам.

Родился, учился, женился, развелся... Ничего интересного. Надо смотреть
выше, последние годы.
Стас дернул мышку, курсорчик послушно рванулся, по экрану понеслись
тысячи строчек, сливаясь в одно неразборчивое целое. Что-то мелькнуло.
Стас резко остановил курсор. Показалось? Стас внимательно вглядываясь в
каждое слово повел курсор обратно.
Нет, ничего нет. Видимо все-таки показалось. Рука вздрогнула и застыла.
Сама, без его помощи. Вот оно!
Стас прочел, перечитал еще раз и еще. Этого не могло быть, просто не
могло быть и все, но это было. Стас перечитывал раз за разом и холодный
пот выступил на висках, смочил, слепил волосы, струйками ринулся вниз.
Стас сидел несколько минут в оцепенении. Он мог ожидать чего угодно, но
только не этого. Потом Стас выключил компьютер и завалился на диван.
Невразумительные угрозы стали складываться в четкий, лаконичный, холодный
план, трезвый, как закодировавшийся алкоголик.
Теперь Стас знал, что ему делать. Вместе с знанием пришла уверенность,
и Стас позволил себе расслабится.

Глава 9.

Иван Иванович пришел уставший, но вполне довольный. Стас встретил его
приблизительно в том же расположении духа.
- Я нашел двенадцать, - сообщил Стас. - Думаю есть и еще.
- Правильно думаешь, - согласился Иван Иванович. - Есть основная база...
- Нашел, - вставил Стас.
- Есть еще три дополнительных.
- Тоже нашел, - подтвердил Стас. - Они же называются страховочными.
Дальше.
- Дальше есть еще резервные базы, - Иван Иванович замолчал, состроив
хитрую рожу.
- Сколько, - поторопил Стас.
- Двадцать одна!
- Я нашел восемь, значит осталось еще тринадцать, - прикинул Стас. -
Хорошо. Насколько верна информация?
- Информация от человека с самого верху спецслужб, - гордо заявил Иван
Иванович. - Эти знают все и даже больше.
- А надежность? Этот, который все знает не...
- Этот ничего больше не сделает и не скажет. Никому и никогда, -
самодовольно улыбнулся Иван Иванович. - Разве что Господу Богу, или
Сатане. Но я не очень верю в загробную жизнь. Да что ты на меня так
смотришь, мой мальчик? Я всегда подчищаю за собой. Все стерильно чисто. и
если его и хватятся, то это произойдет дня через три, а за это время...
Так вот за это время мы должны... Ты должен...
- Понятно, - прервал Стас. - Я пошел.
И он пошел. Что происходило в эти три дня? Стас не смог бы
воспроизвести хронологию. Все смешалось в бесконечный поток проблем,
работы и дерганья. Он сидел за компьютером до тех пор, пока глаза не
превращались в две узеньких красных щелочки, а в голове пропадали все
мысли. Тогда он засыпал на час-два, а после вставал и снова садился за
компьютер.
К вечеру второго дня он нашел все двадцать пять баз, настроил
программку, написанную заранее. Теперь осталось только войти в программу
нажать несколько кнопок и...
- Все готово, - пробормотал он заплетающимся языком, зевая спускаясь по
лестнице.
- У меня тоже, - сообщил Иван Иванович.
Он кажется не спал и тех четырех-пяти часов, что выкроил себе для сна
Стас за последние двое суток, но при этом выглядел как огурчик. - Значит
так, сейчас спать, а завтра в шесть утра начало операции. Я выгоняю всех
изгоев с протестами на улицу, ты гробишь базы. Когда они будут в Кремле,
ты должен быть с ними. Помни, ты - идейный вдохновитель.
Стас проснулся рано. Он боялся проспать потому подскочил за час до
будильника, засуетился испугался и только тогда понял, что еще очень рано
и можно спать дальше. Но спать не хотелось. Стас встал, оделся, умылся,
позавтракал. Посмотрел на часы, прошло всего-то двадцать минут. Стас сел
за компьютер, включил, лазал долго по сети в свое удовольствие, но
удовольствия не получил, только убил время. Но когда посмотрел на часы,
увидел, что прошло значительно меньше времени, чем он предполагал.
Наконец поднялся Иван Иванович. Стас позавтракал еще раз за компанию.
Ели молча, разговор не клеился.
Потом Иван Иванович поднялся, сказал с излишним пафосом в голосе:
- Сегодня будет трудный день, долгий...
Но мы победим! Я верю в тебя, мой мальчик.
Через пять минут он садился в машину, Стас стоял на крыльце и с
волнением смотрел на акулоподобный автомобиль. Иван Иванович квакнул
клаксоном, Стас подошел к машине.

Иван Иванович быстро опустил ветровое стекло, бросил торопливо:
- Я жду тебя в полдень у Кремля. Вторая машина в гараже, возьмешь и...
- Мы это оговаривали уже сто раз, - огрызнулся Стас.
- Да, да конечно... Ну, до встречи, мой мальчик.
Стас только и успел, что отпрыгнуть в сторону. Машина с диким визгом
сорвалась с места, пронеслась через парк, чуть притормозила у ворот и
скрылась где-то за поворотом улицы.
Стас посмотрел на часы, тяжело вздохнул и пошел в дом.
Около компьютера он сидел минут пять, все не решаясь начать свою
работу. Разминал пальцы, хрустел костяшками, театрально вскидывал руки над
клавишами, как пианист, но тут же опускал и снова начинал мяться. Но время
шло и пришлось себя пересилить. Он затарабанил по клавишам, легко минуя
пароли и запреты, влезая в чужие компьютеры. Всего пятнадцать минут и все
готово, осталось только нажать пару кнопок и запустить программу. Стас
тренькнул пару раз по клавишам и замер. Прошло всего несколько мгновений,
но эти мгновения были дольше, чем вся его предыдущая жизнь. Время умерло,
осталось только трехмерное пространство, которое застыло, как влипшая в
янтарь муха. Стас ждал, ждал, ждал... И ничего не происходило, только
тяжелое застывшее сердце ударилось пару раз.
Все произошло молниеносно. База обрушилась, как заминированный дом
после нажатия заветной кнопки.
Время понеслось, наверстывая упущенное, обгоняя само себя. Сердце
колошматило по ребрам, часто-часто, вбивая резкими толчками кровь в
застывшие органы. А база рушилась, как постройка из детских кубиков,
которую кто-то безжалостно поддал ногой.
Стас освобожденно рассмеялся, с облегчением откинулся на спинку кресла,
наслаждаясь созерцанием великого краха опостылевшей системы. Так просто.
Трах-бабах и нет ее.
Ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!
Стас не без удовольствия наблюдал недоумение, испуг, попытки заменить
рушащуюся базу дополнительными.
Стас представил себе, как трезвонят друг другу, как бегают по коридорам
правительственных зданий в непонимании те, которые сейчас теряют контроль.
Теряют навсегда, а вместе с ним и власть. И Стас расхохотался, но уже не
мысленно, а в голос. Во весь голос, хрипло, устало, но радостно и
облегченно.
Он уже собирался выключить компьютер, когда последние мегабайты
последней резервной базы прекращали свое существование, как вдруг...
Желание смеяться пропало напрочь. Кто-то откуда-то качал информацию,
восстанавливал основную базу. Нет, этого не может быть, ведь их было
двадцать пять и все уничтожены. Стас запаниковал, засуетился упуская
драгоценные секунды, а ведь сейчас каждая секунда драгоценна.
- Значит их было по крайней мере двадцать шесть, - одернуло Стаса
что-то внутри него. И сразу пришло спокойствие. Не надо суетиться, надо
работать, еще есть время все исправить, потому что если не исправить все,
то это конец. Конец ему, Ивану Ивановичу, их общей затее, его мести. НЕТ!
Он должен отомстить.
Обязан!
Стас собрался и ушел с головой в компьютер. Он работал на износ, но,
когда через пол часа отвалился от экрана, проклятая двадцать шестая база
рассыпалась, словно карточный домик. И ВСЕ!!! Никаких изменений, никакого
восстановления информации. СОВСЕМ ВСЕ!
Стас посмотрел на часы. Он уже опаздывал к назначенному времени, но
подняться и идти в гараж было выше его сил. Он долго валялся в кресле,
потом пересилил себя, распрямился, размял уставшие плечи и шею, встал и
пошел в гараж.
Дальше все слилось в один сплошной кавардак. Кремль. Иван Иванович.
Незарегистрированные фанатики.
Зарегистрированные, выкрикивающие его имя. Он на броневике. Почему на
бронетранспортере? Откуда взялся этот бронетранс... А потом стрельба,
вопли боли, толпы, топчущие друг друга, давящие... Крики... Трупы, много
трупов... Кровь, реки крови... Столбы, висящие на них бывшие хозяева этой
страны. Его страны. Он теперь хозяин. Он. Потом были дружные вопли
победителей, даже фейерверк... Откуда? Но был ведь. И тяжесть, бесконечная
тяжесть на плечи, будто он атлант, что держит хрустальный купол неба. А
ведь он только человек.
Нет, он больше не человек. Он хозяин. Да и был ли он когда-нибудь
человеком? Изгоем, добычей, охотником, повстанцем, кумиром, негодяем и
черт знает кем еще. А человеком?
Ладно, хватит строить из себя великомученика. Он хозяин!
Господи, как тяжело, зачем все это?
Плевать! Стас расправил плечи и вдохнул пропахшего потом, кровью и
обманом воздух. Нет, не только грязь, пахнет и еще чем-то... Чем-то
светлым!
А в общем плевать на все. Он хозяин!

Глава 10.

Стас лежал на кровати и смотрел в потолок, но перед его взором стояла
вовсе не люстра и зудящие, кружащиеся вокруг нее мухи. Стас видел пулю,
пуля летела медленно и казалось не долетит, плюхнется на землю, зароется в
пыли двора, но она долетела и ударила. Не в него. Привычно навалилось,
подавило, прижало к земле. Потом он увидел лица, внутри забился вскрик,
ярость, желание отомстить. Лица завертелись, замелькали в бешеном
хороводе, слились в одно приятное, немолодое, улыбающееся.
Знакомое.
Лицо затуманилось, утонуло в недрах экрана монитора, поверх него
побежали строчки. Закорючки букв орали неутешительную правду, вопили во
всю глотку. Стас представил сцену:
он и тот, другой, виноватый. Он поднимает пистолет, целится, тот молит
о пощаде. Стас нажимает на курок - осечка, еще раз - снова осечка. Стас
вздрогнул, видение растворилось среди мух неутомимо наматывающих круги
вокруг люстры.
Вот пожалуй и все. Теперь дело за малым, но это малое - малое для
государства, а для него это самое важное.
Дело всей жизни, только ради этого он и ехал сюда, только ради этого
лазал по супермаркетам, воровал, убивал, выживал, когда казалось уже все,
не выживет. Но выживал и снова рвался вперед не ради власти, но ради
мести. Теперь у него есть все для того что бы отомстить и при этом
остаться в живых, и начать новую жизнь с пользой для окружающих.
Да, у него есть все. Он победил систему и дал людям красивую идею.
Только бы эту идею не обгадили, не замарали. Так ведь всегда бывает, когда
самый обычный человек не может мириться с несправедливостью, он начинает
творить. В его грязной приземленной душе зарождается светлая, чистая,
великая идея.
Она вынашивается в утробе своей "матери", вынашивается не один день и
даже не месяц, вынашивается, чтобы в один прекрасный момент расправить
белоснежные крылья и... И вот она летит, сначала робко, неумело, потом
взлетает все выше и выше и вот уже собравшиеся внизу люди тычут в нее
пальцем, шепчут ее имя, умирают за нее, сражаясь с несправедливостью.
Конечно найдутся и такие, которые будут швырять в нее палки и камни, да
только куда им. Высоко летит идея камнем ее не сшибешь. Ее сшибут другие,
доброжелатели, которые вспомнят про того обычного человека, который ее
породил. Доброжелатели, конечно из лучших побуждений, прилепят к идее того
грязного и невзрачного, станут обмазывать эту идею грязью, в полной
уверенности что делают благо. И вот идея уже не та белая высоко парящая
птица, она опускается ниже, ниже и застывает где-то посередине. Она еще
летит, но теперь в нее можно зашвырнуть палкой, камнем и докинуть, и если
не сшибить, то ударить и вполне заслуженно.
Это было бы приятно, подумал Стас, если бы его имя не забыли,
боготворили, связали с идеей, но тогда идея погибнет, или помельчает,
снизится. Нет, лучше помереть безвестным, чем обмарать такое чистое,
светлое, которое придумывает не грязный человек, а чистая душа
человеческая.
Стас вдруг подскочил, боясь потерять мысль, подбежал к столу, схватил
клочок бумаги и ручку, быстро зачирикал, оставляя черные закорючки на
белом листе:
"Мы боролись за идею, Верили в нее мы свято, Мы хотели побыстрее Рай
построить вам, ребята."
Стас задумался, дописал:
"Чтобы каждый жил спокойно, Чтоб другим жить не мешал, Чтобы жизнь была
достойной"
А что дальше? нужно коротко и хлестко, а слов нет. Стас остервенело
зачиркал последние три строчки, начал заново:
"Чтоб в людей мы превратились, Извиняюсь, из блядей"
Нет, не то! Совсем не то! Он снова и снова терзал листок, впивался
зубами в обгрызанную ручку. Он то писал, то зачеркивал, то сидел и тупо
смотрел на лист, стараясь подобрать слова, но стихи оказались не его
стихией, быть может потому, что он был тем самым обычным грязным
человеком, а для того, что бы писать стихи, нужно быть чище? Стас отбросил
листок, на котором осталось лишь несколько строчек. И расстроенно всадил
ручку в стол.
В дверь постучали и через мгновение в комнату вошел Иван Иванович с
бутылкой в одной руке и штопором и двумя бокалами - в другой:
- Что ты делаешь?
- Стихи пишу, - буркнул Стас.
- Какие стихи? - любезно поинтересовался Иван Иванович.
- Эпитафию, - зло усмехнулся Стас.
- Шутишь? Ну-ну. Давай-ка лучше выпьем, мой мальчик. Выпьем за нашу
победу, - Иван Иванович с чавкающим щелчком вытянул пробку из бутылки,
разлил вино в два бокала.

- За нашу победу! - повторил он протягивая бокал.
- За мою победу, - сухо поправил Стас.
- Да ла-адно, - протянул Иван Иванович, смакуя золотистое вино. - За
нашу. Формально победил ты, но мы-то знаем, кто стоит за твоей победой.
- Кто?
- Не знаешь? Если бы не я, тебе бы и теперь гнить в какой-нибудь
подворотне, а то и вообще помер бы давно.
- Если бы не вы, я бы и сам перевернул здесь все. У меня была цель и...
- Да ничего у тебя не было, - разозлился Иван Иванович. - Цель у него
была! Ха-ха! А кто преподнес тебе эту цель на блюдечке? Я. Изначально все
это затеял я. Я разработал этот грандиозный план, я начал его
реализовывать. Знаешь когда? Да тебя тогда еще и на свете-то не было. Я
вычислил местонахождение твоего папаши, я запустил машину, которая потом с
радостью и совершенно самостоятельно принялась уничтожать не прошедших
регистрацию. Я навел силовиков на ту лесную деревеньку, в которой ты
родился. Я сохранил тебе жизнь и я отомстил тем, кто убил твоих родителей.
Это не пустые слова: из тех барбосов, что сравняли с землей твою
деревушку, ни одного не осталось в живых. А как ты думаешь, кто уберегал
тебя от больших бед, когда ты пробирался в столицу? И здесь я возвел тебя
до таких высот, что... Ты что?
- Ничего, - спокойно ответил Стас. От него повеяло нечеловеческой
угрозой. - Просто смотрю. Запоминаю.
- Чего?
- Вас. Мы с вами больше не встретимся, я так думаю. У меня была цель,
когда я пробирался в Москву через всю страну, не знающую ко мне жалости.
Эта цель не имела ничего общего с тем, что навязали мне вы. И хотя я и не
жалею, что ввязался в эту авантюру, ведь я многого добился, но цель моя
никуда не ушла, она осталась со мной, и теперь я как никогда близок к ней.
Стас достал из кармана пистолет, вытащил из другого маленькие,
безобидные на вид, пульки и принялся заряжать обойму.
- Ты что это? - почти безразлично поинтересовался Иван Иванович, но
голос его все же дрогнул.
- Ничего, просто сейчас убью тебя и все.
Человек виновный в смерти моих родителей, моей деревни, не должен жить,
- он вставил обойму в пистолет, повернул предохранитель.
- Ты что? - Иван Иванович побледнел. - Ты что, поверил? Да я же шутил,
ха-ха. Видишь, я смеюсь, это шутка. Я тут не причем, я просто цену себе
набивал.
- Ага, врите-врите. То, что вы говорили, не имело для меня никакого
значения. Я и без вас все знал.
- Что значит "все"? Это же шутка!
- Да ладно, ваш компьютер рассказал мне тоже самое, да еще и много чего
сверху надбавил. Это тоже была шутка?
Хорошо бы, да вот только компьютеры шутить не умеют.
Стас поднял пистолет, Иван Иванович тупо смотрел в черный зрачок дула.
- Ты откуда пистолет взял? Они же все регистрируются.
- А мне-то что до этой регистрации, я человек свободный.
- Ты свободный? Я тебя "создал", я...
- Я родился свободным, подарил свободу другим. А теперь, - Стас
усмехнулся. - Впрочем хватит разговоров.
- Ты не сможешь меня убить.
- Я жалею, что не смогу сделать это тысячу раз, - Стас сделал шаг
назад. - Так кто победил?
Иван Иванович не успел ответить. Тихо хлопнуло, Иван Иванович схватился
за красное пятно расплывающееся по животу, захрипел и повалился на пол.
Стас подошел к распростертому на полу телу, выстрелил еще пару раз. Тело
дернулось и затихло, с громким стуком бухнулся об пол пистолет. Стас
ровными тихими шагами обошел стол, поднял бокал:
- За мою победу! - провозгласил Стас и выпил вино одним глотком.
Он отомстил, но на душе почему-то не полегчало. Остался какой-то
неприятный осадок. Стас тяжело вздохнул, поставил бокал на стол и вышел в
коридор. Ладно, не так уж и важно.
Важно другое, важно то, что он отомстил, что убийца понес наказание.
А теперь надо браться за дела, ведь за ним вся страна. Огромная страна,
свободная страна. Неконтролируемая страна. И хотя он отец народа, и его
носят на руках, но какую ношу он взвалил на себя, да еще и сам же ее
утяжелил. Все же в системе контроля были свои плюсы.
Стоп, одернул себя Стас, плюсы для правителя, но не для людей. Да и
вообще плюсы весьма сомнительные, если представить к чему это все может
привести.
Стас шагнул из мрака дома на залитую солнцем дорожку. Природа
радовалась за него, играя солнечными лучами в изумрудной листве. Дорожка
от особняка до ворот казалась чистой и светлой. Вперед и с песней! В
светлое будущее, сказал себе Стас и бодро зашагал вперед.

Эпилог.

Пуля летела невообразимо медленно. Казалось, что она не долетит до цели
и плюхнется прямо к его ногам. Но он знал, что долетит и знал, что
попадет... не в него.
Он жаждал, чтобы пуля ворвалась в его тело, искорежила и отправила его
метущуюся душу в заоблачную даль, где давно заждались отец, мама.
Где друзья детства, где...
Что-то тяжелое навалилось сверху, придавило к земле, вздрогнуло и
обмякло. Он видел, как умер отец. Он видел, кто пустил пулю. Немолодой
мужчина в дорогом костюме стоял рядом и улыбался. Стас снова оказался на
ногах, в руке его был пистолет, он выстрелил. Пуля ударилась в живот
человека, но улыбка не сошла с его гладко выбритого лица. Стас выстрелил
еще и еще, но пули отлетали и попадали в ни в чем не повинных людей. Стас
выстрелил еще раз, пуля отскочила, а тот, кого он ненавидел засмеялся
громко и безжалостно. Стас хотел закричать, но не смог, захлебнулся криком
и...
Проснулся. Над ухом разрывался лежащий на тумбочке мобильник. Стас
поднес к уху трубку, нажал кнопку:
- Алло.
- Господин президент, у нас неприятности, - затараторила трубка. -
Возникла проблема, непредвиденно...
- Я буду через десять минут.
Стас отрубил телефон и принялся судорожно натягивать костюм. Вот опять
проблемы, а ведь все казалось так просто. Ну ничего, настанет, настанет
светлое будущее. Но светлое будущее не торопилось приходить не смотря на
все его старания.
Москва, 2000 год.
Алексей Гравицкий (Нечто)
Вещи.
Я заметил, что за мной шпионят вещи,
Смотрят так многозначительно и веще,
Будто молча обещают Страшный Суд...
Леонид Филатов.
1.
- Тащи, проходит.
- Да тащу я, тащу!
- Мать твою, кто ж так тащит? Ты чо, не завтракал? Ты...
Дальше грузчик выдал такую тираду хорошим грузчицким матком, что если
б она здесь была приведена покраснела бы бумага. Грузчиков сейчас было
двое. То есть вобще-то их было четверо, но двое уже куда-то исчезли.
Выглядело это очень невинно:
- Валентин Николаевич, я в ларек за сигаретами сбегаю?
И еще через пятнадцать минут:
- Валентин Николаевич, я сбегаю Митьку потороплю?
Теперь их не было, причем не было вот уже полчаса. Грузчиков осталось
двое. Один, за сорок, постоянно матерился, другой, лет двадцати, всю эту
матерщину выслушивал. Валентину надоело наблюдать, как эти двое выгружают
его мебель, особенно ему надоело звуковое оформление, под которое
проходила разгрузка. Он оторвался от стены, на которую до того оперался,
прошел мимо машины, забежал в подъезд. Лифт гудел, как зверь, но поднимал
вверх довольно медленно. На то, чтобы с первого этажа подняться на
семнадцатый, у Валентина ушло около минуты. Двери распахнулись и он вышел
на родной теперь этаж. Двери в межквартирный холл и в квартиру были
распахнуты. Валентин прошел в квартиру, закричал с порога:
- Лена! Ленусик, ты тут?
Жена высунулась из кухни почти сразу:
- А, Валечка, иди сюда. Познакомься, это наши новые соседи.
Валентин прошел на кухню и обнаружил там огромного мужика с красной
рожей и необъятную бабищу в цветастом халате.
- Здравствуйте, - поздоровался Валентин.
- Здорово! - забасил мужик, обхватывая его ладонь своей огромной
потной ручищей. - Меня Борей звать.
- Валентин, очень приятно. Будем знакомы.
- Так за это дело надо... У?
- Чего? - не понял Валентин.
- Ну обмыть надо.
- А-а, так а мы еще только разгружаемся и...
- Так я же не сейчас предлагаю, что я не культурный с утра пить?

Вечерком отметим.
- Хорошо, а сейчас я пойду, а то там грузчики без меня...
- Правильно, - забасил мужик. - беги. Грузчики это такое дело, тут
без присмотра никак!
Валентин пожал лапу мужику, сказал "до свидания" его жене, подмигну
Лене и побежал вниз. Пришел он, как нельзя кстати. Грузчиков по-прежнему
было двое и занимались они не своими прямыми обязанностями, а диспутом.
Диспут на тему: куда пройти старушке, которая попросила их не материться
на весь двор. Старушка уже побледнела и была готова хлопнуться в обморок.
Вечером они сидели в новой квартире за импровизированным столом.
Кругом был бедлам, валялись еще не распакованные коробки, мебель была
расставлена только в первом приближении, но гостей это кажется не смущало.
- Ты б хоть показал свои владения, сосед, - загрохотал после
очередной рюмки Борис. - А то держишь на кухне, даже как-то неприятно.
- А эт-пожалуйста, - выдавил из себя захмелевший Валентин. - Леночка,
может ты, как хозяйка, покажешь?
Лена поднялась, а за ней и остальные выползли из-за стола и пошли
блуждать по квартире. Они осмотрели кухню, коридор, комнату, еще не
приведенные в порядок.
- А вторая комната? - поинтересовался Борис. - квартира ведь
двухкомнатная.
- Понимаешь, тут такое дело, - смутилась Лена. - ну в общем после
коммуналки, мы еще ничем не обзавелись, а мебель из одной комнатушки по
двум комнатам не расставить. Там ничего пока и нет.
- Ну раз такое дело, - добродушно загрохотал Борис. - могу вам
диванчик отдать. Он правда не новый, но на первое время, так сказать.
- Боря, - чуть ли не впервые за вечер подала голос жена Бориса. - Это
для дачи.
- Да ну еще, - отмахнулся Борис. - Дача, дача. Только и слышишь от
тебя, что дача. На даче и так борохла хватает, а тут... Давай, сосед,
пошли мебеля таскать!
Валентин вышел вслед за Борисом в межквартирный холл. И уже минут
через пятнадцать, после осмотра достопримечательностей соседской квартиры,
Валентин вместе с Борисом волок диван. Вернее волок диван Борис, а вместе
с ним и Валентина, который только и умудрялся, что пальцы отдавливать в
дверных проемах.
Потом долго обмывали диван, потом был какой-то провал в памяти, потом
разошлись. Потом Валентин проснулся наутро с головной болью и мерзостным
привкусом во рту. Проснулся он на подаренном диване и диван ему сразу не
понравился. Валентин чувствовал напряженные пружины дивана и какую-то
сердитесь и обиженность. Ну вот, допился, уже диван сердитым и обиженным
кажется. Или не кажется? Валентин хотел встать, но от самого
незначительного движения ему сделалось так дурно, что он без сил растекся
по дивану и застонал. На стон тут же прибежала Лена.
- Живой? - поинтересовалась она.
- Местами, - слабо отозвался Валентин.
- Погоди, - сказала жена со смесью жалости и раздражения в голосе. -
сейчас кефира принесу.
Кефир не оказал того чудодейственного влияния, какое ему приписывают
и Валентин провалялся на диване до обеда. Единственная мысль, которая все
это время не давала ему покоя, была о диване. Диван казался грубым,
сердитым ворчуном, обиженным и потому ощетинившимся на него. Валентин не
заметил, как начал говорить с диваном, просить его стать чуть помягче, но
диван, как нарочно немилосердно всаживал ему в бока свои напряженные
пружины.
Во время обеда Лена поинтересовалась:
- Ну, как спалось?
- Мерзко!
- Пить надо меньше.
- Да при чем тут пить? Диван омерзительный.
- Ну вот, люди нам диван подарили, а ему видишь ли он не нравится.
Дареному коню в рот не заглядывают. Ну скажи ты мне на милость, чем тебе
диван не угодил?!
- Сердитый он, - пробормотал Валентин.
Лена уронила вилку, смотрела на мужа ошарашено, потом во взгляде
появилось беспокойство:
- Валь, может приляжешь, а?
- Спасибо, уже належался. И что ты на меня так смотришь?
- Ну...
- Может ты думаешь, что я уже допился до чертей? Так нет!
- Да ну! - не удержалась Лена. - А чего тогда у тебя с диваном?
- И вовсе не у меня. не веришь - Иди и посмотри.
- И посмотрю!

- И посмотри!
- Ну ладно!
Разъяренная Лена подскочила с табурета и побежала в комнату, Валентин
поплелся за ней. В комнате Лена долго смотрела на диван. Старенький, с
обгрызенными собачьими зубами углами и непонятно-зеленой обивкой.
- Ну и чем он тебе не нравится?
- Не нравится и все! Драный и сердитый, - упрямо повторил Валентин.
Ему почему-то вспомнилось детство. Он с приятелем рылся у этого приятеля в
ящике с игрушками и все время натыкался на мягкую обезьяну. У обезьяны
была вырвана пуговица глаза и из "глазницы" торчал кусок ваты. Маленького
Валю это зрелище приводило в ужас. Вата из драных углов дивана торчала
точно так же.
Лена тяжело вздохнула, взяла иголку с ниткой и принялась за работу. В
результате ее усилий вата, или чем там был набит этот диван, исчезла а на
месте дыр появились косые уродливые шрамы. Диван от этого менее сердитым
не стал, но Валентин побоялся упоминать об этом вслух, а то вдруг и
вправду за сумасшедшего примут.
- Так тебя устроит? - отдуваясь спросила Лена.
- Вполне, - отозвался Валентин, хотя диван ему по-прежнему не
нравился.
- Ну вот и славно. Ты бы помог мне с вещами разобраться, а то
валяешься целый день, а работы непочатый край.
2.
Валентин стоял на кухне у раскрытого окна, смотрел вниз и курил.
Внизу суетились маленькие люди, по периметру крохотного дворика стояли
спичечные коробки машин. На разломанной, за десять лет, детской площадке
бегали совсем уж малюсенькие ребячьи фигурки. Валентин затянулся, пустил в
окно струю дыма. Десять лет здесь живет, а все удивляется, что с высоты
семнадцати этажей мир кажется маленьким, съеживается в десятки раз.
Валентин затянулся в последний раз, затушил окурок и швырнул его в
окно. Бычок уменьшался на глазах до тех пор, пока не превратился в точку
исчезнувшую в гуще кустов. Вот это полет! Как быстро и как долго! Чем бы
еще швырнуть? Валентин подумал, что у человека забравшегося высоко наверх
неминуемо появляется желание плюнуть вниз. Он высунулся из окна, воровато
огляделся и плюнул. Еще один полет. Интересно, хотя занятие достойно
дебилов. Кажется чем-то подобным занимался слуга господина Д'Артаньяна у
Дюма.
- Валя! - голос жены оторвал от маразматического занятия. - Принеси
мне пожалуйста ножницы.
Валентин нехотя закрыл окно и потопал в комнату. В абсолютно пустой
некогда комнате, помимо дивана теперь стояла небольшая стенка, пара кресел
и журнальный столик. На стене, над столиком висела картина. Эта картина
была единственной в комнате вещью, которая не вызывала у Валентина
негативных эмоций. Как это раньше делал диван, так теперь вся комната
пугала Валентина. Он не любил сюда заходить, а если и заходил, спешил
поскорее уйти.
Валентин залез в ящик стенки, начал копаться в его содержимом, но
ножниц не нашел, как не старался.
- Ты ящик перепутал, милый, - заметил женский непоседливый голосок.
- Спасибо, - поблагодарил Валентин и полез в соседний ящик.
- Валя! С кем ты там разговариваешь? И где ножницы?
Валентин замер, потом резко отшатнулся от ящика. Только теперь до
него дошло, что первый раз прозвучал не Ленин голос. Валентин обернулся,
но в комнате никого не было. Показалось, послышалось.
- Ни с кем, - закричал он жене. - сам с собой.
- Значит я никто? - непоседливый женский голосок звучал теперь
обиженно. - Фи, какой ты противный, милый.
Валентин подпрыгнул на месте, обернулся - никого. Повернулся к
стенке, потом снова резко обернулся - снова никого. Черт, совсем нервы
расшатал.
- Дьявол! - пробурчал он себе под нос.
- Не ругайся, милый, - в голосе все больше сквозила обида.
Валентин завертелся на месте, внутри сидел страх, сердце колотилось,
как ненормальное.
- Кто тут? - хрипло прошептал он.
- А кого ты тут видишь кроме меня?
- Я тебя не вижу.
- Да вот же я, прямо перед тобой.
- Где? - Валентину показалось, что он сходит с ума, хотя чувствовал
он себя, как обычно, если не учитывать дикий страх.
- Милый, ты что совсем ничего не видишь? Ну тогда давай на ощупь.
Открытый ящик стенки с силой захлопнулся, хотя Валентин к нему не
притронулся. Более того, захлопнувшись он отдавил Валентину пальцы.

Валентин закричал, на крик прибежала Лена.
- Валя, что случилось?
Валентин беспомощно открывал и закрывал рот, его колотила дрожь, а ко
всему жуткая боль пронзала пальцы. Лена наконец увидела отдавленные
пальцы:
- О господи, Валечка. Как тебя угораздило? Господи. Погоди, сейчас.
Лена умчалась на кухню за аптечкой, а Валентин снова услышал женский
непоседливый голосок:
- Ну что, теперь ты меня видишь?
Валентин поднял глаза. Из стеклянной дверки посудного отделения
стенки на него смотрело милое женское личико. Валентин судорожно
развернулся, но в комнате по-прежнему никого не было. Валентин снова
взглянул на отражение. Личико преобразилось в ехидной улыбке:
- Ну что, милый, чего пялишься? Нравлюсь?
Лена услышала грохот, стремглав бросилась в комнату. Когда она
вбежала в комнату, Валентин валялся на полу без сознания.
3.
В течении недели Валентин под любым предлогом избегал страшной
комнаты. Лене он ничего не говорил, боялся, что примет за сумасшедшего. А
может он действительно сошел с ума? Нет, не может быть. Он стоял у окна и
смотрел на маленький город, это всегда успокаивало его, но не теперь.
Внутри него копошились страхи, что-то глодало и не уходило.
- Валя, я в магазин схожу.
Он оторвался от окна, вышел в коридор. Лена надевала сапоги.
- Погоди, я с тобой, - ему мучительно не хотелось оставаться в
квартире одному.
- Лучше пока пельмени свари. Для того чтобы сварить пельмени обе руки
не нужны. Кроме того, твои пальцы заживают, так что не сочти за труд,
поставь водичку на плиту, а потом засыпь и вылови. Не так уж и трудно.
- Хорошо.
- Не грусти, я скоро вернусь.
Дверь за ней захлопнулась. Валентин остался один. Он отправился на
кухню, достал кастрюлю.
- Валюха! - на этот раз голос был мужской. Приятный мужской голос.
Это что-то новое.
Валентин дернулся, подскочил к крану, включил воду. Струя с шумом
ударилась в дно кастрюли.
- Валюха! Иди, поговорим, - голос звучал из далека. Из дальней
комнаты!
Валентин увеличил напор, вода зашумела сильнее.
- Милый, что ты там такое делаешь, что не можешь оторваться?
Кастрюля наполнилась, вода полилась через край.
- Валюха!
- Милый!
- Валентин Николаевич!
Валентин не хотел слышать ничего кроме шума воды, но голоса
стремились переорать.
- Не слышит, - уже тише сообщил грубый бас.
Валентин прислушался, но голосов не услышал. Он выключил воду, отлил
излишек воды из кастрюли в раковину, вытер дно кастрюли и поставил ее на
плиту. Прислушался. Тишина. ТИШИНА! Мать ее так. Валентин, стараясь
ступать неслышно, прокрался к двери страшной комнаты, прильнул к ней ухом.
Все тоже - тишина. Какое-то нездоровое любопытство проснулось в нем. Он
знал, что пожалеет, чувствовал это каким-то шестым чувством, но рука
толкнула дверь. Ничего не произошло.
Валентин вошел в комнату. Ничего, тишина и покой. Он развернулся,
вздрогнул. Дверь была закрыта. Раздался мерзкий козлиный смешок. Валентин
с силой дернул дверь на себя, но она не поддалась. Он нервно повернулся,
затравлено забегал глазами по комнате. Дружный хор ударил по ушам:
- Сюрпри-и-из!!!
Валентин заткнул уши руками, со всех сторон несся оглушительный
хохот. Потом смех стих. Валентин разжал ладони, опустил руки.
- Милый, ты что не рад?
- А с чего ему радоваться? - приятный мужской голос звучал со стороны
столика. Валентин пригляделся, с полированной поверхности на него смотрело
приятное моложавое лицо.
- А почему бы и не радоваться, - воспротивилась стенка.
- А чего радоваться, когда ты ему пальцы отдавила? Будь я на его
месте, никогда бы тебе не простил.
- Правильно, - грубый бас со стороны дивана. - Валентин Николаевич, а
помните, как вы нажрамшись на мне отсыпались? Все бока мне отдавили, епона
мама!

- Не выражайтесь, дорогой диван. Манеры у вас, фи! - противный
блеющий голос, дверь.
- Не тебе учить меня манерам, - грубо огрызнулся диван. - Я все-таки
лет на пятнадцать тебя постарше. А что вы стоите, Валентин Николаевич,
присаживайтесь.
- Спасибо, я п-постою, - пролепетал Валентин.
- Ага! - хриплый баритон со стороны кресла. - Что я тебе говорил?
Старый скрипучий маразматик! Не фига было пружинам волю давать. А ты
молодец, Валь. Помнишь обиду. Но в ногах правды нет, садись.
Кресло сдвинулось с привычного места, Валентин отступил, ломанулся к
двери, задергал ручку. Дверь не поддавалась. Послышался мерзкий смех, его
подхватили со всех сторон.
- Отпусти его! - вмешалась стенка. Смех оборвался, дверь распахнулась
сама по себе. - Иди, милый, иди.
Валентин пулей вылетел из комнаты. Ему вслед донесся женский голосок:
- Ну а вы чего развеселились, дурни? Справились? Э-эх, он же
слабенький, а вы...
Валентин не прислушиваясь заперся в ванной.
Он не знал сколько просидел на краю ванной, глядя на воду, струей
падающую вниз, растекающуюся и скрывающуюся в дырке слива. Воду он включил
чтобы ничего не слышать, а кроме того, говорят, что текущая вода
успокаивает. Ну конечно не текущая из-под крана, но... А потом он плохо
себе представлял, что может его сейчас успокоить.
В дверь постучали, Валентин не отреагировал, а только увеличил напор
воды. Стук возобновился:
- Валя, Валечка, открой! - это был голос Лены, такой родной.
Валентин выключил воду и открыл дверь. Лена бросилась на него:
- Валя, Валечка, что стряслось, что с тобой?
- Не спрашивай, просто бежим!
- Что?
- Бежим, здесь нельзя оставаться.
Лена побледнела и отшатнулась:
- Валя, с тобой все в порядке? Что произошло?
- Вещи!
- Какие вещи?
- Мебель! Вещи! Они живые, они... они... ОНИ!
- Валя, ты что?!
- Леночка, ты что мне не веришь?
- Валя, ты...
- Нет это ты!.. Впрочем, если хочешь, то пойди и посмотри сама.
Только не входи в комнату!
Лена уверенно пошла в комнату, Валентин посеменил за ней.
- Не входи!
- Поздно, уже вошла! Ну и что? Что здесь такого?
Валентин смотрел на жену, потом взгляд его улетел дальше. Он
пригляделся к стеклянной дверки стенки. Женская мордашка весело показывала
ему язык.
- Вон! - дико закричал Валентин. - ВОН! Смотри!!!
Лена повернулась, но ничего не увидела, Валентин тоже уже ничего не
видел. Лена боязливо пробежала к двери и закрылась в соседней комнате.
Валентин прислушался, Лена отрывисто говорила по телефону.
- Что она делает?!
- Санитаров для тебя вызывает, милый.
- Заткнись!
- Валентин Николаич, разве можно так с женщиной?
- Правильно, Валюха, так с бабьем и надо!
Валентин почувствовал страшный приступ головной боли. Его скрючило,
он повалился на пол, последнее, что он слышал, был женский голосок:
- Тебе что, плохо, милый?
4.
Лена шла домой, шла по лужам. Было холодно и сыро, но ей было все
равно. Валентин умер. Умер в машине скорой помощи так и не попав в
больницу. Потом было вскрытие. У него обнаружили рак головного мозга. Она
рассказала про его приступ, про крики о живой мебели. В ответ ей
недоуменно пожали плечами. Может быть раковая опухоль спровоцировала
галлюцинации? Врачи снова пожали плечами. Может он сошел с ума? Может. От
чего? А кто его знает?
Лена шла по сырому осеннему городу и ей было ужасно плохо. Валя умер!
А ведь ему не было и сорока! Валя умер! Как же она теперь будет? Одна?
ОДНА!!! Ей стало страшно и тоскливо. Валя умер.
Она переступила порог квартиры. Квартира опустела и стала страшной.

Она закрыла дверь и заревела. Она выла и обливалась слезами. Валя умер!
Лена кое-как доползла до кровати, зарылась в подушку и затихла. Спать
она не могла. Слезы теперь беззвучно стекали в подушку. Валя умер!
5.
- Эй, ребята! Вы слыхали, Валюха окачурился! - женский непоседливый
голосок.
- Как? - хриплый баритон.
- А у него раковую опухоль головного мозга нашли, - снова женский
голосок.
- А это что? - грубый бас.
- Эх ты, не знаешь! Да что с тебя взять, диван он и есть диван! -
хриплый баритон.
- Раковая опухоль головного мозга, - снова женский голосок. - это
такая гнусная штука в башке, от которой умирают.
- А вы знаете, что говорят? - мерзкий мужской голос похожий на
козлиное блеяние. - Говорят, что из-за этой опухоли у него чего-то
сдвинулось и были галлюцинации. Говорят, что мы и есть эти галлюцинации.
Представляете, мы ему мерещились! Ха-ха-ха!
- А теперь мы кому мерещимся? - грубый бас.
- Не знаю.
- Придумала! - женский голосок. - Давайте будем мерещиться Ленке! Ей
так грустно сейчас, одиноко. Давайте ее развеселим!
- Давайте, давайте, - приятный мужской голос с садистскими нотками. -
Соберемся и дружненько ее доконаем. Доконаем Ленку!
- Доконаем!!!
17.01.2000.
Как дети.
- Сука!!! - отчаянный крик пронзил ночную тьму, перекрыл рев
двигателя, затем раздался пронзительный скрип тормозов. Машина
остановилась буквально в нескольких сантиметрах от споткнувшегося Бориса
Вадимыча. Он улыбнулся пьяной виноватой улыбкой и попытался подняться, но
у него ничего не вышло. Водитель тем временем выскочил из машины и
подлетел к нему:
- Сволочь, хер собачий, что ты делаешь? - разъяренный водитель
схватил Бориса Вадимыча за грудки и поднял одним резким сильным движением.
- Ты, б...дь, паскуда, хочешь чтобы меня посадили? У меня, б...дь, двое
детей! Ты их растить будешь, мудило?
- Изь-зини, командир, - собрав все силы выдавил Борис Вадимыч. - Я
нечаянно... иык... ой.
- Извини? Извини?! Да я ж тебя скота чуть не сбил, тварь ты пьяная!
- Ну чего вы шуик... ой... шумите? Я же не хотел...
- Б...дь, я тебя сейчас приведу в чувства! Педераст сраный!
Кулак водителя ткнулся в челюсть Бориса Вадимыча, потом его
развернуло, воротник больно врезался в шею, начал душить. Борис Вадимыч
захрипел, схватился за горло и душение прекратилось, но зато земля ушла
из-под ног, что-то больно ударило сзади, весь мир завертелся в бешеном
темпе, и Борис Вадимыч понял, что падает.
Боль была глухая не навязчивая, и он не обратил на нее внимания. Судя
по ощущениям, он лежал на газоне. Борис Вадимыч приподнял голову и
посмотрел по сторонам. Водителя уже не было, машины тоже. Борис Вадимыч
еще раз огляделся по сторонам, убедился в том, что его противник уехал и
только тогда сообщил разбитыми губами:
- Сам козел.
Он попробовал подняться, но у него не получилось и он рухнул обратно
на газон. Может остаться тут? Да нет, еще милиция заберет... И потом дома
мама, ждет, волнуется. Он еще раз дернулся вверх собрав все силы и, для
начала, встал на колени. Голова гудела, к горлу подкатывала тошнота, он
чувствовал себя отвратительно, но ему почему-то было на это наплевать.
Главное сейчас было добраться до дома. Борис Вадимыч поднялся и потопал по
газону спотыкаясь и еле шевелящимся языком поминая черта.
Только не подумайте, что Борис Вадимыч был пьяницей. Нет. За те сорок
лет, которые он прожил на этом свете он ни разу не напивался (до
сегодняшнего дня), он вообще не пил, не курил, не играл в азартные игры,
не шлялся по бабам, знакомств, порочащих его не имел, не разводился,
правда и не женился. В общем он не делал ничего предосудительного, даже
фамилия у него была какая-то праведная - Боголюбский. Он всю свою жизнь
посвятил работе и маме, с которой жил вместе все эти сорок лет. Что же
касаемо работы, то тут он уходил в нее с головой, правда ничего особенного
не добился, кроме перевода на новую должность. Именно это продвижение по
служебной лестнице сегодня он и отмечал со своими коллегами.

Коллеги отмечали все подряд, был бы повод. Его все время приглашали
присоединиться, но он отказывался. Сегодня отвертеться не удалось. По
учреждению, в котором он работал пополз слушок: "Слыхали, а Вадимыч-то
большим начальником стал".
- Борис Вадимыч, надо бы проставиться, - тонко намекнули коллеги и он
поперся в магазин за шампанским. Коллеги приветствовали шампанское, но
выразили расстройство по поводу отсутствия водки. Борис Вадимыч выслушал
поздравления и собрался было домой, но не тут-то было. Он долго
отнекивался, но сам того не желая оказался за столом с бокалом
шампанского. Как это произошло для Бориса Вадимыча оставалось загадкой. Он
все порывался уйти, но остался за столом.
Вскоре шампанское кончилось и кто-то побежал в ларек за добавкой.
Борису Вадимычу было уже все равно и он покрыл шампанское водочкой, потом
шел большущий провал. Теперь же он шел домой пешком (потому что гор
транспорт уже не работал) и по газону (по известной причине).
Тщательно переставляя ноги Борис Вадимыч добрел до конца газона и
снова вылетел на проезжую часть. На этот раз ему не повезло. Он услышал
нарастающий гул мотора, женский визг, чего-то не хватало... Ах да, не было
скрипа тормозов.
Борис Вадимыч обернулся, увидел девушку за рулем машины. Девушка,
пронзительно визжа, бросила руль и закрыла лицо руками, Борис Вадимыч
почувствовал удар. На миг все потемнело, а потом... Потом он увидел машину
откуда-то сверху и с боку, а еще он увидел себя! Он лежал на асфальте, в
луже крови, с пробитой головой!
Борис Вадимыч моментально протрезвел, но зрелище от этого менее
кошмарным не стало, и он потерял сознание.
Он очнулся. Вокруг него в тающей серой дымке стояли люди. Он
пригляделся: нет не люди, бесплотные они какие-то. Существ похожих на
людей было четырнадцать, все они были на одно лицо. Семеро из них были
одеты в перламутровые воздушные одеяния, остальные в такие же воздушные
наряды, только серебристого цвета.
- Очухался, - произнес один из четырнадцати глубоким грудным голосом.
- Извините пожалуйста, не могли бы вы сказать где я?
- В Тайланде, - грубым голосом ответил ему другой. - Вы посмотрите на
него. Какие манеры! А знаешь, что? Засунь-ка ты свои манеры себе в жопу.
Борис Вадимыч недоуменно посмотрел на него, потом на остальных.
Перламутровые и серебристые одеяния... Белые халаты?
- Простите, я что в больнице?
- Ах извините, ах простите, - передразнил второй.
- Где я? - потребовал ответа Борис Вадимыч. - Скажите, где я? Где?!
- В гнезде, - грубо ответил второй.
- Ладно, - одернул его первый. - это все же наша работа, так что надо
открыть глаза человеку, раз он сам не видит, что на том свете.
- Где?! - задохнулся Борис Вадимыч.
- В Кливленде, - вставил шпильку второй.
Первый укоризненно посмотрел на второго, потом обратился к Борису
Вадимычу:
- Милый, ты на небесах.
- Перестаньте паясничать, - обрушился на них третий - обладатель
трубного голоса. - Раб Божий Борис, душа твоя принята в загробный мир,
скажи спасибо, что не распалась на атомы.
- Спасибо, - автоматически ответил ничего не понимающий Борис
Вадимыч. - Так я что, в раю?
- Нет.
- Неужели в аду?
- Хрен тебе, а не рай с адом, - хохотнул второй.
- Вы это называете чистилищем, - мягко объяснил первый.
- К делу, ангелы мои, - призвал третий. - Начнем, пожалуй.
- Эй-эй, чего это вы начнете? - вскрикнул Борис Вадимыч.
- Суд над Рабом Божьим Борисом. Посмотрите на жизнь этого человека.
Борис Вадимыч не знал, что видят четырнадцать нелюдей, но перед его
глазами промелькнула вся его жизнь, как один миг.
- Что скажите? - поинтересовался третий.
- Что сказать? Да будет он обречен на муки веч...
- Погодите, погодите, - залепетал Борис Вадимыч. - Как на веки
мучные?
- Муки вечные, - поправил первый.
- Все равно. За что меня в ад? Я же ничего плохого не сделал.
- А за что тебя в рай? Что ты сделал хорошего? Не мешать, это еще не
значит помогать. Для того чтобы попасть в рай надо хоть что-то сделать в
своей жизни для людей.

- Но не в ад же. Может я ничего не сделал хорошего, но что я сделал
плохого?
- Ты умер.
- Это все? Извините, я что сам себя переехал?
- Ты говоришь, что не сделал ничего плохого, что не сам себя лишил
жизни, - третий вздохнул задумчиво. - А кто пьяным вылетел на дорогу?
- Ты еще не знаешь, зараза... - второй наткнулся на укоризненные
взгляды и поправился. - "Раб Божий", что случилось из-за тебя с той
девушкой.
Что-то автоматически щелкнуло в мозгу Бориса Вадимыча:
- Стойте! Если я на небесах, то где тогда Бог? И вообще, кто вы
такие?
Неизвестно почему, но эта реплика вызвала только улыбки у
четырнадцати, а второй так просто расхохотался. Борис Вадимыч опешил.
- Ты что, маленький? В Бога веришь? - отсмеявшись сообщил второй.
- Но я же на небесах, разве нет?
- Да, только откуда здесь Бог.
- А где ему быть?
- В Катманде. Бога нет. Тот, кого вы называете Богом, поразвлекся
здесь и ушел.
- Когда? Куда? Почему? - выпалил Борис Вадимыч на одном дыхании.
- Хм, - усмехнулся второй. - Почему? Да потому, что ему надоело,
наскучило. Ну сотворил он вас, ну поиграл с вами, как с котятами. Ну
тысячу лет, ну две, ну десять, но сколько можно? Ему надоело и он ушел,
давно ушел. А куда? Да кто его знает? Унесся куда-то, сказал, что придумал
новую игру. Наверно сотворит новый мир с новыми законами и будет играть по
новым правилам, пока не наскучит.
- А потом?
- А потом оставит свою игру тем, кому она нравится и опять уйдет
придумывать что-то новое. Он добрый и не жадный, он всегда оставляет свои
игрушки другим. Эту он оставил нам, вместе с вами, вот мы и играем.
- И что, он не вернется?
- А зачем? Кому интересно возвращаться к старым играм, в которые уже
наигрался?
- Значит он не вернется...
- Нет. Да и потом, тебе-то что? Ты сейчас отправишься отсюда прямиком
в ад. Вот, кстати, тот садист, который там всем заправляет с нашим Богом
не ушел, а остался здесь. Ему здесь нравится, а нам иногда интересно
бывает посмотреть, что он еще придумает. Вот уж поистине злой гений с
извращенной неистощимой фантазией.
- Не надо меня туда. За что?
- За что? За то, что ты надрался, перестал себя контролировать и это
привело к... Да чего я тебе рассказываю? Смотри!
И Борис Вадимыч увидел.
...Машина подлетала к нему сзади, девушка находящаяся за рулем
вскрикнула, бросила руль и закрыла лицо руками. Машина на полном ходу
влетела в него. Он, смешно раскинув руки, подлетел, перекувырнулся в
воздухе и упал на асфальт. Черепная коробка раскололась, как спелый орех,
и Борис Вадимыч остался лежать на асфальте в луже крови. Его крови!
Машина заглохла, но еще продолжала двигаться на приличной скорости.
После столкновения с Борисом Вадимычем, машина вильнула в сторону и
влетела в фонарный столб. Раздался металлический скрежет, грохот, лязг,
брызнуло во все стороны стекло, машина умерла...
Борис Вадимыч содрогнулся, но видения продолжались.
...Больница, белая койка, капельницы. На койке лежит девушка, та
самая, что его сбила. Она вся в бинтах, трубках, которые обвивая ее
тянутся к капельницам. Она без сознания. Милое личико и красивые руки
иссечены мелкими шрамиками - это подарок от разлетевшегося вдребезги
лобового стекла...
...Квартира в старом пятиэтажном доме. Комната, такая знакомая и
родная. В комнате женщина - это его мать. Мать встает с кресла, идет
куда-то. Она постарела лет на двадцать. Клочья седых волос, морщины,
которых не было, следы долгого плача на лице. Мать ссутулилась, кажется,
уменьшилась в размерах. Теперь это старый больной человек, вся ее
уверенность и жизнерадостность куда-то улетучились.
Мать идет на кухню, отворачивает крантик газовой плиты, садится на
табуретку, всхлипывает и замирает. Она сидит долго, очень долго,
бесконечно долго. Потом с грохотом падает на пол, табуретка отлетает в
сторону...
- Нет! - Борис Вадимыч трясет головой, но образ не исчезает. - Нет!
Нет!!! Не-е-ет! Перестаньте, пожалуйста перестаньте!
Образ исчезает, его больше нет перед глазами, но он сидит в голове.
- Теперь ты понял, за что?
- Да. - Борис Вадимыч молчит, потом ему приходит в голову мысль. -
Скажите, а с тех пор, как Он ушел, хоть одна душа попала в рай?

- Да, их довольно много. Это те, кто у вас причислен к лику святых.
Ты готов?
- Да. Нет... Не знаю.
- Ну чтож, отправляйся в ад!
Борис Вадимыч почувствовал, что он проваливается в бездну.
- Стойте! - голос рвет тьму - это голос одного из четырнадцати. -
Погодите, послушайте, что я придумал.
Борис Вадимыч зависает. Под ним бездна, над ним бездна, вокруг него
тоже бездна.
- В конце концов, так не интересно, - звучит голос. - Скольких мы
туда уже отправили? Скольких отправим? И этот тоже туда попадет, но
сначала пусть попробует вести праведный образ жизни. Если у него
получится, то мы отправим его в рай.
- А если у него действительно получится?
- У него не получится, во всяком случае я сомневаюсь. Пусть вернется
к жизни другим человеком с другой судьбой. Пусть попробует. Пусть делает
добро.
- Ха-ха-ха, - это заливается второй, его голос Борис Вадимыч уже
знает. - А что, это идея. Давайте поиграем, только оболочку для него
подберу я.
Борис Вадимыч продолжает падать, он летит вниз, в бездну, во тьму.
Он приходит в себя, поднимает голову. Он лежит на газоне весь грязный
и оборванный, на опухшей роже недельная щетина. Он встает, отряхивается.
Голова раскалывается, во рту - пустыня Сахара, в горле комок, подпирает
тошнота, его всего трясет мелкой дрожью. Он сплевывает, ветер подхватывает
плевок и возвращает ему в рожу. Он смахивает свои собственные слюни
рукавом, и начинает медленно идти к дороге.
- О, Господи, всю жизнь пью, но чтоб такое приснилось... Надо
завязывать. Ч-черт! Делать добрые дела? Надо бы сделать доброе дело -
пойти опохмелиться, - он роется в карманах, в одном он находит дырку, в
другом - мелкую купюру. - Да, этого на доброе дело не хватит.
Он останавливается, заходится в кашле, снова бредет шаткой нетвердой
походкой, выползает на дорогу. Вокруг него город, над ним облака. Облака
несутся по небу бесконечной стеной, сменяются тучами. Начинается дождь,
хлещет по щекам, но он не замечает дождя.
Тучи сталкиваются, полыхает молния, но вместо грома гремит смех. Они
играют, им весело. Они резвятся, как дети в песочнице. Они играют в войну
и в мир, они убивают и воскрешают, для того, чтобы потом опять убить. Они
распоряжаются судьбами своих игрушек с детской непосредственностью. Они
распоряжаются судьбами всего мира.
Дедал и Икар.
Юрию Никитину, с благодарностью за 'Сизифа' и 'Пигмалиона'.
1.
Он ненавидел этот остров всеми фибрами души. Много лет назад он,
совершил убийство и бежал сюда. Бежал в поисках временного убежища.
Временное убежище оказалось тюрьмой. И поняв, что оказался в тюрьме, он
возненавидел остров Крит.
Он ненавидел и царя-тюремщика. Минос, сволочь! Он серел от ненависти,
когда вспоминал царя: его жирную рожу, что казалась когда-то полным лицом,
его мерзкую улыбку, которая казалась ему милой. Он ненавидел. О как он его
ненавидел. А царь не хотел отпускать от себя великого афинского мастера и
художника.
Именно Минос просил его построить лабиринт для своего страшного сына, и
он построил. А после, когда возненавидел царя, возненавидел и лабиринт. Он
ненавидел великое деяние рук своих, ненавидел уже и самого себя.
Он тысячу раз раскаялся в том убийстве, из-за которого бежал сюда.
Тогда, убегая, он мечтал о приюте, не видел иного места для временного
пристанища. О Великий Зевс, как он был глуп. Теперь он ненавидел. Он чах,
серел от ненависти, но ничего не мог сделать.
Тогда он хотел бежать сюда, теперь он мечтал бежать отсюда. Мечтал, но
не мог. Не мог бежать по суше, не мог скрыться, убегая по морю. Тогда он,
великий художник, взглянул на небо. И именно тогда, когда его осенила
безумная идея, он почувствовал себя снова свободным. Ну почти свободным.
Ведь теперь он знал, как бежать отсюда.
2.
- Эй, афинянин! - голос был грубый и насмешливый. - Выползай, царь
желает говорить с тобой.

Дедал поднялся с грязного пола и пошел на голос. Огромный мужик с мечом
заслонял дверной проем, нагло улыбался. Дедал подавил желание плюнуть в
мерзкую харю с гнилозубой улыбкой, спросил небрежно:
- Что надо?
- Ты что, оглох, старик? - проорал мужик в самое ухо Дедала. - Царь
желает видеть тебя. Шевелись, старая развалина. Мне наплевать, что ты
великий художник и изобретатель, если не пойдешь живее, я принесу царю
твою голову.
- Царь тебе этого не простит, - прохрипел Дедал. Они поднимались по
лестнице, и каждая ступенька давалась старому художнику с великим трудом.
Страж не понял почему царь его не сможет простить и задумался, усиленно
морща лоб. Дедал, спотыкался, полз по лестнице. Дыхание сбилось, сердце
учащенно скреблось об ребра. Дедал подумал, что до царя он не доберется,
рухнет на этой самой лестнице.
Но лестница кончилась, а еще через мгновение его пихнули в спину и он,
пролетев через дверной проем, растянулся на полу.
Тяжело дыша, Дедал приподнялся, встал на колени. Прямо перед ним
возлежал Минос. Царь растекся по своему ложу, вокруг него собралась толпа
стражников, рабов с опахалами и полуголых рабынь. Перед Миносом стояла
ваза с фруктами и золотая чаша с вином.
Царь смотрел на Дедала с сочувствием:
- Э-э-э, совсем рассыпаешься, мастер Дедал. Плох стал. Ты это...
Умирать не вздумай, - Минос усмехнулся своим мыслям, потом повернулся к
стражам и рабам. Взгляд его посуровел:
- А вы что стоите? Помогите старцу подняться и вон отсюда!
Могучие молодые руки подняли Дедала, придержали бережно, пока он
пытался поймать шаткое равновесие, отпустили. Дедал оглянулся, но в зале
уже никого не было, кроме царя, стражника у дверей и его самого.
- Мастер Дедал! Ты не меня там ищешь?
Дедал повернулся, на лице Миноса снова играла мерзкая улыбка. Ненавижу,
подумал Дедал, а вслух сказал:
- Твоя воля, царь, это воля богов. Я не могу идти против Олимпа. Что
нужно от меня?
- Так уж и не можешь? Ну-ну, кто старое помянет... Твое здоровье,
мастер, - Минос поднял золотую чашу, отхлебнул вина с мерзким чавкающим
звуком. Дедал почувствовал, как в его старое тело возвращаются силы, в
кулаках появляется зуд и... Он проглотил очередной приступ ненависти и
спросил:
- Так зачем же я тебе понадобился, царь?
На жирной харе Миноса появилось мечтательное выражение:
- Слушай, мастер Дедал. Задумал я увековечить себя после смерти, ведь
все мы смертны, не так ли? - он посмотрел на Дедала с таким странным
выражением, что тот передернулся. Минос продолжал: - Я хочу иметь статую.
Мою статую, сделанную лучшим из мастеров.
- Если тебе нужно мое мнение, царь, то я знаю нескольких мастеров,
которые...
- Не прикидывайся дураком, - гневно перебил Минос. Он яростно схватил
плод, с дикой злобой всадил в него зубы. Сок брызнул в лицо Дедала, но он
не посмел утереться, а только с еще большей ненавистью сжал кулаки. Минос
жрал сочный плод, сок струйками стекал по его мерзкой морде. Наконец он
сыто срыгнул, облизал липкий палец и ткнул им в грудь старого художника.
- Ты сделаешь эту статую.
- Я?
- Ты действительно такой дурак, или прикидываешься? Даже если дурак,
это не мешает тебе быть великим мастером. Величайшим! Твои статуи живут. Я
помню ту историю, когда твои скульптуры оказались связанными в темном
подвале, только потому, что люди посчитали их живыми. Принимайся за
работу, мастер Дедал.
Увековечь меня. Но помни - все мы смертны.
- Я сделаю то, о чем ты просишь, царь, но позже. Сейчас мне не дает
покоя одна мысль. Я хочу сделать крылья.
- Чего?
- Крылья. Для тебя, царь.
- На кой мне твои крылья? Хочешь, чтобы я поднялся повыше и упал
посильнее? Ты задумал убить меня, мастер?
- Нет! Ты поднимешься на высоту Олимпа.
Ты станешь подобен богам. Подумай о таких высотах, царь. Это посильнее,
чем увековечить себя в камне.
- Хм, да ты просто не хочешь делать мне статую! Тогда ты умрешь, старый
лживый афинянин. Стража!
- Нет-нет, - залепетал Дедал, внутри у него все сжалось. - Я увековечу
тебя в камне, если ты этого так хочешь. Но дай мне сначала сделать крылья.
- Мне кажется, что ты хочешь обмануть меня, - глаза Миноса стали похожи
на острия двух мечей. - Ну да ладно, я дам тебе месяц. Закончишь ты свои
крылья, или нет, но через месяц ты должен начать мою статую.

- Через месяц, я начну делать то, о чем ты просишь.
Как легко давать обещание, зная, что ты все равно его не выполнишь,
подумал Дедал и на душе у него полегчало.
3.
Перышко взлетело в воздух и медленно, плавно и грациозно стало
опускаться на грязный пол. Великолепно!
Потрясающее зрелище. Оно захватывало Икара, и каждый раз, когда он
подкидывал вверх перышко, все внутри замирало, а потом начинало
восторженно орать.
- Эй, мальчик! Перестань валять дурака, принеси лучше еще воску.
Икар досмотрел, как перышко опустилось вниз, коснулось пола, и побежал
за воском. Мастер что-то не в духе сегодня, обычно так добр с ним. На
острове даже стали считать, что Дедал его отец. Отец!
Да, он хотел бы иметь такого отца, но к сожалению был всего лишь
подмастерьем. Мальчиком. Родителей у него никогда не было, вернее он их не
помнил. Зато он помнил и любил мастера, оставаясь для него всего лишь
мальчиком.
- Мальчик! Что ты копаешься? Неси скорее воск.
Икар схватил кусок воска и побежал обратно. Дедал принял то, что ему
нужно было для работы, даже не поблагодарил, как обычно. Икар обиженно
вернулся к своим перьям.
Перья взлетали стремительно и опускались грациозно, и снова взлетали, и
парили, и медленно опускались вниз.
- Мальчик мой, сколько можно дурачиться?
Брось свои игры, неси еще перья.
Икар убежал, а Дедал задумался. Крылья почти готовы, но лететь сам он
не может, вдруг что-то где-то не так сделал. Нет, надо найти кого-то, кто
полетит первым, испробует крылья, а потом... Потом, он...
- Ваши перья, мастер.
- Не мои, - сердито огрызнулся Дедал, выдернутый юношеским голосом из
своих грез. - птичьи. Оставь меня, мальчик. Иди.
Икар обиженно шмыгнул носом и пошел к выходу. А старого художника
осенила идея. А почему бы и нет?
- Стой!
Икар вздрогнул от неожиданного резкого окрика, повернулся, тоскливо
поплелся обратно:
- Да, мастер.
- Скажи мне, мальчик, чего ты хочешь больше всего на свете?
Глаза юноши загорелись, лицо просветлело, на нем появилась мечтательная
улыбка.
- Я хочу летать, мастер, - выпалил он с детской наивностью. - летать,
как птица, или хотя бы, как это перышко. Я летаю во сне. Это прекрасно. Я
отрываюсь от земли, взмываю в воздух, теряю ощущение своего тела и...
лечу. Полет во сне - это самое прекрасное, что я испытывал в жизни. Полет
наяву - моя самая заветная мечта.
- Ты полетишь, мальчик, - небрежно бросил Дедал.
4.
- Думаю, ты знаешь, афинянин, что я с тобой сделаю, если что-то
случится, - доверительно нашептывал Дедалу стражник, когда они шли к
берегу моря на участок, предназначенный для испытаний. - Я служу царю, а
значит храню его покой и безопасность. А всякие наглецы, типа тебя,
опасны. Так что берегись, старик, если что, - стражник показал Дедалу меч
и расхохотался, демонстрируя гнилые зубы.
- Царь тебе этого не простит.
- Простит, - уверенно сообщил стражник, как ребенок, что нашел самый
веский аргумент в споре.
На берегу моря Дедал подозвал к себе Икара:
- Ты хотел летать? Надевай крылья, мальчик.
Икар не найдя слов, влез в кожаные лямки. Лицо его раскраснелось, глаза
горели, как самые яркие звезды.
Я свинья, подумал Дедал, мальчик так рад, а я... А если он упадет и
разобьется. Впрочем он сам этого хотел, решил Дедал, за все надо платить.
Он взял веревку, завязал петлю и накинул ее на шею Икара:
- Это что бы мы могли тебя вернуть, - авторитетно заявил Дедал.
Икар непонимающе посмотрел на веревку, открыл было рот, но Дедал сказал
громко:
- Лети, мальчик.
И он полетел. Он разбежался, взмахнул крыльями и оторвался от земли.
Дедал подошел к стражнику, протянул ему веревку:
- Держи. Держи крепко, а у меня сил нет.
Стражник вцепился двумя руками в веревку, ошалело наблюдал за
уменьшающейся фигуркой. Икар часто-часто замахал крыльями, усиленно
поднимая себя в воздух, потом расправил их и величаво полетел над полем.

Хрупкая, светловолосая, юношеская фигурка уменьшалась на глазах, казалось,
что она сольется с солнцем, как вдруг... Веревка натянулась, фигурка
замерла, нелепо взмахнула крыльями, стала тяжело опускаться на землю.
- Тяни веревку, - безразлично сказал старик стражнику. - Хватит ему там
летать. Я ошибся в расчетах здесь и здесь.
Икар опустился грустный, молча снял крылья, скинул с шеи веревку и
поплелся за стариком и стражником.
На другой день испытания повторились уже на исправленных крыльях. Икар
был грустен, старик ворчал что-то про расчеты, а стражник сказал:
- Завтра сам царь будет присутствовать на твоих испытаниях, афинянин. И
берегись, если что не так, башку отсеку.
5.
Дедал нервничал, что-то шло не так.
Завтра Минос будет на испытаниях, а что если отберет крылья? Тогда он
опять окажется заключенным на этом острове. Уже до конца дней своих.
Вошел понурый Икар, тенеподобность юноши, его мрачность раздражали
Дедала. Он поинтересовался ехидно:
- Чем ты недоволен?
- Ничем.
- Ты боишься, - попробовал угадать Дедал. - Нет, тебе что-то не
нравится.
- Я не боюсь! - горячо заговорил юноша.
- Я не боюсь летать. Я не боюсь упасть и быть разбитым. Что ж упаду,
поднимусь и полечу снова. Вся жизнь - это взлеты и падения.
- Тогда, что не так?
- Веревка! - выпалил Икар.
- Что?!
- Веревка, - прошептал Икар упавшим голосом. - Она душит меня, тянет
обратно, не дает лететь. Мне не страшно упасть, да и...
- Что?
- Нет, ты не поймешь. Ты не сможешь понять, - Икар первый раз в жизни
назвал мастера на ты и говорил с явным превосходством.
- И все же?
- Знаешь, что такое взлететь и почувствовать свободу полета? Ты
взлетаешь, несешься ввысь, падаешь вниз и ощущаешь свободу. Вокруг
бескрайнее небо, вечное и прекрасное.
Ветер. Ты догоняешь его, он несется мимо, обдувает тебя ледяным
дыханием, остается где-то за твоей спиной. Ты выиграл эту гонку - гонку с
ветром. Ты велик, ты свободен, как вдруг... Веревка. Она давит на горло,
она душит. Она требует, что бы ты вернулся в грязь, на землю, потерял
свободу. Толстая, грязная. приземленная веревка. Ты хочешь кричать, но она
давит на горло, не дает выкрикнуть, не дает вырваться боли наружу. Она
тянет сильно, она врезается в горло, и ты теряешь свободу. Ты вынужден
опускаться вниз. Веревка. Это самая страшная вещь на земле. Еще не было
изобретено человеком ни одной вещи более страшной, безжалостной и
равнодушной.
- Самая страшная вещь - это меч, - не согласился Дедал.
- Нет. Меч дарит свободу небытия, а веревка сковывает, связывает,
держит на месте и тянет вниз.
Икар тяжело вздохнул, в глазах его стояли слезы:
- Что ты сделал со мной, мастер? За что?
Почему связал? Почему накинул хомут на шею? Что я сделал тебе? За что?
Юноша, всхлипнул и ушел. Дедал остался один.
6.
В этот день на берегу моря было много стражи, рабов, зевак, что
притащились за царем. Шумная, веселая толпа разбрелась по полю. Все
обсуждали новое изобретение великого мастера, что создал топор, бурав,
пилу, придумал молоток и клещи и еще множество всяческих невероятных
конструкций.
- Ну, мастер Дедал, покажи свои крылья, - Минос мерзко улыбался.
- Показывай свое барахло, афинянин, - заревел стражник. - А то, как
махну мечом. Это будет для тебя огорчительно.
- Мальчик, неси крылья, - распорядился Дедал.
Икар подбежал, подал крылья.
- Вот!
- Вот, - повторил Дедал. - Эти крылья, царь, являются...
- Не надо меня учить, мастер Дедал. Я хочу попробовать их в действии.
Давай мне крылья, афинянин.
- Но...
- Что? Ты не хочешь дать мне опробовать твое изобретение? Ты что-то
затеял, старый лживый афинянин? - Минос на глазах стал наливаться краской,
голос его дрожал от гнева. - Надевай крылья. Ты сам опробуешь свое
изобретение.

Голос Миноса уже ревел, раскатывался над морем. Толпа затихла, в страхе
взирала на грозного царя. Дедал взволнованно стал напяливать крылья.
Сердце заколотилось часто-часто.
Он и не мечтал о таком везении, царь сам отпускает его. Трясущиеся руки
старика влезли в кожаные лямки, он уже собрался взлетать, когда раздался
резкий голос:
- Обычно он заставлял летать сына.
- Это правда, старик?
- Не совсем. Икар не сын мне. Он мой помощник. Мальчик мечтал взлететь,
я дал ему крылья.
- Снимай!
- Что? - растерялся Дедал.
- Крылья. Поди сюда...
- Икар, - услужливо подсказал стражник.
- Иди ко мне мальчик. Надень крылья.
Икар поспешно надел крылья. Движения его были отточенными, четкими, но
юноша был взволнован. Его лицо раскраснелось, глаза сияли, как две звезды,
светлые курчавые локоны растрепались. Минос не заметил этого волнения,
посчитал, что оно вызвано его присутствием. Икар стоял перед ним раскинув
руки-крылья в стороны.
- Ты можешь лететь, - сказал Минос властно. - Если ты расшибешься,
скажи спасибо своему отцу...
- Я не отец ему, - поспешил поправить Дедал.
- ...это он хотел сделать мне подлость, - закончил Минос, не обращая
внимания на строго художника и его слова. - Лети, Икар.
Икар сделал шаг в сторону, приготовился к разбегу, но старческий голос
остановил его:
- Мальчик, ты забыл кое-что.
Икар обернулся. Дедал подошел к нему, накинул на шею юноши грязную
петлю.
- Вот так.
- Зачем ты это делаешь?
- Не могу рисковать.
- Ты пожалеешь об этом, отец.
Что-то сжалось внутри Дедала, хоть он и знал, что этот мальчик
боготворит его, Икар никогда не называл его отцом. Дедал хотел сказать
что-нибудь, но слов не было, он проглотил ком, что стоял в горле, сказал
нетвердым, охрипшим вмиг голосом:
- Лети, мальчик.
Икар разбежался, оттолкнулся от земли, часто замахал крыльями, поднялся
в воздух. Люди подняли головы вверх, следили за каждым движением
маленького человека, который летел вверх, подобно птицам и богам. Икар
поднимался все выше и выше, потом замер.
Веревка натянулась. Страж потянул ее на себя, хохотнул. Икар спустился
чуть ниже, снова взмыл ввысь. Что-то блеснуло ослепительно ярко в руках
юноши.
- Нет! - закричал Дедал, понявший свою ошибку. - Мальчик! Ика-а-а-ар!!!
Веревка натянулась чуть сильнее, затем ослабела и полетела вниз. Люди
замерли еще не поняв, что произошло.
Несколько мгновений они смотрели в небо. Потом в землю ударила
ослепительная молния - большой острый нож вошел в морской песок по самую
рукоять. Вслед за ножом на землю упал и конец веревки. Что-то среднее
между вздохом и стоном повисло над толпой. Люди снова смотрели в небо, на
удаляющуюся фигурку. Вскоре она растворилась в нестерпимом блеске солнца.
Больше никто и никогда не видел Икара.
7.
Дедал смотрел в небо даже тогда, когда остальные уже смотрели на него.
Потом закрыл глаза и рухнул на песчаный берег.
- Все мы смертны, - прозвучал над его головой голос Миноса.
Удаляясь в сторону от него, прошлепали шаги. Затем какая-то сила
подняла его в воздух, поставила на ноги.
Голос звучал нагло и насмешливо:
- Я говорил тебе афинянин, чтоб без фокусов. Теперь я тебя убью.
Ноги Дедала подкосились, он почувствовал, что сейчас снова упадет, но
все та же сила удержала его. Старый художник не открывал глаз, но
прекрасно знал, кто говорит ему тихим вкрадчивым голосом:
- Ты умрешь в муках, афинянин. И царь мне это простит.
Да, теперь простит, подумал Дедал, еще придет и труп ногами попинает.
8.
Легенда гласит, что Дедал бежал на остров Сицилию, где правил царь
Кокал. Минос, узнав об этом потребовал отдать ему Дедала, но дочерям
Кокала было жалко отдавать великого художника. Минос был приглашен во
дворец Кокала, а когда принимал ванну, дочери царя вылили на него котел
кипятка. Минос сварился заживо.

Икар взлетел слишком высоко, солнце растопило воск, перья посыпались в
море, а вслед за ними в бушующие волны полетел и Икар. Море долго швыряло
тело несчастного юноши. В последствии, тело Икара было найдено Гераклом и
захоронено на острове Самос.
Ту часть Эгейского моря, в которую упал Икар назвали Икарийским морем.
09. 02. 2000.
Всадник.
Лес был искорежен и дик. Он был пуст и безжизнен. Не пели птицы, не
шебуршились полевки, не жужжали жуки. Не было ни животных, ни насекомых.
По земле стелилась странная плесень вместо травы. Запах если и был, то это
был не запах леса. Ни солнца, ни тепла, ни жизни. Если что и было в этом
лесу, то только страх, боль, смерть. Лес был мертв. Только ветер свистел
среди изуродованных, почти голых веток.
Там, где кончался лес и сумасшедший ветер переставал путаться в ветвях,
вырывался на простор и безумно, безо всяких ограничений носился
взад-вперед, замер всадник. Конь под ним склонил голову, погрузился ногами
в мягкую землю, только передняя нога его судорожно била копытом. Конь был
непонятного цвета, его черная голова отливала зеленцой, в гриве путался
ветер. Поблескивали добрые печальные глаза. Конь был стар, но все еще
могуч, он выдерживал вес огромного всадника.
Всадник тоже был немолод, хотя и имел богатырскую фигуру. Его
широченные, необъятные плечи стягивала кольчуга, голову покрывал шлем, за
плечами плащ, у бедра меч. В общем ничего удивительного, для тех, кто
читал русские былины, во внешнем виде этого витязя не было. Витязь замер,
вскинул правую руку, указывая на что-то впереди себя. Кому он указывал?
Себе? Коню? Еще кому-то? Но больше здесь никого не было. Позеленевшее от
старости лицо витязя было спокойным и серьезным. Глаза его видали такое,
чего не видал никто, мудрость и грусть веков была в глазах этих. И
всадник, и конь, казалось, прожили не один век. При всей могучести и
мудрости, которые угадывались в каждой линии фигуры витязя, была в нем и
усталость. Всадник смотрел в даль, туда, куда устремилась его рука.
Корабль плавно опустился на поляну, замер. Минут пять ничего не
происходило, потом бесшумно открылся люк и на поляну выскочило несколько
странных существ. Почему странных? Да просто странных и все. Не звери, но
и не люди. Нелюди!
Походка, движения, действия их были осмысленными, более того,
взвешенными, рассчитанными на любую неожиданность. Кроме того они были
одеты, вылезли из аппарата, явно созданного развитым умом, но вот
внешность... Трудно было сказать, на кого они походили, но не на людей,
это точно. Скорее на каких-то экзотических животных. Существа быстро
рассредоточились по поляне, изучили каждый ее сантиметр с помощью каких-то
попискивающих приспособлений, снова собрались возле люка. Одно из существ
что-то пропищало, просвистело в люк. Из люка в ответ раздалась похожая
трель, а после появилось еще одно существо.
Всадник замер, рука его указывала вперед. Теперь было ясно видно, что
показывает она на корабль. Конь, опустив голову, бил копытом. Всадник
задумчиво глядел на корабль, не шевелился. Его мрачная фигура не
выделялась на фоне мертвого леса.
Юои высунулся из корабля, но выходить наружу не стал. Снаружи холодно,
противно, какая-то слизь под ногами.
- Ну что там? - поинтересовался Юои.
- Мы опоздали, кеп, - сообщил один из пилотов-исследователей.
- Капитан, - поправил Юои.
- Мы опоздали, мой капитан. Планета погибла. Анализ показал, что здесь
была ядерная катастрофа.
- Давно?
- Все относительно, мой капитан, - пожал плечами пилот. - Одно могу
сказать точно, планета уничтожена.
- Не совсем, - поправил его другой пилот.
Юои повернул голову. Этот пилот-исследователь смотрел на него выжидая,
когда ему дадут слово.
Юои подумал, что выскочки ему нравятся меньше, чем такие спокойные,
уравновешенные, дисциплинированные, как этот.
- Что вы имеете в виду? - спросил Юои.
- Как вы можете видеть, мой капитан, планета не была уничтожена, и даже
жизнь была уничтожена не полностью. Была уничтожена только разумная жизнь,
да и то...
- Что?
- Мне кажется, если поискать, то мы может быть и найдем маленький оазис
жизни. Конечно этот разум уже деградировал, но... А что касается жизни
здесь, то она тоже уже пережила свой упадок и начала развиваться вновь.
- Это как?

- Очень просто, вот эта плесень под ногами и деревья.
- Деревья мертвы.
- Вы ошибаетесь, мой капитан, этих деревьев здесь не было после
катастрофы, они выросли позже. Они не мертвы, они искалечены радиацией.
Кроме того, мы нашли кое-какие остатки того, что здесь было. Цивилизация
была на низком уровне.
Удивляюсь, как они вообще додумались до расщепления атома.
- Вы говорите, что здесь может быть разумная жизнь.
- Ну да, может быть, а может и не быть.
Трудно сказать, надо исследовать всю планету.
- Ну тогда собирайтесь. Мы выходим на орбиту для исследования планеты.
Пилоты-исследователи завозились, засобирались, засуетились у люка.
- Стойте!
- Что еще? - вздрогнул от неожиданного резкого крика в спину Юои,
который уже почти скрылся в недрах корабля.
- Мой капитан, младшего пилота нет среди нас.
Юои выругался себе под нос. Этот молокосос младший пилот возомнил о
себе черт знает что, все время с ним какие-то проблемы. Все подвигов ищет.
Какие могут быть подвиги в работе пилотов-исследователей в этой галактике?
- Организовать поиски, прочесать все вокруг в радиусе пяти километров.
Дальше он не мог уйти. И поторопитесь!
Уеэ, младший пилот, шел через лес. Мертвый лес из его детских ночных
кошмаров пугал пустотой.
Плесень хлюпала под ногами, ветер свистел в ветвях уродливых деревьев.
Больше звуков в лесу не было. Поначалу он еще слышал голоса других
пилотов-исследователей, но потом они отдалились, растаяли, растворились в
свисте ветра и хлюпании плесени. Уеэ остался один на один с лесом. Было
страшно и жутко находиться в этом мертвом лесу, но что-то неумолимо влекло
его вперед. Он решил для себя, что это любопытство.
Деревья поредели. Уеэ оглянулся, отсюда был снова виден его корабль. Он
заметно успокоился, повернулся, поднял голову. Он вздрогнул от
неожиданного зрелища, захотел бежать, но ноги его оказались прикованными к
земле. Крик нечеловеческого страха родился в горле Уеэ и вырвался наружу,
понесся вместе с ветром к кораблю.
Всадник замер. Он смотрел на корабль и не мог заметить, как к нему
подобралось необычное существо. Существо тоже не сразу увидело витязя, а
когда увидело, то не закричало, а издало непонятную трель, похожую на
трель испуганной птицы. Множество разных звуков раздавалось рядом со
всадником за многие века, но никогда ничего подобного.
Юои вздрогнул, ему показалось, что слышит крик. Нет, не показалось, вон
пилоты-исследователи тоже крутят головами. Не могло же послышаться всем
сразу?
- Мой капитан, это он. Это Уеэ!
- Слышу, - сердито отозвался Юои.
Вылезать из корабля смертельно не хотелось, а все-таки придется. Черт
бы побрал этого молокососа!
- Мой капитан, крик оттуда, - пилот указал рукой в сторону, но с места
не двинулся, ждал приказа. Юои тяжело спрыгнул на землю, махнул рукой:
- За мной, - Юои побежал на крик.
Пилоты-исследователи бежали следом. Лес остался сбоку, они бежали через
поле. Впереди мелькнула фигурка. Чертов молокосос!
Юои подбежал ближе, увидел, замер.
Первое, что пришло в голову, было развернуться и бежать. Но он, капитан
корабля-исследователя, не мог себе этого позволить. Он замер и стоял
открыв рот. Он знал, что его команда стоит за его спиной тоже с открытыми
ртами, но это сейчас было не важно. Важно было другое, то, что было перед
ним.
А перед ним замер побледневший, испуганный младший пилот. Над Уеэ
возвышался всадник. Странное существо восседало на странном животном.
Существо было странно одето, у пояса болталось примитивное оружие.
Существо вскинуло руку и держало ее над головой Уеэ. Животное, на котором
восседало существо, погрузилось ногами в землю, видимо оно стояло здесь
давно. Все было странно в этом существе, все поражало, но больше всего
поражали не размеры гиганта, не внешний вид, а то, что витязь замер
навеки. Он окаменел. Хотя нет, он был не из камня, а из какого-то металла.
Но он гордо восседал на своем странном животном и все было в его фигуре,
бородатом лице, глазах. Были и гордость, и отвага, и сила, и насмешка, и
мудрость веков, и печаль тысячелетий, и совершенно непонятная усталость.
- Одеяния, оружие и это животное, - услышал Юои голос у себя за спиной.
- Их цивилизация в техническом плане была даже ниже, чем мы думали. Но
как?.. Какая сила способна на такое?
- Никто теперь не узнает, - мрачно заметил Юои. - но велика была та
цивилизация, тот разум, что сумел превратить в камень живое существо.
- Его надо забрать с собой.
- Нет, - покачал головой Юои. - Забрать с собой надо вашего младшего
пилота, а его надо оставить на его планете. Мы не в праве распоряжаться
тем малым, что здесь осталось.

Мы улетаем. Он долго изучающе смотрел на витязя, любовался и
восторгался, удивлялся, поражался и грустил. Потом Юои повернулся, махнул
своим пилотам рукой и, зябко поеживаясь, пошел к кораблю.
Они улетели, увезли с собой и то существо, которое испугалось всадника,
застыло в страхе и уже не двигалось. Они увезли с собой незабываемое
впечатление. Они еще вернутся сюда, они исследуют эту планету, то, что
осталось. Она достойна того. Они вернутся, попытаются понять, хотя вряд ли
поймут.
Они никогда не знали, что такое скульптура, памятник, монумент. Их
разум был не способен дойти до этого.Они развивались только технически.
Они вернутся, но они никогда ничего не возьмут отсюда. Все, что здесь
осталось, принадлежит этой планете, пусть даже и мертвой.
Они улетели, а всадник остался. Никто не знал, как уцелел этот
памятник, никто не знал, что здесь происходило до катастрофы, что после.
Никто не знал, что это вообще памятник.
Никто не способен был теперь это понять, как никто не мог восстановить
событий произошедших на этой планете, восстановить ту цивилизацию, которая
здесь была. Никто ничего теперь не знал и не помнил, кроме памятника.
Мощный витязь в кольчуге, шлеме и плаще гордо смотрел вдаль, указывал
на что-то увиденное рукой. В его глазах читалась мудрость и печаль. В его
фигуре виделась сила. В его посадке, позеленевших чертах, заросших
плесенью линиях чудилась усталость. Конь под ним устало опустил голову,
погрузился ногами в землю, но продолжал бить копытом. Темный всадник
сливался с мертвым лесом. Он знал все, он как-то пережил все, но он ничего
никому не мог рассказать. Он - окаменевший всадник. Он - железный витязь.
ОН.
Он - памятник Юрию Долгорукому.
Сила воображения.
Дядя Валя, Валентин Федорович Зотов, тут же выразил желание побыть
электросексом, который лечит и двигает глазами. После уточнения терминов
он согласился быть экстрасексом.
- Экстрасенсом...
- Ну ладно... экстрасенсом...
В. Орлов.
Давно Максим сюда не захаживал. Раньше, когда учились в школе, потом в
институте, бывал здесь чуть ли не каждый день, а потом как-то разбежались,
отдалились друг от друга. Не то чтобы переругались, а просто жизнь не дает
часто встречаться, хоть и живут в соседних домах. Вот и сейчас забежал на
минутку, чтобы отдать Толику книжку, которую брал почитать, и попросить
что-нибудь новенькое. А Толик в своем репертуаре: впустил, проводил в
комнату, усадил и, с воплем 'погоди минутку', исчез.
Максим бродил по комнате, которая когда-то казалась такой огромной. А
теперь толи он уже не шестилетний мальчик, толи комната уменьшилась.
Максим остановился возле книжных полок, стал изучать их содержимое. Вошел
Толик, вытирая об себя мокрые руки.
- Извини, Макс, дела семейные.
Толик знал Максима с шестилетнего возраста, а потому называл его, в
зависимости от настроения, на разные лады: то Максом, то Максимычем (хотя
Максимова отца звали Денисом), то Ксимычем, то вообще Симычем, а иногда и
еще как. Максим не обижался на этих 'Симычей-Ксимычей'. Он не обиделся
даже тогда, когда пятнадцатилетний Толик, посмотрев какой-то импортный
фильм и нахватавшись оттуда дурацких словечек, пару дней называл Максима
'дыркой в жопе'. А чего обижаться, когда эта 'дырка в жопе' прозвучала не
грубо с насмешкой и издевкой, а как-то шутливо и по-доброму.
- Представляешь, Макс, жена заставила посуду мыть. 'Я', - говорит. -
'работаю, как и ты, так что будь добер хоть что-то по дому делать. Я', -
говорит. - 'не лошадь'. А я, что ее с лошадью сравнивал? Да будь она на
лошадь похожа, разве б я на ней женился? - Толик говорил вроде как
серьезно, но в глазах плясали черти.
- Совсем ты обленился, черт женатый. Я вот с работы прихожу и сам себе
жрать готовлю, и посуду мою, и стираю, глажу, ну в общем все сам.
- А ты жил бы с мамой, она о тебе и заботилась бы.
- Не хочу.
- Ну тогда женись.
- Ладно, подумаю. Я вот тебе книжку твою принес.
Максим протянул Толику книжку - это были красиво изданные 'Хроники
Амбера' Роджера Желязны. Толик взял книгу, глаза его загорелись.
- Прочитал?!
- Прочитал, - подтвердил Максим.
- Ну как?
- Ничего, приятно.
- Ничего? Да это ж потрясная книжка!
- Ну я бы не сказал, что прям потрясная, но вполне.

Толик явно не согласный с другом стал, как ему казалось, красочно
расписывать достоинства книги, сюжета, языка и стилистики. Макс слушал в
пол уха, потому как со стороны эта бурная речь звучала, как лекция по
литературе с урока из десятого класса. Литература, школа... В голове
поскакали мысли.
Вот интересно, чему учит литература? Не Литература, а то, что у нас
проходят в школе. Ну русские народные сказки - это вообще! Ты мне - я
тебе. Не стреляй в меня - я тебе пригожусь. Не ешь меня - я тебе песенку
спою. Не... - я... Хм, а это стремление в сказках к лучшей жизни? В чем
счастье? Не в знаниях, не в умении творить, а в том, чтобы поплотнее
набить свой желудок, побольше есть, помягче спать и ничего при этом не
делать.
Ладно сказки, а для тех, кто постарше?
Одна изменила мужу и утопилась в пруду, таким образом нарушив сразу два
божьих завета. И что? А ничего - стала лучиком света в темном царстве.
Мораль? Нарушайте мораль общества и останетесь жить в веках.
Достойно Джека Потрошителя.
Другой сочувствовал революционно-настроеным элементам и потому спал на
гвоздях и сидел на диете, а у него, между прочим, денег было немеряно. Как
там говорилось у более достойных классиков? Не учите меня жить, лучше
помогите материально.
Ну и последний писк - это уже ни в какие ворота не лезет. Убивец и
шлюха. Один укокошил беззащитную бабушку и думает хорошо он сделал или
плохо. Вторая просто вышла на панель. В этом конечно нет ничего
сногсшибательного, но. Большое такое НО.
Шлюхи, оказывается, бывают плохие и хорошие. Дочка Мармеладова,
разумеется, шлюха хорошая. Ее нужда выгнала на панель, и занимается она
этим не для собственного удовольствия. Вот интересно только, а что другие
проститутки исключительно дочки миллионеров? Они, что идут на панель,
чтобы поразвеяться, для удовольствия, со скуки?
Максим хотел поведать все это Толику, но обнаружил, что тот все еще
говорит о 'Хрониках Амбера'.
- ...а как красиво написано?
- Что? - не понял Макс.
- Да все! Эти прогулки по отражениям, эти карты? А потом сидишь и
думаешь: 'А вот, как представлю себе сейчас... И тут же мир изменится, и
пойду гулять по другим мирам'.
- Честно говоря, - признался Макс. - Я эти прогулки пролистал. Мне они
показались скучными.
Толик посмотрел на него с таким выражением, как будто смотрел на осла с
большими ушами.
- Ладно, - согласился Макс. - я ее еще раз перечитаю.
И он прочитал книгу еще раз. Он старался смотреть на нее глазами
Толика. Также, конечно, не получилось но впечатление от книги осталось
совсем другое. Он дочитал последние страницы и стал накручивать диск
телефона, пытаясь прозвониться Толику. Наконец ему это удалось.
- Привет.
- А? Ксимыч? Погодь момент.
Максим подождал. Из трубки слышался шум воды, голоса, погромыхивание,
потом вода течь перестала, что-то щелкнуло и он услышал голос Толика:
- Макс, прикинь, она меня заставила носки мои стирать.
- Ну ни фига себе? - смеясь ужаснулся в трубку Максим. - И на хрена
тебе жена была нужна?
- Сам удивляюсь, - засмеялся Толик. - А ты чего звонишь? Случилось что?
- Да нет, просто прочитал... перечитал твою книжку и решил позвонить.
- Ага, - оживился Толик. - Ну теперь-то вник? Почувствовал?
- Да. Теперь - да. Ты знаешь, это ведь грандиозная идея. Телепатия
рассматривается с другой точки зрения. Не как усилие воли, а как игра
воображения. Ведь если попробовать, то это может сработать и в реальной
жизни.
Толик на другом конце провода обреченно вздохнул, голос его звучал уже
без той живости и азарта, которые сквозили в нем несколько минут назад.
- Хорошо, вот ты и попробуй, ты же у нас человек с воображением. С
таким воображением... - трубка рассеяно помолчала. - Ты мне книжку занеси
как-нибудь, а я тебе еще чего-нибудь дам.
- Хорошо, пока.
- Пока.
Макс повесил трубку. Кто-то кого-то недопонял, не так понял. Ну и что?
В конце концов каждый понимает искусство по-своему, у каждого свое
миропонимание. Но, как он понял, здесь изложена другая точка зрения на
телепатию. Ведь все люди, которые обладают, или говорят, что обладают
телепатическими способностями, утверждают, что телепатия - это усилие
воли, мысленный приказ. Хотя иногда бывает и механическое усилие плюс
изворотливый ум. Сам Макс видел по телевизору, как мужик, делая пасы
руками, заставил шарик вертеться и висеть в воздухе. Мужик напрягался,
хмурил брови, вращал очами, а потом опустил руки и всю картину показали
общим планом, целиком.

Шарик от настольного тенниса действительно висел в воздухе, но крутил
его вовсе не мужик. Струя воздуха затягивалась в пылесос, стоящий рядом,
проходила сквозь него и вылетала мощным потоком с другой стороны. Этот
поток подхватывал шарик и вертел его в воздухе, а мужику оставалось только
разыгрывать клоунаду. Вот вам и экстрасенс.
Макс вздохнул. Но ведь не все такие, дыма без огня не бывает. Значит
есть и настоящие, которые двигают стаканы с водой усилием воли. СТОП!
Усилием воли! А в этой книге нет усилия воли, есть только усилие
воображения. Герои берут образ и, коверкая его в своих фантазиях, изменяют
мир. А может так можно и в реальной жизни? Он услышал ироничный голос
Толика:
- Попробуй, ты же у нас человек с воображением. С таким воображением.
А что? И попробует. Кто ему помешает?
Кто будет смеяться, если ничего не получится? Макс посмотрел на стол,
за которым сидел. Нужно что-то очень легкое. Он выдернул волосок из своей
густой черной шевелюры, поморщился и положил волосок на стол.
Попробовать усилием воли, как все? Нет, ничего не выйдет. Надо
пробовать, как в книжке.
Он долго смотрел на волосок, пытался представить его лежащим на
несколько сантиметров ближе к себе.
Ничего. Дальше от себя. Опять ничего. Он смотрел на волосок минут
сорок, пока глаза не заболели и не начали слезиться. Макс зажмурился,
потер глаза руками, но даже когда закрыл глаза волосок продолжал стоять
перед внутренним взором. Допрыгался! Макс переместил волосок к себе, от
себя, снова к себе. Легко двигать предметы в воображении, но не живьем. Он
открыл глаза, вздрогнул.
Показалось? Да нет, не может быть. Макс опять закрыл глаза, передвинул
волосок перед внутренним взором и открыл глаза. Точно, сдвинул! Но...
Челюсть его поползла вниз, уперлась в стол. Макс закрыл рот и засуетился.
Получилось!
Получилось!!! Теперь надо попробовать еще что-то. Что-то более
существенное. Он побежал на кухню, взял там стакан и вернулся вместе с ним
в комнату. Стакан простоял перед ним минут десять. Макс всматривался в
стекло, изучал его до мельчайших деталей, потом закрыл глаза и представил
стакан, стоящим не на столе, а на полочке, на кухне, где он его и взял. Он
открыл глаза, стакана перед ним не было.
Максим подскочил и побежал на кухню, по дороге навернулся, больно ушиб
колено, но не обратил на это ни малейшего внимания. Прихрамывая, он вбежал
в кухню, открыл шкафчик с посудой... СТАКАН СТОЯЛ НА ПОЛКЕ!
Прошло два года. Макс постепенно набирал популярность, его показывали
по телевизору, о нем писали в газетах, хвалили на все лады. Было за что.
Он тренировался изо дня в день, у него уже получалось передвигать предметы
и с открытыми глазами, и несколько предметов сразу, и огромные предметы.
Он развлекался, поднимая в воздух сначала стаканы, потом табуретки,
кресла, кровати. Последний рекорд был старый бабушкин гардероб -
совершенно не подъемная конструкция. Однако то, что не могли сделать
несколько грузчиков, очень легко, почти шутя получалось у Максима.
- Сим-Симыч, - в трубке звучал естественно голос Толика. - Здорово,
братан.
- Толька? Ты откуда?
Дело в том, что Толик последние полтора года жил в Германии. Что
поделать - командировка.
- Я из соседнего дома, - радостно сообщил Толик.
- Вернулся?
- Вернулся.
- Когда?
- Сегодня днем.
- А ты...
- Слушай, - перебил его Толик. - приходи ко мне, тут и поговорим. Мы
приехали, жена шикарный ужин затеяла, тут все почти готово... Гы-ы-ы.
- Ты чего?
- Плачу.
- С чего это? Ты, что стал настолько сентиментальным?
- Нет, просто жена заставила лук резать.
Ладно ты идешь? Я жду.
Максим хотел еще что-то спросить, но Толик повесил трубку. Макс
вздохнул, и стал собираться.
Он перешагнул порог и попал в давно забытую атмосферу радушия, которая,
как уже говорилось, витала в этом доме. Вопли, громогласное приветствие,
тапочки с их стороны, бутылка и букет для Галочки - жены Толика - с его
стороны.
Перешли к столу. Было шумно и весело, было море эмоций и переживаний,
рассказов. Толик шумно и радостно рассказывал про Германию, а вернее про
преимущества России перед этой страной. Макс слушал уже не очень
внимательно, смотрел на друга. Толик почти не изменился, только усы сбрил
и пивное брюшко отрастил, а так остался таким же веселым, громогласным, с
озорной улыбкой и добрыми глазами.

- Ну а ты-то как?
- Да, как всегда.
- А мне тут про тебя такое рассказали, даже показали. Погоди, - Толик
встал из-за стола и полез в шкаф. - Вот, смотри.
Толик вытащил видеокассету из коробки, вставил ее в магнитофон, включил
магнитофон и телевизор. На экране промелькнула заставка программы 'Тема',
появилась надпись 'эпиграф' и сюжеты с экстрасенсами, сменяющими друг
друга: один заряжал воду, другой двигал часы по столу, еще один считал до
тридцати, перемежая счет призывами сомкнуть веки. После того, как
экстрасенсы с экрана исчезли, пошла реклама. Толик поморщился, нажал
кнопку пульта. Звук исчез, а картинки задергались, замелькали быстро
сменяя друг друга.
Реклама пронеслась вихрем, на экране появилась заставка 'Темы', Толик
снова щелкнул пультом. Звук вернулся, и на экране появился Гусман и герой
программы. Максим!
Макс фыркнул и уткнулся в тарелку с салатом.
- Когда только успел, - пробормотал он себе под нос, жуя салат.
- А это мне Вовка Кутепов принес, - охотно объяснил Толик. - Я когда
приехал, на него наткнулся в подъезде. Ну потрепались, а потом он мне и
говорит, что ты в гору попер, что черте что творишь, даже по телеку тебя
показывают. А потом разошелся, потащил меня к себе, орал, что я должен это
видеть.
- Кассету он тебе дал?
- Да, он передачу с телевизора записал.
Он сказал, что эта уже не первая, но то, что раньше показывали он
записать не смог. А эту вот в программе увидел и неделю ждал, когда
покажут, чтобы записать. Он теперь гордиться и перед всеми хвастается, что
у его соседа друг - знаменитость, во чего вытворяет.
Толик замолчал, а Макс смутился, уставился в телевизор. Там Гусман
вошел в раж, задавал вопросы, восхищался. Макс прислушался, хотя знал
передачу наизусть.
- Если это не профессиональный секрет, то мне, да и зрителям, очень
интересно было бы узнать, как вы это делаете? - вопрошал Гусман в
телевизоре.
- Ха-ха, - рассмеялся Макс с экрана телевизора. - Да очень просто.
- И все же, Максим Денисович, - допытывался Гусман.
- Знаете, вы можете мне не поверить, но все проще, чем вы думаете. Я
беру предмет и тщательно изучаю его до мельчайших подробностей, я вникаю в
его сущность, в каждую детальку, вижу все, становлюсь с ним единым
целым... Ну, хм, это уже очень громко звучит, но это так.
- А потом?
- А потом? - переспросил Макс в телевизоре задумчиво. - Потом я
мысленно... Нет, не мысленно, а в воображении перемещаю предмет,
представляю его в другом месте, ну...
я не знаю, как сказать, но приблизительно так.
Макс, не в телевизоре, а насамомделешний, оторвался от экрана. Толик
пристально смотрел на него, наконец спросил:
- Слушай, Симыч, а ты... Ты только не обижайся. Ты действительно это
делаешь, или это трюк?
- Я действительно это делаю, и это можно расценивать и как трюк, только
без всякого жульничества.
- Правда? - в голосе Толика сквозило недоверие.
Макс усмехнулся, несколько секунд смотрел на телевизор, где на экране
все еще выплясывал Гусман со своими вопросами. Потом Макс закрыл глаза,
картинка на экране застыла, потом пленка стала мотаться вперед, картинки
замелькали на экране, снова замерли, и замелькали в обратном направлении,
к началу передачи. Промотавшись до середины кассета остановилась, на
экране замер Гусман с открытым ртом, чуть дернулся и сменился улыбающимся
Максом. Толик сидел с таким же открытым ртом, как и у Гусмана.
- Как ты это делаешь? - выдавил он осипшим голосом. Галя вообще не
смогла ничего сказать. Макс улыбнулся, и посмотрел на экран. Картинка
ожила, и Макс с телеэкрана смеясь сообщил:
- Ха-ха, да очень просто.
- И все же, Максим Денисович?
- Знаете, вы можете мне не поверить, но все проще, чем вы думаете. Я
беру предмет и тщательно изучаю его до мельчайших подробностей, я вникаю в
его сущность, в каждую детальку, вижу все, становлюсь с ним единым
целым... Ну, хм, это уже очень громко звучит, но это так.
- А потом?
- А потом? Потом я мысленно... Нет, не мысленно, а в воображении
перемещаю предмет, представляю его в другом месте, ну... я не знаю, как
сказать, но приблизительно так.
Картинка на экране снова замерла, Макс подумал, экран погас,
видеомагнитофон заурчал, выплюнул кассету. Все молчали.
- Здорово, - выдохнул наконец Толик. - А еще что-нибудь?

Макс убрал руки под стол, посмотрел на стопку с водкой. Стопка
поднялась в воздух и тихо, не расплескивая содержимого, поползла выше и
выше, замерла. Макс запрокинул голову, открыл рот. Стопка перевернулась,
выплеснула водку в подставленный Максов рот и так и осталась висеть над
столом. Макс пощелкал пальцами, подобрал закуску, закусил. Толик не успел
заметить, как это произошло, но стопка снова оказалась на столе, притом
наполненная до краев.
Галя убирала со стола. Уже хорошо поддатый Макс собрался топать домой.
Толик, шатаясь, поперся его провожать. Они оделись, кое-как, вышли на
лестницу, свет в прихожей у Толика погас сам, и дверь закрылась, хотя
никто ее не трогал.
Они вышли на улицу. Морозный, пьянящий воздух ударил в лицо.
- Максик, - орал пьяный Толик на всю улицу, не смущаясь того, что было
уже полпервого ночи. - Я тебя люблю, ты гений!
- Это ты гений, - вторил ему Макс. - Ты и твой Желязны. Это вы мне
подсказали идею.
- А ты все можешь? - поинтересовался Толик.
- Да, старик, я все могу. Смотри!
Макс подошел к фонарному столбу, оперся о него и стал пристально
вглядываться в скамейку у подъезда. Скамейка поднялась в воздух,
завертелась и с диким грохотом рухнула вниз.
- Во, - подытожил Макс.
- Здорово, - восхитился Толик. - А еще?
- Еще? - Макс огляделся в поисках чего-то, на чем можно было
поэкспериментировать. По темной ночной улице шла девушка.
- О! - сообщил Макс. Он пошел к девушке навстречу, широко раскинув
руки. Девушка испуганно шарахнулась в сторону. Но Макс упорно продолжал
идти в ее сторону. Фонари стали светить ярче, загорелись даже те, у
которых минуту назад были выбиты лампочки. Девушка оказалась освещенной
так, будто в нее лупил луч прожектора. Макс приблизился.
- Разрешите с вами познакомиться, - протянул Макс.
Девушка испуганно дернулась, вывернулась, обошла Макса прижавшись к
краю тротуара, побежала.
- Куда? - крикнул Макс. Толик засмеялся.
- Я все могу, - с ослиным упрямством заявил Макс. Девушка бежала, как и
бежала, но почему-то теперь она не двигалась с места. Толик смотрел на нее
уже без смеха, но все еще с улыбкой.
- Пошли, - скомандовал Макс. Они приблизились к девушке. На ее
испуганном побледневшем лице были слезы.
- Мамочка, - тихо одними губами прошептала она.
- Разрешите, - завел Макс старую песню.
- с вами...
- Отпусти ее, Ксимыч, - Толик говорил уже без улыбки. - Не надо так.
Макс нервно повел плечом, но отпустил.
Девушка дернулась, споткнулась, но не упала, а скрылась в ночи.
- Ты видел? Я всесилен, - орал разошедшийся Макс.
Он рассматривал теперь огромный помойный бак. Бак с металическим лязгом
оторвался от земли, из него посыпался мусор. Бак проплыл по воздуху
несколько метров и завис над головой Макса. Толик смотрел хмуро, он
протрезвел и перестал смеяться.
- Слушай, Макс, а ты не боишься? - спросил он вдруг.
- Чего?
- Того самого, - неопределенно сказал Толик.
Макс не понял в затуманенном алкоголем мозгу мысли вертелись вяло, как
сонные осенние мухи. Боится? А чего ему бояться, когда он всесилен. Он
может все, на что только способно его воображение, а оно у него богатое,
способно на многое.
- Нет, - ответил Макс. - не боюсь. Чего мне бояться?
- А вдруг ты надорвешься, что тогда?
Макс поднял голову, огромный металлический бак до краев наполненный
мусором висел в ночном небе над его головой. Что будет, если он
надорвется? Он четко представил себе упавший бак, под которым
распростерлось его бездыханное окровавленное тело. Он представил себе это
всего на секунду, на долю секунды, но представил так ясно... Идиот!!!
Неимоверным усилием его затухающий разум попытался исправить ошибку,
вернуть бак на прежнее место...
- А вдруг ты надорвешься, что тогда? - спросил Толик, спросил из
чистого любопытства, не задумываясь. Интересно, почему люди сначала
говорят, а потом думают?
Огромный бак, висящий над головой Макса дрогнул и ринулся вниз под
действием силы земного притяжения.
Раздался хруст, сдавленный стон, что-то мокрое теплое брызнуло в лицо
стоящему в трех шагах Толику. Бак припечатал Макса к земле, застыл так на
долю секунды и резко поднялся вверх, так и остался висеть в ночном зимнем
небе. Толик, не веря своим глазам, не в силах вымолвить и слова, сделал
пару неверных шагов, упал на колени рядом с тем, что еще недавно было его
другом. Он так и просидел до утра, без слез, без единого звука, не веря
тому, что произошло.

Фонари на их улице горели ярко еще неделю, потом снова побили половину
лампочек. Висящий в воздухе помойный бак целый месяц был
достопримечательностью района, на него приезжали посмотреть, рядом с ним
фотографировались и сам бак фотографировали отдельно. Потом, как-то
проснувшись на утро, жители окрестных домов не увидели бака на его
привычном месте. Кто его снял?
И как? И куда унес? Ответы на эти вопросы остались загадкой.
Программу 'Тема' с Максимом Денисовичем, посвященную экстрасенсам,
повторили через две недели на канале ОРТ, с пометкой: 'Памяти великого
экстрасенса посвящается'.
Толика, задержанного на месте преступления по подозрению в убийстве
известного экстрасенса, выпустили из милиции.
Сказка про избавителя.
Девушка говорила много, долго и сбивчиво, несколько раз срывалась и
плакала. Кирилл слушал, на лице его была сосредоточенность и то, что
сейчас было очень нужно девушке - понимание. Девушка, всхлипывая и вытирая
поплывшую от слез тушь носовым платком, скороговоркой закончила свое
излияние и замолчала скрыв милое личико в дебрях платка.
- Дайте руку, - попросил Кирилл.
- Что? - не поняла она.
- Вашу руку, - терпеливо повторил Кирилл.
- Правую или левую?
- Без разницы.
Она протянула ему левую руку с трясущимися пальцами. Кирилл поймал
дрожащие пальцы, ласково, но крепко сжал ее руку в своей. Пальцы перестали
дрожать, но девушка сделала попытку отдернуть руку, выдернуть ее из
крепкой хватки Кирилла. Кирилл почувствовал, как дернулась и затихла рука
девушки, ослабил хватку. Кирилл разжал пальцы, девичья ладошка послушно
легла на ладонь его левой руки, затем его правая ладонь накрыла нежную
ручку, подавила собой.
- Тихо, спокойно, - голос Кирилла звучал вкрадчиво, завораживающе. -
Зачем тебе это нужно, отбрось эти тревоги, эти печали. Отдай их мне. Все
пройдет, все забудется, тебе станет намного легче.
Он сам не заметил, как перешел на 'ты', он никогда не замечал этого
перехода, который неминуемо происходил сразу после того, как он
дотрагивался до руки клиента. Но не смотря на свою резкость, переход этот
не резал слух и не замечался ни Кириллом, ни его клиентами. Кирилл
продолжал между тем:
- Отдай мне свою боль, - он почувствовал некоторое сопротивление и тут
же поспешно добавил. - Зачем она тебе?
Отдай ее мне, поверь, это не самая большая потеря. Я знаю, иногда
хочется отдаться этой тоске, хочется попасть под ее власть, насладиться
безысходностью. Нет, это не мазохизм, это не плод моего больного
воображения. Люди действительно иногда хотят этого, я знаю.
Но чаще они хотят покоя, счастья, а счастья не может быть без радости.
А радость и боль, согласись, вещи прямо противоположные.
Теперь он чувствовал сомнение, но контакт не прервался. Кирилл
заторопился, хотя этот ускоренный темп был заметен только ему, со стороны
же голос его звучал так же тихо, вкрадчиво и умиротворенно:
- Отдай мне свою боль, отдай печаль, тоску, грусть. Отдай ощущение
собственной никчемности и безысходности. Поверь, это не большая цена, за
счастье и покой. Боль только ноет и дергает что-то внутри тебя, минута
полного покоя куда ценнее этого бесконечного дерганья, а я предлагаю не
минуту, а куда больше.
Он вдруг наткнулся на такую сильную волну сопротивления, что чуть не
прервал контакт. Это сопротивление он чувствовал и раньше, люди таким
образом пытались доказать, что они могут сами справиться со своей болью,
да еще и принять на себя его боль. Появился соблазн избавиться от своих и
чужих тревог, но Кирилл подавил желание. Однажды он проявил слабость и
выплеснул на клиента всю тоску, горечь и боль, что скопил в себе за годы
работы. Клиент умер от разрыва сердца прямо на месте, а вся выплеснутая им
боль вернулась к нему в удвоенном размере. Был страшный скандал, но... Но
сейчас не об этом.
Кирилл напряг волю, попытался не подавить, но увещевать чужую. Голос
его теперь гипнотизировал, приковывал к месту:
- Отдай мне свою боль. Отдай мне свои горести, отдай тоску. Отдай
печаль. Они не нужны тебе, они - болезнь.
Я доктор, я вылечу. Отдай! - он вдруг запнулся и тихо добавил. - Если
хочешь.
Но барьер уже был сломлен, все дерганья, переживания, неуверенности
скопились на кончиках ее пальцев и потекли в него, стали дергаться, ныть и
рвать его душу. Поток становился все сильнее и увереннее, когда вдруг
резко остановился.
- А он? - тихо, почти не слышно прошептала девушка.
- Подумай, а он тебе нужен? Он и пальца твоего не стоит, - устало
сказал Кирилл то, что говорить был не должен.

Некоторое колебание, потом резкий, уверенный, смелый поток. Тревоги и
страдания уходили из нее, пока не вышли до капли. Лицо ее разгладилось,
становилось увереннее и спокойнее с каждым мгновением, в то время, как
лицо Кирилла стало едва различимо, но тоскливее, приобрело новый оттенок
грусти.
Илья спустился в темный переход метро, пролетел сквозь турникет, бегом
спустился по эскалатору, проскочил в закрывающиеся уже двери вагона и
плюхнулся на сидение. В голове звучал истеричный голос одной дамочки, с
которой двадцать минут назад он имел нелицеприятный разговор. Дамочка была
мамашей одного балбеса подросткового возраста. Мамаша долго распалялась,
кричала, брызжа слюной. Илья вспомнил последнюю ее реплику:
- Я найду на тебя управу, сектант вонючий, - грозно крикнула она,
прежде чем за ней с грохотом захлопнулась дверь, да так, что со стены
посыпалась штукатурка.
Илья улыбнулся. Надо же, сектантом назвали. Ну да, он вел беседы с
милыми цветками жизни, еще не успевшими переродится в такие вот, как эта
мамаша ягодки, но сектант?
Да еще вонючий? Нет, у него сейчас здесь другая цель, другая миссия.
И никаких сект он в этот раз здесь не устраивал, хотя мог бы, но работа
прежде всего. Илья хмыкнул. Надо же так все переиначить. А еще его
богомерзким ублюдком назвали. А что скрывать, было. Но если он
богомерзкий, тогда... Впрочем это не он, а здешние обитатели переиначили
идеи Божьи.
Поезд остановился, механический голос сообщил название станции. Илья
вскочил и выбежал из вагона.
Кирилл шел по улице.
Моросящий дождь дополнял его настроение. Это настроение не отставало от
него вот уже пятнадцать лет, ровно столько, сколько он принимал на себя
чужие беды. Прохожие шарахались от него, перебегали на другую сторону
улицы. Еще бы, ведь он разговаривал сам с собой.
- Слушай, - заворочалось что-то внутри него.
- Опять?
- Снова. Оставь это, а то тебе же будет хуже. Зачем ты отнял у этой
девочки ее страдания?
- Она не могла больше жить с ними, еще чуть и она покончила бы с собой.
- А тебе что с того? Она не хотела расставаться со своею болью. Ты
нарушил правило, ты отнял, отнял против желания.
- Я знаю. Но теперь она будет жить, будет жить счастливо, а про то, что
у нее была боль она и не вспомнит.
- Ну знаешь, ты хочешь прыгнуть выше головы. Это не в твоей власти.
Перестань, или я прекращу это механически!
- Ты не посмеешь еще раз, - голос Кирилла дрогнул.
- Ха-ха, три раза. Я уже слышал это от тебя. Вот увидишь, я сделаю это,
если ты не откажешься от своих бредовых идей.
- Но я не откажусь. Они не должны мучаться. А я могу избавить их от
мучений.
- Они будут мучаться так и столько, сколько им положено. Я так сказал и
так будет.
- Нет, так не будет. Пока это в моих силах, я буду исправлять твои
ошибки.
- Я предупредил тебя. У тебя есть время до завтрашнего утра. Думай.
Если не отречешься, то придется произвести физическое вмешательство.
Илья вбежал в просторный зал, подлетел к кассе, протянул деньги:
- Студенческий, пожалуйста.
Бабулька-кассирша высунулась из своего окошечка, как рак из раковины,
недоверчиво посмотрела на здоровенного Илью, с еще большим недоверием
воззрилась а его огромную черную бороду.
- Документы, - в ее голосе звучало сомнение.
Илья вытащил из кармана потертый студбилет, сунул его в окошечко.
Кассирша внимательно посмотрела на фотографию, на Илью, изучила печати,
росписи. Так уж устроены люди, что привыкли верить бумажке, а не своим
глазам. Бабулька протянула билетик, студбилет и сдачу.
- Благодарю, - улыбнулся Илья.
Он отлетел от кассы, будто его ударило током, в три прыжка перемахнул
мраморную лестницу, сунул старенькому смотрителю билетик и побежал в
направлении, которое указывала табличка с надписью: 'НАЧАЛО ОСМОТРА'.
Кирилл скинул халат и опустился на кровать. Рядом лежала жена, та
женщина, которой казалось, что понимает его боль. Наивная.
- Кир.
- У?
- Повернись, когда я с тобой разговариваю. Я не могу говорить со спиной.
Он повернулся:
- Чего?
- Кир, мне страшно. Зачем тебе это нужно?

- Это нужно не мне, это нужно людям.
- Черт тебя задери! - взорвалась жена. - Твои люди приходят и уходят,
они забывают тебя. Ты даже благодарности от них не слышишь.
- Мне не нужна благодарность.
- Кир, миленький, но они уходят от тебя счастливыми, а ты... Я одна
вижу, как ты тускнеешь день ото дня. Кто тебе сказал, что ты должен
принять на себя все беды людские? Кто сказал, что ты должен переживать за
них их боль?
- Никто. Наоборот, все говорят, что я этого делать не должен.
- Тогда зачем ты это делаешь?
- Так надо. Я знаю, что кроме меня этого никто не сделает.
- Ты... ты... ты, как Христос, который искупает грехи всего мира.
- Или, как Будда, что ощутил связь с каждой молекулой этого мира. А
может я и есть Будда, Христос и многие другие?
- Все шутишь? И шутки у тебя такие же...
А ты между прочим за последние лет десять ни разу не улыбнулся.
- Ты хочешь, чтобы я улыбнулся?
- Да.
- Ладно.
Кирилл посмотрел на жену, попробовал растянуть губы в улыбке, но улыбка
получилась вымученная и горькая.
- Кир...
Жена заплакала. Он провел рукой по ее щеке, хотел произнести какие-то
слова успокоения, но слов не было.
Она не заметила, как ее ладошка оказалась зажата в его ладонях.
- Отдай мне свою боль. Отдай печали, тоску, скорбь. Отдай все то, что
скопилось в тебе и мучает тебя.
Отдай, оно тебе не понадобится. Поверь, это не большая потеря, тебе
будет легче. Я знаю, верь мне.
Он говорил и говорил, пока все ее страхи не выплеснулись наружу и не
перетекли в его сердце. Она всхлипнула и улыбнулась. Он знал, что ей
теперь хорошо и спокойно, но он не знал как это, он не мог ощутить этого
покоя.
- Я читала про тебя статью в 'Московском комсомольце'. Знаешь, как они
тебя назвали?
- Как?
- Избавитель.
- Хм, в этом что-то есть.
- Ты мой избавитель, знаешь, что я тебе скажу?
- Что?
Потом она заснула, а Кирилл встал и прокрался на кухню. Он достал из
холодильника початую бутылку водки и попытался залить скорбь, тоску и боль
десятков тысяч людей.
Но для этой цель требовалось море водки, а магазины уже были закрыты.
Музей закрывался, но Илья и не думал уходить. Он встал посреди зала,
раскинул руки и закрыл глаза. Смотритель, выгонявший увлекшихся
посетителей, прошел мимо, будто Ильи не существовало. Потом появилась
уборщица. Та вообще прошла сквозь Илью, как сквозь воздух. Потом в зале
никого не осталось, погас свет.
Илья шевельнулся, опустил руки, огляделся по сторонам и пошел к
стеклянному ящику, закрывавшему ценные экспонаты от пыли и чужих рук. Его
рука прошла сквозь стекло, будто того и не было. Сигнализация не
сработала. Илья усмехнулся. Его рука под стеклом схватила старинную,
залепленную драгоценными камнями, рукоять огромного меча. Илья потянул меч
на себя.
Теперь он стоял в зале с мечом в руке, а стекло выглядело так, словно
его и не трогали. Илья поднял меч над головой. Неизвестно откуда взявшийся
ветер, растрепал его волосы, поиграл бородой, поднял в воздух и вихрем
понес из зала. Илья захохотал. Вихрь унесся, унес Илью, а его хохот еще
долго гремел, отражаясь от стен и мраморного пола.
Кирилл вышел из дома ранним утром. настолько ранним, что вокруг не было
ни души. Он оглянулся, никого не увидел и пошел, легко насвистывая что-то
себе под нос.
Его насвистывание оборвал резкий свист.
Кирилл обернулся, там, где минуту назад никого не было, стоял человек.
- Все на свист оборачиваешься? И где только прячется твое самолюбие,
гордость наконец.
- Гордость - порок.
- Это они придумали, это искажение истины.
- А истина это то, что придумал Он?
- Я не хочу возобновлять этот разговор.
- А чего ты хочешь?
- Выполнить свою работу.
- Выполняй, я не мешаю, - пожал плечами Кирилл.
Илья усмехнулся, его палец уперся в бегущие по небу облака:
- Он просил передать тебе привет.

- Ему тоже.
- Он сказал, что ты должен прекратить это.
- А я не хочу и не могу этого прекратить.
- Он сказал, что ты должен.
- Он сказал, Он сказал, - передразнил Кирилл. - А Он не слишком много
говорит?
- Это ты слишком много говоришь. И ты слишком много себе позволяешь. Ты
должен остановится, так Он сказал.
- Нет.
- Что значит 'нет'?
- То и значит. 'Нет' - это значит 'нет', я не откажусь от своих идей,
только потому, что Он так сказал. Если Он может переубедить меня, пусть
попробует, а давить Он может на меня, сколько влезет, все равно это ничего
не изменит.
- Это твое последнее слово?
- Да.
Кирилл не заметил, как оказался в воздухе. Теперь, когда обратил на это
внимание, двор, дома, город остались далеко внизу. Он парил среди облаков
вместе с Ильей так, будто воздух был их родной стихией.
- Он сказал, что если ты не отречешься, то я должен уничтожить твою
оболочку.
- Валяй, я не отрекусь.
Илья выхватил из воздуха огромный старинный меч. Меч нехорошо
поблескивал лезвием в лучах восходящего солнца.
- Подумай, еще не поздно отказаться.
- Я же сказал, что не отрекусь.
Заканчивай уже.
- Ну, - Илья с сомнением посмотрел на него. - Я знаю, что такое терять
оболочку. Ты уверен, что твои идеи стоят таких мучений? Подумай.
- Я уже подумал.
- Но...
Кирилл вздохнул, протянул руку. Ладонь Ильи оказалась в тисках ладоней
Кирилла:
- Отдай мне свои сомнения, отдай свою боль. Отдай. Это не большая
потеря. Поверь, тебе будет легче. Я знаю, я знаю.
Терзания душевные вихрем ворвались в него, он содрогнулся. Руки его
разжались. Илья стоял в оцепенении, наконец выдавил:
- Спасибо, избавитель.
- Не за что.
Они снова оказались на земле, во дворе у подъезда. Вокруг спал город.
Илья легко поднял тяжелый меч. Солнце зло сверкнуло, отразившись в
обоюдоостром лезвии. Меч на секунду замер, потом неумолимо, как лавина
опустился вниз. Лезвие беззвучно раскроило череп, прошло насквозь через
все тело, вышло наружу в паху.
Тонкая линия разделило тело Кирилла на две половинки. Одна половинка
улыбнулась, по щеке другой прокатилась слезинка. Половинки распались в
разные стороны, выворачивая наружу внутренности. Две половинки большого
сердца ударились три раза в унисон. Из двух частей одного целого хлынула
наконец кровь, растеклась огромной лужей.
Илья опустил меч, постоял, отбросил его в сторону. Меч растворился в
воздухе так и не коснувшись земли. Илья оттолкнулся от земли, поднялся в
воздух полетел над городом. В след ему донесся тяжелый стон, стонала
земля. Где-то завыла собака, ее подхватила другая, потом взвыл весь город.
На улицах показались первые люди. Город стал оживать.
06.12.1999.
Испытание.
Игорек сидел за письменным столом. Уроки, тетрадки и учебники были
лениво отброшены в сторону.
Внимание Игорька приковала к себе ползающая по стеклу окна муха. Муха
была огромная и переливалась всеми цветами радуги, как бензиновая лужица.
Игорек неотрывно следил за насекомым. Хорошо бы изловить эту муху и
посадить в коробок от спичек. Да, именно в спичечный коробок, а потом,
когда покажет всем ребятам во дворе, тогда можно будет привязать к мухе
нитку и таскать ее, как воздушного змея. А еще можно оторвать ей крылья...
Игорек поднялся со стула, пристально и как-то плотоядно поглядел на
муху, медленно, взвешивая каждый шаг пошел к окну. Муху спас телефонный
звонок. Игорек вздрогнул, муха оторвалась от стекла и вылетела в форточку.
Телефон надрывался изо всех сил, и Игорек, наконец, поднял трубку.
- Алле-здрасте-а-Игоря-будте-добры? - на одном дыхании, с огромной
скоростью раздалось из трубки.
- Это я.
- Игореус, ты гулять пойдешь?

Игорек посмотрел на часы, мама приходит с работы через час. К этому
времени он должен быть дома со сделанными уроками. Уроки у него сделаны,
значит можно часок и погулять.
- Я сейчас, - сообщил он в трубку.
- Мы тебя во дворе ждем, - ответила трубка и запищала короткими гудками.
Игорек повесил трубку, пронесся через комнату, быстро оделся и побежал
на улицу.
Они целый час играли в войну, бегая вокруг дома. То есть, конечно для
них, дом не был домом.
Для них не существовало ни дома, ни прохожих, ни чего, что было вокруг
них в реальном мире. Они сидели в кустах в засаде, следили из-за угла за
врагом, стреляли, но никогда не попадали, а если и попадали, то только
ранили друг друга. Конечно, кому интересно будет играть, если всех
поубивают?
Час пролетел, как одна минута. Как раз теперь Игорек вытаскивал на
плечах своего раненого друга из окружения.
- Три-три, нет игры! - проорал Игорек догоняющим его врагам, когда
увидел, что времени на прогулку у него больше нет. Враги потеряли свои
очертания и снова стали его одноклассниками.
- Игореус, ты чего?
- Мне домой пора.
- Да ладно, давай еще пол часика.
- Нет.
- Ты чего, маленький?
Конечно он не был маленьким, ему было уже восемь лет. И больше всего на
свете ему сейчас хотелось доиграть, победить всех врагов, заставить их
трепетать, бежать с поля боя побросав оружие, а потом радостно кричать
'Ура!' и праздновать победу... Но мама-то уже наверное дома, и ему пора
домой. Мама уже не отпустит, скажет, что поздно, что завтра будет день.
Какой день завтра? Врага надо разгромить сегодня, за ночь он накопит силы
и будет сопротивляться, а сейчас они так близки к победе. Что делать? С
одной стороны мама, с другой - победа. Его начали раздирать противоречия.
Что делать?
Ответ пришел сам собой. Он посмотрел на часы, повернул стрелки на пол
часа назад, а маме скажет, что часы отстают. Игорек вскинул автомат на
изготовку и радостно, забыв про противоречия сообщил:
- Еще полчаса!
- Два-два, есть игра, - завопил кто-то.
Друзья-одноклассники опять стали превращаться во врагов с дикими
оскалами. Игорек откатился в сторону, выстрелил, побежал, проломился
сквозь кусты, обернулся и снова выстрелил. Война продолжалась.
Так Игорек первый раз в жизни обманул маму.
Игорь шел домой, настроение его было пасмурным. Пребывая в таком
настроении он и зашел в свой двор. Двор был не просто своим, потому что он
здесь жил, двор был полностью своим, потому что его здесь все знали и все
уважали, а кто не уважал, тот побаивался. Именно эти, которые побаивались,
и говорили за его спиной, когда он проходил мимо: 'вон местная шпана идет'.
Он подошел уже к подъезду, когда услышал из глубины двора сдавленный
вскрик. Игорь пошел на звуки и уткнулся в детскую беседку. В беседке
четверо довольно крупных парней зажали в угол девушку. Девушка пыталась
что-то говорить, но язык уже заплетался от страха. Парни ржали и зажимали
ее, обступая еще плотнее. Девушку Игорь узнал - это была Иринка из второго
подъезда, парни были чужие.
- Эй, жлобы, оставьте девочку, - тихо сказал Игорь.
Жлобы не услышали, или сделали вид, что не услышали, а может просто не
обратили внимания.
- Чуваки, у вас с ушами плохо?
Один из парней повернулся, оценивающе поглядел на Игоря.
- Тебе чего?
- Я говорю, что не хера издеваться над девочкой.
- А кто над ней издевается?
- Вы. Ты в частности.
- Я над ней не издеваюсь, я ее хочу.
- А она тебя - нет.
- Да ладно, ты посмотри ей в глаза. Она тоже хочет, только
сопротивляется для виду, как порядочная.
- Отпусти ее, - повторил Игорь с угрозой в голосе и достал из кармана
ножичек. Ножичек был самоделкой, но самоделкой мощной, хорошо
сбалансированной и вполне тянул на холодное оружие.
Иринка потихоньку стала протискиваться через окруживших ее парней.
Парни не обратили на это внимания. Теперь уже все четверо смотрели на
Игоря.
- Чувак, ты чего?
- Отвалите от девочки.
- Да она сама.

- Отвалите от девочки!
Четверо расступились и Иринка быстро побежала к подъезду.
- А теперь, высерки собачьи, валите отсюда. И чтоб больше я вас здесь
не видел.
- Хорошо, извини.
Игорь посмотрел на то, как парни вылезают из беседки, понурые идут в
сторону, повернулся и пошел домой. Что-то ударило его в спину. Игорь
почувствовал, что падает, выставил руки перед собой, чтобы не грохнуться
на живот, выронил нож.
Упал на руки, тут же попытался подняться, но не успел. Сильный удар
ботинком в живот перевернул Игоря на спину.
- А, к-казел вонючий, валить отсюда? Сам вали, урод.
Удары посыпались один за другим. Били ногами, подняться не давали. Били
сильно. Сначала Игорь пытался отвечать, потом закрываться, потом
перевернулся на бок и, прикрыв рукой свое мужское достоинство, крючился от
ударов.
Они били методично, зло, жестоко. Они мстили за свое поражение. Они
били с пьяным наслаждением, били даже тогда, когда он перестал
сопротивляться и прекрываться. Били, когда у него были переломаны уже все
ребра и левая рука впридачу. Били тогда, когда он потерял сознание. Били
тогда, когда он уже ничего не чувствовал. Били тогда, когда он умер.
Игорь перестал ощущать боль, провалился в темноту. Потом, когда глаза к
темноте привыкли, он понял, что несется по коридору или трубе. Несется не
по своей воле, а под действием какой-то силы сродни силе земного
притяжения. Труба (или все-таки коридор?) изгибалась, поворачивала,
уходила вниз. Игорю казалось, что на очередном повороте его размажет по
стене, но он поворачивал вместе с коридором.
Еще один поворот и еще. Коридор кончился, невыносимый яркий свет ударил
в глаза Игорю. Игорь зажмурился, что впрочем не очень помогло, уже с
закрытыми глазами почувствовал, что падает, упал. Глаза долго привыкали к
ослепительному свету. Наконец Игорь приоткрыл один глаз, затем второй,
потом щурясь огляделся. Вокруг него раскинулся лес. Мощные вековые деревья
с необыкновенными бирюзовыми листьями переплетались между собой, уходили
ветвями в небо, закрывали его от посторонних глаз. Яркому свету не откуда
было просочиться, но он шел, казалось, отовсюду.
Кто-то тронул его за плечо. Игорь обернулся, перед ним, там где минуту
назад никого не было, стояли две девушки. Они были примерно одного роста и
прекрасно сложены, на этом сходство их заканчивалось.
Одна, с копной ярко-рыжих волос, соблазнительно улыбалась. На милом
личике не было ни одной правильной черты, но все в целом поражало красотой
и женственностью. В глазах ее скакали черти, а губы раздвинулись в
ослепительной улыбке, обнажая ровные, крепкие, белые зубы. Ее ладную
фигурку обтягивало шикарное красное платье с глубоким вырезом. Прекрасная
фигура была как на ладони, но в голове Игоря вертелась совершенно
идиотская мысль. 'Не очень-то удобно в таком платье по лесу шастать, - он
обратил внимание на блестящие красные туфли на высоком каблуке. - а на
таких каблуках и подавно!' Вторая девушка выглядела, как античная
скульптура. Совершенные черты лица, прелестно очерченные губы, огромные
глаза цвета неба, золотистые густые волосы. Она тоже улыбалась, но не
нагло сверкая зубами, а как-то грустно, тоскливо. На ней был костюмчик:
белая короткая юбка, выставляющая на показ красивые длинные ноги, белый
пиджак, не скрывающий, а подчеркивающий линии идеальной фигуры, под
пиджаком белая блузка.
Игорь не успел спросить ни кто они такие, ни где он оказался, знание
пришло само. Упало на него стеной.
Знание это не допускало ни шуток, ни насмешек, ни сомнений. Оно пришло
вдруг и навсегда, как откровение, как осознание. Игоря удивляло теперь
только одно:
- Если Бог, то почему женщина? - спросил он. - Ведь все мифы, легенды,
религии говорят, что Бог - отец, то есть мужчина. Да и Сатана - тоже он. И
чего вы так вырядились?
- Как хотим, так и наряжаемся, - вспыхнула девушка. - У вас своя мода,
у нас - своя. А легенды ваши безбожно врут. Нет большей хулы Богу, чем то,
что в них написано.
Почитать ваши легенды, так я получаюсь мерзкой диктаторшей, которая
говорит как НАДО делать и тут же поступает наоборот. Да еще и член мне под
юбку засунули. Тьфу!
- Какой член? - не понял Игорь.
- Ну я же мужик.
- Чего?
- Фу-уф, - тяжело вздохнула девушка. - По вашим легендам я мужик, а у
мужика должен быть член, если я правильно помню анатомию. Хотя с чего бы
мне ее забывать, когда я сама ее и придумала.
- Ага, а у тебя нет?
- Чего нет?

- Члена.
- А откуда ему взяться?
Игорь долго собирался с мыслями, наконец сообразил:
- Значит Бог - женщина?
- Бывают и мужчины, только здесь их нет.
- Угу. А души?
- А души, между прочим, тоже женского рода.
Игорь вздрогнул. Девушка, хотя какая она девушка, когда она Бог,
засмеялась:
- Да ладно, ладно, шучу я. Души бесполые.
Игорь дернулся еще резче и опустил глаза туда, где его ноги плавно
переходили в живот. Девушка рассмеялась еще звонче:
- Да я не в том смысле. Не дергайся, там все на месте.
Игорь все же пощупал рукой, убедился в ее правоте, несколько успокоился.
- Ладно, - сказал он. - Мифы - бред.
- Почему бред? Очень милые сказки, только не про нас.
- Хорошо, не про вас. А, что тогда на самом деле? Что про вас? Что
теперь со мной будет?
- Есть варианты, хотя тут как раз все стандартно. Сейчас мы, не судим
конечно, а взвешиваем твои поступки, а там, что весы покажут, то и будет.
Если хорошее в тебе перевесит, то дальнейшая твоя жизнь пойдет так, как ты
представляешь для себя счастье, а если перевесит плохое, то с тобой будет
происходить то, что мучило тебя еще в земной жизни, то что ты считаешь для
себя адом.
Ну конечно ни райских садов, ни котла со смолой не будет, мы же не
звери.
- Кончай говорить, дорогая, - подала голос рыжая. Ее голос в отличие от
грустного, но мягкого и насыщенного голоса блондинки, которая назвала себя
Богом, звучал мелодично, но насмешливо, с сарказмом. - Заканчивай эти
разговоры.
Пора начинать, а то так и до вечера не освободимся.
Она шагнула в сторону, и между девушками из воздуха возникли золотые
весы. Чаши весов поколыхались и замерли, поймав шаткое равновесие.
- Ну вот, дорогая, теперь давай вспоминать. В четыре года он подрался с
мальчиком из соседнего дома, - она говорила, а перед глазами Игоря встала
та сцена. Хотя нет, не перед глазами, а он еще раз пережил те минуты своей
жизни.
Впечатление осталось двоякое: с одной стороны было приятно вспомнить
детство, с другой - драться было не очень приятно. Потом он снова очутился
в лесу с двумя девушками, что-то звякнуло. Игорь посмотрел на весы. На
одной чаше еще качающихся весов теперь лежал черный шарик, перевешивающий
весы, нарушивший равновесие. При ближайшем рассмотрении шарик оказался
крупной черной жемчужиной, но не это тронуло Игоря.
- Стойте! Но ведь наказывать или не наказывать надо не за действие, а
за причину этого действия. Я ведь тогда подрался с ним, потому что он
девочку обижал.
- Ну как наказывать это другой разговор.
За причину, за следствие - у каждого свое мнение на этот счет, -
сообщила рыжая, потом обратилась к блондинке. - Как мы поступим, дорогая.
- Я думаю, он прав, но права и ты, - она на секунду задумалась. -
Хорошо, будем оценивать и непосредственное действие, так как оно влияет на
события, и причину этих действий, так как цель может быть благая, хоть и
не оправдывает средства. Итак он хотел защитить девочку, это хорошо.
Снова звякнуло, весы выровнялись. На правой чаше теперь лежал такой же
шарик, как и на левой, только перламутровый. 'Сразу видно, что бабы -
подумал Игорь - жемчуг, золото...' - Это не твое дело, - сообщила ему та,
что назвала себя Богом.
- Вы еще и мысли читаете? - содрогнулся Игорь.
- А как же, конечно. И мы знаем о тебе больше, чем ты сам. Но давайте
перейдем к делу.
Обе посмотрели на весы. Игорь невольно посмотрел туда же.
- Да, так будет верно, - обронила рыжая.
- А теперь, дорогая, вспомни, как он врал матери, - Игорь пережил,
прочувствовал, прожил эти моменты своей жизни еще раз. - вспомни, как он
таскал у нее из кошелька мелочь, вспомни...
Черные шарики забарабанили по левой чаше весов. Потом заговорила
блондинка, и на весы посыпались перламутровые шарики. Вся жизнь была
прожита Игорем еще раз. Сначала хронология более менее соблюдалась. С того
раза, когда впервые обманул маму он, почувствовав, что ложь его принята на
веру и остается безнаказанной, начал обманывать чаще все больше по
пустякам. Потом однажды упер у матери из кошелька несколько манеток. Мама
не заметила этого и кража повторилась. В школе он все же продолжал хорошо
учиться, потом однажды переругался с классной руководительницей, обозвал
ее п...дой при всем классе и, хлопнув дверью, удалился. Мать была вызвана
в школу, но так об этом и не узнала. А Игорь продолжал посещать стены
храма знаний, но заходил он туда все реже и реже, а оценки его становились
все хуже и хуже. Потом вспомнилось, как он со своим приятелем обчистил
соседскую квартиру, вспомнились все его 'шалости', которые он позволял
себе будучи 'уважаемым' человеком в своем дворе.

Последнее событие, которое он пережил заново в хронологическом порядке,
было изъятие им того самого ножичка у одного лоха. Лох был соплив и
самоуверен. Игорь нагрел его в карты, а потом, когда оказалось, что долг
отдавать лоху нечем, пришел к нему домой и взял себе первое, что
понравилось - ножичек лохова отца. Лох умолял взять что-нибудь другое, но
Игорь был непреклонен. Этот поступок долго рассматривался с разных точек
зрения и был оценен целой горстью шариков, распределившихся по обеим чашам
весов.
Дальше подробности жизни Игоря заскакали уже без соблюдения хронологии.
Он прожил всю свою жизнь еще раз.
Иногда поступки его переоценивались им и тогда он стыдливо опускал
глаза. Иногда он воспринимал реакцию на свои действия в штыки, даже если и
был не прав, то не признавал этого. Однако вспоминались не только плохие
поступки, но и двоякие, и откровенно хорошие. Весы двигались не находя
покоя, изменяли свое положение то в одну, то в другую сторону, иногда
находя равновесие. Но не успев замереть, тут же снова приходили в движение.
Наконец весы замерли. Игорь посмотрел на результат, вздохнул с
облегчением. Весы хоть и чуть заметно, но все же перевешивали в правую
сторону. Девушки: златокудрая Бог и рыжая Сатана - задумались, морщили
лобики пытались припомнить еще что-то.
- Да! - вспомнила рыжая. - А тот самый первый раз, когда он солгал
матери. Помнишь, дорогая?
- Помню, - отозвалась та, что была Богом. Весы вздрогнули, Игорь тоже.
Горку шариков на левой чаше весов увенчала еще одна черная жемчужинка,
весы выровнялись и замерли.
Девушки снова призадумались, но так ничего и не вспомнили. Игорь тоже
ничего не вспомнил и не мог вспомнить при всем желании, потому что вся его
жизнь от и до уже была прожита им еще раз. Не осталось ни одного поступка,
ни одной тайной мысли, которая не была бы раскрыта и положена шариком на
одну из чаш весов.
- По моему все, дорогая, - задумчиво протянула рыжая.
- Да, теперь все, - согласилась та, что была Богом.
Девушки посмотрели на весы, Игорь смотрел туда же. Весы замерли,
количество перламутровых и черных шариков уровнялось.
- И что теперь? - не выдержал Игорь.
- Есть варианты, - задумчиво, как бы разговаривая сама с собой
произнесла блондинка.
- Какие? - поинтересовался Игорь.
- Тебе-то что?
- Как это? Ведь это моя судьба.
- Хорошо, мы даем тебе испытание.
- Какое?
- Их много, я пока еще не придумала, что подсунуть тебе.
- А дальше?
- Дальше, если ты с честью выдерживаешь испытание, то на правой чаше
весов появится еще один шарик и ты...
- Попаду в рай?
- Нет, это грубо и приземленно. Нет никакого рая, мы просто замыкаем
тебя. Ты уйдешь сам в себя и будешь вечно испытывать эмоции, переживать
события, которые ты сам считаешь счастьем. Если твои представления о
счастье изменятся, то ты сам себя перезамкнешь на то, что ты будешь
считать счастьем в тот момент. Если ты не выдержишь испытания, то шарик
добавится к тем, что лежат на левой чаше весов. В этом случае мы замкнем
тебя в другую сторону.
Твоя психика сама будет подбрасывать тебе все самое страшное и
мерзостное, что ты можешь для себя представить. И опять же, если твои
представления о самом страшном для тебя изменятся, то ты сам себя
перезамкнешь и снова будешь мучаться от своих фобий.
- Какое испытание?
- Сейчас решим, - и они исчезли, просто растворились в воздухе.
Игорь потер глаза, но девушки не появились. Может их и не было? Нет
были, весы вон до сих пор стоят, где и стояли. У Игоря зачесались руки. А
что если переложить шарик с одной чаши весов на другую пока никого нет?
Соблазн был велик, но тут же в голове родился другой вопрос. А если в этом
и есть испытание?
Тогда он переложит шарик, обманет этих девушек и будет вечно мучаться.
Это еще если обманет, а то может ему и не поверят. Игорь обошел весы
кругом. Переложить, или не перекладывать? Вот это вопрос, посложнее чем
гамлетовский.
Он сделал еще один круг вокруг весов и уперся в материализовавшихся из
ничего девушек.
- Мы придумали.
- Значит испытания еще не было? - Игорь посмотрел на девушек, на весы,
но шарика так и не появилось.
- Мы отправим тебя назад, - как бы не слыша его продолжила блондинка. -
и дадим тебе возможность исправить один из твоих грехов или грешков.

- Какой?
- Увидишь, - улыбнулась рыжая.
Улыбнулась как-то хищно, наверное именно она придумала, какой грешок
должен будет исправить Игорь.
- У тебя будет возможность исправить ситуацию, - продолжала блондинка.
- кроме того, у тебя будет знание - память обо всем, что случилось с тобой
до сегодняшнего дня и здесь сегодня. А теперь прощай, больше мы с тобой не
увидимся. Сразу после того, как ты совершишь самый главный поступок в
своей жизни, в зависимости от результата, мы замкнем тебя в ту или в
другую сторону.
Если у тебя есть какие-нибудь вопросы или пожелания, говори сейчас.
- Здесь, что, какой-то подвох?
- С чего ты взял?
- Ну я не знаю, слишком много всего вы мне разрешаете и оставляете. Так
что?
- Да, конечно, подвох есть.
- Какой?
- Увидишь. Ты все увидишь сам. И скоро.
Прощай.
Игорек сидел в кустах с автоматом. Враги были где-то рядом. Игорь
пригнул голову, огляделся.
Ну конечно, именно это он должен исправить. С этого проступка все
началось. Но какой пустяк! Он взрослый человек, хоть и выглядит сейчас
восьмилетним мальчиком, он знает то, что не известно ни одному человеку на
земле. Он знает все, что будет с ним дальше, знает зачем он здесь, знает,
что ему надо сделать и чего делать не надо. Он выдержит испытание, конечно
выдержит.
Враги показались неожиданно, в это время к нему подполз его друг.
- Игореус, пора бежать, а то они нас засекут, они сюда идут.
Игорь взял автомат и пополз в сторону, враги приближались. Его друг,
который полз сзади, вдруг вскочил на ноги и щелкая по врагам из пистолета
закричал:
- Нате, гады, получайте. Кх! Кх!
'Гады' быстро сообразили в чем дело и стали стрелять по кустам, в
которых прятались Игорек с другом. Друг упал, выронив пистолет. Враги
подбирались к кустам.
- Ты умер? - спросил Игорек.
- Нет, - сообщил друг. - меня ранили.
Беги.
- Нет, они возьмут тебя в плен и будут пытать.
- Это не важно.
- Важно. Мы убежим вместе.
Игорек поднял пистолет друга, поднял самого друга, и они похромали в
сторону. Время от времени Игорек поворачивался назад, вскидывал автомат и
кричал: 'Тра-та-та-та-та!' Тогда враги падали, и Игорек снова бежал. А
враги вставали и догоняли его. Тут в глаза Игорю бросились часы. Он
остановился, закричал:
- Три-три, нет игры!
- Игореус, ты чего?
- Мне домой пора.
- Да ладно, давай еще пол часика.
- Нет.
- Ты чего, маленький?
Конечно он не был маленьким, он был взрослым человеком и он прекрасно
знал, что ему сейчас надо делать.
Но он был маленьким мальчиком, как не парадоксально это звучало. Он был
маленьким мальчиком, хотя и знал все то, чего не знает ни один человек на
планете. Все эти знания были сейчас, как в тумане. Он был маленьким
мальчиком и чувствовал, ощущал этот мир, как маленький мальчик. И больше
всего на свете ему сейчас хотелось доиграть, победить всех врагов,
заставить их трепетать, бежать с поля боя побросав оружие, а потом
радостно кричать 'Ура!' и праздновать победу... Но мама-то уже наверное
дома, и ему пора домой. Мама уже не отпустит, скажет, что поздно, что
завтра будет день. Правильно! Нет, не правильно. Какой день завтра? Врага
надо разгромить сегодня, за ночь он накопит силы и будет сопротивляться, а
сейчас они так близки к победе. Что делать? С одной стороны мама, с другой
- победа. Его начали раздирать противоречия. Что делать?
Что делать?
Что?!
Есть один единственно правильный ответ, такой простой и понятный ему -
взрослому человеку, который был сейчас маленьким мальчиком.
Он посмотрел на часы, повернул стрелки на пол часа назад, а маме
скажет, что часы отстают. Игорек вскинул автомат на изготовку и радостно,
забыв про противоречия, про все на свете, том и этом, противоречия сообщил:
- Еще полчаса!

- Два-два, есть игра, - завопил кто-то.
Друзья-одноклассники опять стали превращаться во врагов с дикими
оскалами. Игорек откатился в сторону, выстрелил, побежал, проломился
сквозь кусты, обернулся и снова выстрелил. Война продолжалась, но только
для Игорька. Для Игоря вся борьба закончилась, а может быть только
начиналась?
Жаба голубых кровей.
На мотив русской народной сказки.
Я перся через лес уже не первый день. Сыро, грязно, холодно по ночам и
жарко днем. Ужасно!
Просто форменный кошмар, особенно после царского терема. Да, забыл
сказать, что я сын царя, царевич значит. Ну, если вам интересно, то начну,
как водится, с начала.
Я родился в этом тереме, там прошло все мое детство, там я лишился...
Ну чего лишился, того лишился, с каждым бывает. Жизнь моя была похожа на
сказку. Пьянки-гулянки с утра и до ночи с друзьями, охота, девки и все
такое. И хоть я и младший сын, и у меня есть два брата, но папашиного
богатства мне тоже перепало достаточно. Так что грех жаловаться! И вообще,
когда ваш папашка царь - это здорово. Могу каждому пожелать, хотя здорово
было до определенного времени.
Год назад умерла моя мать. Папашка, хоть и поимел половину прислуги, не
говоря уже о придворных дамочках, но мать все-таки любил. Он как-то
постарел сразу, из моложавого атлета превратился в дряхлого старика. А
теперь совсем плохой стал, крыша у него не то едет, не то течет. Все
чегой-то про смерть свою талдычит.
Не, вы не подумайте ничего такого, я не против. Один речет, как на бабу
забрался, другой, как в сиську надрался... Ой, это я уже почти стихами
заговорил! Но я не об этом, я вот о чем. Ведь каждый говорит о чем думает,
а думает о чем хочет. Ну и пусть папашка мой распрекрасный рассказывает
всем и каждому о том, что вот он скоро помрет, вот он будет так в гробу
лежать, а вот какая у него рожа при этом будет. Потом о том, как его
закопают, как черви будут жрать его разлагающийся труп, как... Вы только
не подумайте, что я циник. Нет.
Просто, я каждый день выслушиваю подобные рассказы. Но даже и это не
страшно, хочет - пусть бурчит про то, что нравится, но нельзя же на
личность давить.
А было вот как. Неделю назад меня с утра разбудили и к папашке зовут.
Ну оделся, пошел. Все же он царь и папаша мой. Братишки мои уже с папашей
о чем-то шушукаются. Они всегда от меня все скрывали. Говорили, что я
дурачок, трепло, пень безмозглый ну и еще много всего лестного по поводу
моих умственных способностей и способностей, которыми заведует та фигня,
что пониже пояса. Ну да бог им судья, я не вмешиваюсь.
Так вот, вхожу я стало быть к папашке.
Он трепаться с братьями перестал и на меня смотрит, вот-вот дыру
протрет.
- Звали? - говорю.
- Звал, - коротко и ясно. Ну мы, я и братья, встали пред ним, стоим. Он
смотрел, смотрел, вздыхал даже.
Видно хочет сказать чего-то, да не знает с какого боку подгрести.
Смотрю я на него: старый, разваливающийся маразматик, а тут у него еще
и душевный разлад ко всему. Жалко мне папашку стало.
- Не молчи, - говорю ему. - Государь, скажи, что от нас хочешь - все
сделаем.
Ну вот так всегда, сначала скажу, потом думаю. Братья на меня
вылупились, как на дурака последнего, в глазах злоба, чуть не шипят. Зато
папашка обрадовался, ожил, даже помолодел... на пару месяцев. Он так
радовался, что в первый момент и выговорить-то ничего не мог.
- Дети мои, - начал он наконец. - Я стар и скоро умру. Но я хочу, что
бы вы жили в мире и согласии, что б были счастливы. А потому, я решил, что
вы должны жениться.
- На ком?
- Зачем?
Это выразили свои эмоции мои братья, я сказать ничего не смог, стоял,
как громом пораженный. Еще бы, я ведь еще не всех баб в царском тереме
перелапал, а тут жениться. Зачем? На ком? И вообще, я только начал входить
во вкус, получать удовольствие от своей вольной, беспутной жизни и вот на
тебе. Нет, не хочу жениться, не хочу спать с одной девкой, когда рядом
много других. Не хочу чувствовать ответственность за кого-то, пусть лучше
отвечают за меня, а я буду дурака валять. Молодость бывает один раз в
жизни и я не хочу ее терять только потому, что мой шизанутый папаша решил
меня женить. Все. Точка. Финита! Баста!!!
- Вы должны найти себе хороших девушек, - продолжал папаша, который
естественно не слышал протеста, прозвучавшего в моей голове. - Но найти вы
их должны не сами - человеку свойственно ошибаться, - а с Божьей помощью.

- Это как? - поинтересовался мой старший братец. Голос его прозвучал с
таким сарказмом, что казалось яд сейчас закапает на пол и прожжет там
хорошенькую дыру.
- Для начала вы должны перестать шалопайничать, - папаша не заметил
яда. - Потом вы возьмете и изберете себе жен способом, в основе которого
будет лежать везение.
Удача. Божественное расположение. Ну например, вы едете в поле,
стреляете из лука, смотрите куда упадет стрела. Первая женщина, что
поднимет вашу стрелу, станет вашей женой. Боги всегда жаловали нашу
династию, так что опасаться за ценность выбора вам не стоит. Но сначала, -
папаша строго посмотрел на меня и братьев. - сначала вы должны перестать
гулять направо и налево, - папаша смерил меня испепеляющим взглядом. -
Прежде всего это относится к тебе, Ванюша.
- А если мы откажемся? - попытался найти лазейку средний брат.
- Я отрекусь от трона в пользу своего первого советника и лишу вас
наследства.
Это был удар ниже пояса, все это понимали: и отец, и братья, и даже я,
хотя меня всегда считали дурнее других.
- Я даю вам неделю времени. На следующей недели будет первая свадьба, -
папашка дал понять, что аудиенция окончена, и мы побрели к выходу.
Следующая неделя прошла, как нескончаемо долгий ночной кошмар. Началась
она с того, что сразу после беседы с папашей мои любящие братья отметелили
меня без какого-либо повода.
- За что? - просипел я, когда они закончили свою грязную работу.
- Ах ты не понял? - удары посыпались новой, еще более яростной, волной,
а когда они закончили меня колотить был подведен итог. - Что бы знал когда
рот открывать, а когда не стоит. Дурак!
Последнее замечание было особенно обидно, потому как дураком я себя не
считал, хотя и раньше слышал подобные замечания от окружающих. Душа ныла и
протестовала, тело болело от незаслуженных побоев, но это все были только
цветочки.
Ягодки пошли, когда пришлось отказаться от баб и пьянок, и топать на
стрельбище. Из лука я не стрелял уже давно, да никогда у меня это особо и
не получалось. Тренировка тянулась мучительно долго. На утро я с трудом
встал с постели. Тело болело не только от побоев, но и от борьбы с луком.
Тренировочки продолжались всю неделю, к концу которой я чувствовал себя
истерзанным куском мяса. Папашка вызвал нас к себе:
- Ну вы решили? Вы готовы?
Конечно решили, кто ж откажется от престола и такого состояния, как у
моего папашки. Так вот собрались, поехали в поле. Прискакали, спешились.
Папашка чуть не развалился по дороге, ну да хрен с ним. Мой старший братец
слезает с коня, натягивает тетиву и... Я долго смеялся. Стрела сорвалась,
пролетела несколько метров и грохнулась на землю. Баб поблизости не
наблюдалось. Дальше творилось нечто невообразимое. Я ржу, братец
материться, а сам уже красный, как рак. Папашка подумал и изрек:
- Подождем.
Ждать пришлось до вечера. Уже смеркалось, когда неподалеку появилась
женская фигурка. Папашка перестал храпеть, братья оживились, а мне стало
весело.
- Эй, девушка! - милым, на сколько это было возможно, голосом пропел
мой старший братец. - Подойди, милая.
Девушка сделала несколько боязливых шагов.
- Да не бойся, дура, - не выдержал братец. - царский сын тебе ничего
дурного не сделает!
Девушка ахнула и упала на колени. Я смеялся уже в голос, а брат,
красный от злости, заорал:
- Перестань ржать, дурак! А ты, корова, иди сюда! Видишь стрела лежит?
Да нет, правее. Еще правее... Дура, теперь левее. Вот! Подними ее и неси
сюда. Живо!
Свадьба тянулась всю следующую неделю. Папашка закатил такую пьянку,
какой даже я себе представить не мог. Видимо мой старикан еще не совсем
потерян для общества. Пирушка перемежалась у меня прогулками на
стрельбище, и чувствовал я себя после всего этого портянкой, обвисшей и не
свежей.
Ровно через неделю мы снова оказались в поле. Второму моему братишке
повезло меньше. Стрелу он правда запустил несколько дальше, но она
всобачилась прямиком в задницу бабе, что выползла на поляну из леса,
собирая грибы. Баба была толстой и некрасивой, а посему мой братишка не
очень обрадовался. Всю следующую неделю, пока длилась его свадьба, он пил.
Он выпил за эту неделю наверное больше, чем за всю предыдущую жизнь. Я
ржал от души, за что и был назван, в очередной раз, дураком. Впрочем это
меня не особо тронуло.
Неделя пролетела, как минута, настал мой черед. Мы приехали в поле,
спешились. Я вскинул лук, натянул тетиву и... И вот я здесь. Стрела,
зараза, улетела черти куда и лежит сейчас в этом лесу, точнее в болоте,
потому что лес плавно перешел в гнилую топь. Так я вернулся к тому, с чего
начал. Грязно, противно, вонюче.

Ночами холодно, днем жарко. А стрелы все не видно, вообще сомневаюсь,
что найду в этом дерьме хоть одно существо женского пола. А возвращаться
домой с пустыми руками... Нет уж, спасибо. Я и так наслушался, когда моя
стрела улетела в неизвестном направлении, мои братья и риготали, и дурнем
меня называли, и... Не дай Бог никому услышать те слова, которыми они меня
называли, такое не представить и во сне не присниться.
Примерно с такими мыслями я и плутал, как вдруг увидел свою стрелу. Вот
она, погань, торчит из болотной кочки. Черт, и никаких баб рядом! Я
собрался взять свою стрелу, когда увидел здоровую жабу. Жаба вцепилась
своей мерзкой пастью в стрелу и пыталась вытянуть ее из земли.
- А ну-ка брысь! - заорал я. - Отвали от моей стрелы.
- А вот и фиг тебе, - пробурчала жаба человечьим голосом, не разжимая
челюстей. - Я ее нашла, так что давай, женись на мне.
Верите, меня чуть наизнанку не вывернуло от такого заявления, а она
смотрит на меня и говорит:
- Ты, - говорит. - поцелуй меня, Ванюша, и будем счастливы.
- Нет уж, не будет у меня счастья с жабой. В гробу я такое счастье
видал. И папашу своего гребаного в белых тапках видел. Вот уж кому
спасибо, удружил.
- Ты папу-то не трогай, он у тебя славный. А на мне женись.
- А это видала? - я продемонстрировал жабе жирный кукиш.
- Не горячись, Ваня, - голос жабы стал сладким, аж приторным. - Ты,
конечно, можешь и не жениться на мне, но вот послушай, что я тебе скажу. Я
сама царица, просто на мне заклятие лежит. Счастливой я смогу стать только
с одним человеком - с тобой.
Поцелуй меня, и обретешь счастье. Поверь, если поцелуешь, я стану самой
красивой и желанной. Ну а не поцелуешь - проворонишь свое счастье,
обречешь меня на муки, а имя свое покроешь позором.
- Погоди, дай подумать, - сказал я. А ведь и правда. чем черт ни шутит?
Ну если обманула, то проблююсь и домой пойду, а если нет, то счастье у
меня в кармане, причем за просто так. - Значит если я тебя не поцелую, то
дурак, а если поцелую, то буду счастливым, богатым, каким еще?
- Сказки про тебя слагать будут.
- Ого! Это что-то новенькое.
- Правда-правда, - заторопилась лягушка.
- Я не вру. Ты будешь и царем, и счастливчиком, и я для тебя стану
самой красивой.
- Ну ладно, давай. Куда целовать-то?
Хоть не в задницу? Ну давай щеку...
Ну поцеловал. Ощущения не было никакого.
Потом все вдруг резко завертелось, закружилось, деревья стали
огромными, болото необъятным, а лягушка прекрасной.
Я живу в этом болоте уже год. Я - царь, жена моя - царица, хоть и
лягушка, зато самая прекрасная. Все лягушки болота мои. Здесь тепло,
влажно и уютно.
Болото - мой дом родной. Вообще легко и хорошо быть лягухой, какой я
теперь и являюсь. Все, что обещала мне моя жена, сбылось. Вот только
папашку жалко, да братьев, правда совсем немного. И еще не знаю обманули
иль нет, но скажите, только честно, сказки про меня складывают?
31. 12. 1999 год.
Испытание.
Игорек сидел за письменным столом. Уроки, тетрадки и учебники были
лениво отброшены в сторону.
Внимание Игорька приковала к себе ползающая по стеклу окна муха. Муха
была огромная и переливалась всеми цветами радуги, как бензиновая лужица.
Игорек неотрывно следил за насекомым. Хорошо бы изловить эту муху и
посадить в коробок от спичек. Да, именно в спичечный коробок, а потом,
когда покажет всем ребятам во дворе, тогда можно будет привязать к мухе
нитку и таскать ее, как воздушного змея. А еще можно оторвать ей крылья...
Игорек поднялся со стула, пристально и как-то плотоядно поглядел на
муху, медленно, взвешивая каждый шаг пошел к окну. Муху спас телефонный
звонок. Игорек вздрогнул, муха оторвалась от стекла и вылетела в форточку.
Телефон надрывался изо всех сил, и Игорек, наконец, поднял трубку.
- Алле-здрасте-а-Игоря-будте-добры? - на одном дыхании, с огромной
скоростью раздалось из трубки.
- Это я.
- Игореус, ты гулять пойдешь?
Игорек посмотрел на часы, мама приходит с работы через час. К этому
времени он должен быть дома со сделанными уроками. Уроки у него сделаны,
значит можно часок и погулять.
- Я сейчас, - сообщил он в трубку.
- Мы тебя во дворе ждем, - ответила трубка и запищала короткими гудками.

Игорек повесил трубку, пронесся через комнату, быстро оделся и побежал
на улицу.
Они целый час играли в войну, бегая вокруг дома. То есть, конечно для
них, дом не был домом.
Для них не существовало ни дома, ни прохожих, ни чего, что было вокруг
них в реальном мире. Они сидели в кустах в засаде, следили из-за угла за
врагом, стреляли, но никогда не попадали, а если и попадали, то только
ранили друг друга. Конечно, кому интересно будет играть, если всех
поубивают?
Час пролетел, как одна минута. Как раз теперь Игорек вытаскивал на
плечах своего раненого друга из окружения.
- Три-три, нет игры! - проорал Игорек догоняющим его врагам, когда
увидел, что времени на прогулку у него больше нет. Враги потеряли свои
очертания и снова стали его одноклассниками.
- Игореус, ты чего?
- Мне домой пора.
- Да ладно, давай еще пол часика.
- Нет.
- Ты чего, маленький?
Конечно он не был маленьким, ему было уже восемь лет. И больше всего на
свете ему сейчас хотелось доиграть, победить всех врагов, заставить их
трепетать, бежать с поля боя побросав оружие, а потом радостно кричать
'Ура!' и праздновать победу... Но мама-то уже наверное дома, и ему пора
домой. Мама уже не отпустит, скажет, что поздно, что завтра будет день.
Какой день завтра? Врага надо разгромить сегодня, за ночь он накопит силы
и будет сопротивляться, а сейчас они так близки к победе. Что делать? С
одной стороны мама, с другой - победа. Его начали раздирать противоречия.
Что делать?
Ответ пришел сам собой. Он посмотрел на часы, повернул стрелки на пол
часа назад, а маме скажет, что часы отстают. Игорек вскинул автомат на
изготовку и радостно, забыв про противоречия сообщил:
- Еще полчаса!
- Два-два, есть игра, - завопил кто-то.
Друзья-одноклассники опять стали превращаться во врагов с дикими
оскалами. Игорек откатился в сторону, выстрелил, побежал, проломился
сквозь кусты, обернулся и снова выстрелил. Война продолжалась.
Так Игорек первый раз в жизни обманул маму.
Игорь шел домой, настроение его было пасмурным. Пребывая в таком
настроении он и зашел в свой двор. Двор был не просто своим, потому что он
здесь жил, двор был полностью своим, потому что его здесь все знали и все
уважали, а кто не уважал, тот побаивался. Именно эти, которые побаивались,
и говорили за его спиной, когда он проходил мимо: 'вон местная шпана идет'.
Он подошел уже к подъезду, когда услышал из глубины двора сдавленный
вскрик. Игорь пошел на звуки и уткнулся в детскую беседку. В беседке
четверо довольно крупных парней зажали в угол девушку. Девушка пыталась
что-то говорить, но язык уже заплетался от страха. Парни ржали и зажимали
ее, обступая еще плотнее. Девушку Игорь узнал - это была Иринка из второго
подъезда, парни были чужие.
- Эй, жлобы, оставьте девочку, - тихо сказал Игорь.
Жлобы не услышали, или сделали вид, что не услышали, а может просто не
обратили внимания.
- Чуваки, у вас с ушами плохо?
Один из парней повернулся, оценивающе поглядел на Игоря.
- Тебе чего?
- Я говорю, что не хера издеваться над девочкой.
- А кто над ней издевается?
- Вы. Ты в частности.
- Я над ней не издеваюсь, я ее хочу.
- А она тебя - нет.
- Да ладно, ты посмотри ей в глаза. Она тоже хочет, только
сопротивляется для виду, как порядочная.
- Отпусти ее, - повторил Игорь с угрозой в голосе и достал из кармана
ножичек. Ножичек был самоделкой, но самоделкой мощной, хорошо
сбалансированной и вполне тянул на холодное оружие.
Иринка потихоньку стала протискиваться через окруживших ее парней.
Парни не обратили на это внимания. Теперь уже все четверо смотрели на
Игоря.
- Чувак, ты чего?
- Отвалите от девочки.
- Да она сама.
- Отвалите от девочки!
Четверо расступились и Иринка быстро побежала к подъезду.
- А теперь, высерки собачьи, валите отсюда. И чтоб больше я вас здесь
не видел.
- Хорошо, извини.

Игорь посмотрел на то, как парни вылезают из беседки, понурые идут в
сторону, повернулся и пошел домой. Что-то ударило его в спину. Игорь
почувствовал, что падает, выставил руки перед собой, чтобы не грохнуться
на живот, выронил нож.
Упал на руки, тут же попытался подняться, но не успел. Сильный удар
ботинком в живот перевернул Игоря на спину.
- А, к-казел вонючий, валить отсюда? Сам вали, урод.
Удары посыпались один за другим. Били ногами, подняться не давали. Били
сильно. Сначала Игорь пытался отвечать, потом закрываться, потом
перевернулся на бок и, прикрыв рукой свое мужское достоинство, крючился от
ударов.
Они били методично, зло, жестоко. Они мстили за свое поражение. Они
били с пьяным наслаждением, били даже тогда, когда он перестал
сопротивляться и прекрываться. Били, когда у него были переломаны уже все
ребра и левая рука впридачу. Били тогда, когда он потерял сознание. Били
тогда, когда он уже ничего не чувствовал. Били тогда, когда он умер.
Игорь перестал ощущать боль, провалился в темноту. Потом, когда глаза к
темноте привыкли, он понял, что несется по коридору или трубе. Несется не
по своей воле, а под действием какой-то силы сродни силе земного
притяжения. Труба (или все-таки коридор?) изгибалась, поворачивала,
уходила вниз. Игорю казалось, что на очередном повороте его размажет по
стене, но он поворачивал вместе с коридором.
Еще один поворот и еще. Коридор кончился, невыносимый яркий свет ударил
в глаза Игорю. Игорь зажмурился, что впрочем не очень помогло, уже с
закрытыми глазами почувствовал, что падает, упал. Глаза долго привыкали к
ослепительному свету. Наконец Игорь приоткрыл один глаз, затем второй,
потом щурясь огляделся. Вокруг него раскинулся лес. Мощные вековые деревья
с необыкновенными бирюзовыми листьями переплетались между собой, уходили
ветвями в небо, закрывали его от посторонних глаз. Яркому свету не откуда
было просочиться, но он шел, казалось, отовсюду.
Кто-то тронул его за плечо. Игорь обернулся, перед ним, там где минуту
назад никого не было, стояли две девушки. Они были примерно одного роста и
прекрасно сложены, на этом сходство их заканчивалось.
Одна, с копной ярко-рыжих волос, соблазнительно улыбалась. На милом
личике не было ни одной правильной черты, но все в целом поражало красотой
и женственностью. В глазах ее скакали черти, а губы раздвинулись в
ослепительной улыбке, обнажая ровные, крепкие, белые зубы. Ее ладную
фигурку обтягивало шикарное красное платье с глубоким вырезом. Прекрасная
фигура была как на ладони, но в голове Игоря вертелась совершенно
идиотская мысль. 'Не очень-то удобно в таком платье по лесу шастать, - он
обратил внимание на блестящие красные туфли на высоком каблуке. - а на
таких каблуках и подавно!' Вторая девушка выглядела, как античная
скульптура. Совершенные черты лица, прелестно очерченные губы, огромные
глаза цвета неба, золотистые густые волосы. Она тоже улыбалась, но не
нагло сверкая зубами, а как-то грустно, тоскливо. На ней был костюмчик:
белая короткая юбка, выставляющая на показ красивые длинные ноги, белый
пиджак, не скрывающий, а подчеркивающий линии идеальной фигуры, под
пиджаком белая блузка.
Игорь не успел спросить ни кто они такие, ни где он оказался, знание
пришло само. Упало на него стеной.
Знание это не допускало ни шуток, ни насмешек, ни сомнений. Оно пришло
вдруг и навсегда, как откровение, как осознание. Игоря удивляло теперь
только одно:
- Если Бог, то почему женщина? - спросил он. - Ведь все мифы, легенды,
религии говорят, что Бог - отец, то есть мужчина. Да и Сатана - тоже он. И
чего вы так вырядились?
- Как хотим, так и наряжаемся, - вспыхнула девушка. - У вас своя мода,
у нас - своя. А легенды ваши безбожно врут. Нет большей хулы Богу, чем то,
что в них написано.
Почитать ваши легенды, так я получаюсь мерзкой диктаторшей, которая
говорит как НАДО делать и тут же поступает наоборот. Да еще и член мне под
юбку засунули. Тьфу!
- Какой член? - не понял Игорь.
- Ну я же мужик.
- Чего?
- Фу-уф, - тяжело вздохнула девушка. - По вашим легендам я мужик, а у
мужика должен быть член, если я правильно помню анатомию. Хотя с чего бы
мне ее забывать, когда я сама ее и придумала.
- Ага, а у тебя нет?
- Чего нет?
- Члена.
- А откуда ему взяться?
Игорь долго собирался с мыслями, наконец сообразил:
- Значит Бог - женщина?
- Бывают и мужчины, только здесь их нет.

- Угу. А души?
- А души, между прочим, тоже женского рода.
Игорь вздрогнул. Девушка, хотя какая она девушка, когда она Бог,
засмеялась:
- Да ладно, ладно, шучу я. Души бесполые.
Игорь дернулся еще резче и опустил глаза туда, где его ноги плавно
переходили в живот. Девушка рассмеялась еще звонче:
- Да я не в том смысле. Не дергайся, там все на месте.
Игорь все же пощупал рукой, убедился в ее правоте, несколько успокоился.
- Ладно, - сказал он. - Мифы - бред.
- Почему бред? Очень милые сказки, только не про нас.
- Хорошо, не про вас. А, что тогда на самом деле? Что про вас? Что
теперь со мной будет?
- Есть варианты, хотя тут как раз все стандартно. Сейчас мы, не судим
конечно, а взвешиваем твои поступки, а там, что весы покажут, то и будет.
Если хорошее в тебе перевесит, то дальнейшая твоя жизнь пойдет так, как ты
представляешь для себя счастье, а если перевесит плохое, то с тобой будет
происходить то, что мучило тебя еще в земной жизни, то что ты считаешь для
себя адом.
Ну конечно ни райских садов, ни котла со смолой не будет, мы же не
звери.
- Кончай говорить, дорогая, - подала голос рыжая. Ее голос в отличие от
грустного, но мягкого и насыщенного голоса блондинки, которая назвала себя
Богом, звучал мелодично, но насмешливо, с сарказмом. - Заканчивай эти
разговоры.
Пора начинать, а то так и до вечера не освободимся.
Она шагнула в сторону, и между девушками из воздуха возникли золотые
весы. Чаши весов поколыхались и замерли, поймав шаткое равновесие.
- Ну вот, дорогая, теперь давай вспоминать. В четыре года он подрался с
мальчиком из соседнего дома, - она говорила, а перед глазами Игоря встала
та сцена. Хотя нет, не перед глазами, а он еще раз пережил те минуты своей
жизни.
Впечатление осталось двоякое: с одной стороны было приятно вспомнить
детство, с другой - драться было не очень приятно. Потом он снова очутился
в лесу с двумя девушками, что-то звякнуло. Игорь посмотрел на весы. На
одной чаше еще качающихся весов теперь лежал черный шарик, перевешивающий
весы, нарушивший равновесие. При ближайшем рассмотрении шарик оказался
крупной черной жемчужиной, но не это тронуло Игоря.
- Стойте! Но ведь наказывать или не наказывать надо не за действие, а
за причину этого действия. Я ведь тогда подрался с ним, потому что он
девочку обижал.
- Ну как наказывать это другой разговор.
За причину, за следствие - у каждого свое мнение на этот счет, -
сообщила рыжая, потом обратилась к блондинке. - Как мы поступим, дорогая.
- Я думаю, он прав, но права и ты, - она на секунду задумалась. -
Хорошо, будем оценивать и непосредственное действие, так как оно влияет на
события, и причину этих действий, так как цель может быть благая, хоть и
не оправдывает средства. Итак он хотел защитить девочку, это хорошо.
Снова звякнуло, весы выровнялись. На правой чаше теперь лежал такой же
шарик, как и на левой, только перламутровый. 'Сразу видно, что бабы -
подумал Игорь - жемчуг, золото...' - Это не твое дело, - сообщила ему та,
что назвала себя Богом.
- Вы еще и мысли читаете? - содрогнулся Игорь.
- А как же, конечно. И мы знаем о тебе больше, чем ты сам. Но давайте
перейдем к делу.
Обе посмотрели на весы. Игорь невольно посмотрел туда же.
- Да, так будет верно, - обронила рыжая.
- А теперь, дорогая, вспомни, как он врал матери, - Игорь пережил,
прочувствовал, прожил эти моменты своей жизни еще раз. - вспомни, как он
таскал у нее из кошелька мелочь, вспомни...
Черные шарики забарабанили по левой чаше весов. Потом заговорила
блондинка, и на весы посыпались перламутровые шарики. Вся жизнь была
прожита Игорем еще раз. Сначала хронология более менее соблюдалась. С того
раза, когда впервые обманул маму он, почувствовав, что ложь его принята на
веру и остается безнаказанной, начал обманывать чаще все больше по
пустякам. Потом однажды упер у матери из кошелька несколько манеток. Мама
не заметила этого и кража повторилась. В школе он все же продолжал хорошо
учиться, потом однажды переругался с классной руководительницей, обозвал
ее п...дой при всем классе и, хлопнув дверью, удалился. Мать была вызвана
в школу, но так об этом и не узнала. А Игорь продолжал посещать стены
храма знаний, но заходил он туда все реже и реже, а оценки его становились
все хуже и хуже. Потом вспомнилось, как он со своим приятелем обчистил
соседскую квартиру, вспомнились все его 'шалости', которые он позволял
себе будучи 'уважаемым' человеком в своем дворе.
Последнее событие, которое он пережил заново в хронологическом порядке,
было изъятие им того самого ножичка у одного лоха. Лох был соплив и
самоуверен. Игорь нагрел его в карты, а потом, когда оказалось, что долг
отдавать лоху нечем, пришел к нему домой и взял себе первое, что
понравилось - ножичек лохова отца. Лох умолял взять что-нибудь другое, но
Игорь был непреклонен. Этот поступок долго рассматривался с разных точек
зрения и был оценен целой горстью шариков, распределившихся по обеим чашам
весов.

Дальше подробности жизни Игоря заскакали уже без соблюдения хронологии.
Он прожил всю свою жизнь еще раз.
Иногда поступки его переоценивались им и тогда он стыдливо опускал
глаза. Иногда он воспринимал реакцию на свои действия в штыки, даже если и
был не прав, то не признавал этого. Однако вспоминались не только плохие
поступки, но и двоякие, и откровенно хорошие. Весы двигались не находя
покоя, изменяли свое положение то в одну, то в другую сторону, иногда
находя равновесие. Но не успев замереть, тут же снова приходили в движение.
Наконец весы замерли. Игорь посмотрел на результат, вздохнул с
облегчением. Весы хоть и чуть заметно, но все же перевешивали в правую
сторону. Девушки: златокудрая Бог и рыжая Сатана - задумались, морщили
лобики пытались припомнить еще что-то.
- Да! - вспомнила рыжая. - А тот самый первый раз, когда он солгал
матери. Помнишь, дорогая?
- Помню, - отозвалась та, что была Богом. Весы вздрогнули, Игорь тоже.
Горку шариков на левой чаше весов увенчала еще одна черная жемчужинка,
весы выровнялись и замерли.
Девушки снова призадумались, но так ничего и не вспомнили. Игорь тоже
ничего не вспомнил и не мог вспомнить при всем желании, потому что вся его
жизнь от и до уже была прожита им еще раз. Не осталось ни одного поступка,
ни одной тайной мысли, которая не была бы раскрыта и положена шариком на
одну из чаш весов.
- По моему все, дорогая, - задумчиво протянула рыжая.
- Да, теперь все, - согласилась та, что была Богом.
Девушки посмотрели на весы, Игорь смотрел туда же. Весы замерли,
количество перламутровых и черных шариков уровнялось.
- И что теперь? - не выдержал Игорь.
- Есть варианты, - задумчиво, как бы разговаривая сама с собой
произнесла блондинка.
- Какие? - поинтересовался Игорь.
- Тебе-то что?
- Как это? Ведь это моя судьба.
- Хорошо, мы даем тебе испытание.
- Какое?
- Их много, я пока еще не придумала, что подсунуть тебе.
- А дальше?
- Дальше, если ты с честью выдерживаешь испытание, то на правой чаше
весов появится еще один шарик и ты...
- Попаду в рай?
- Нет, это грубо и приземленно. Нет никакого рая, мы просто замыкаем
тебя. Ты уйдешь сам в себя и будешь вечно испытывать эмоции, переживать
события, которые ты сам считаешь счастьем. Если твои представления о
счастье изменятся, то ты сам себя перезамкнешь на то, что ты будешь
считать счастьем в тот момент. Если ты не выдержишь испытания, то шарик
добавится к тем, что лежат на левой чаше весов. В этом случае мы замкнем
тебя в другую сторону.
Твоя психика сама будет подбрасывать тебе все самое страшное и
мерзостное, что ты можешь для себя представить. И опять же, если твои
представления о самом страшном для тебя изменятся, то ты сам себя
перезамкнешь и снова будешь мучаться от своих фобий.
- Какое испытание?
- Сейчас решим, - и они исчезли, просто растворились в воздухе.
Игорь потер глаза, но девушки не появились. Может их и не было? Нет
были, весы вон до сих пор стоят, где и стояли. У Игоря зачесались руки. А
что если переложить шарик с одной чаши весов на другую пока никого нет?
Соблазн был велик, но тут же в голове родился другой вопрос. А если в этом
и есть испытание?
Тогда он переложит шарик, обманет этих девушек и будет вечно мучаться.
Это еще если обманет, а то может ему и не поверят. Игорь обошел весы
кругом. Переложить, или не перекладывать? Вот это вопрос, посложнее чем
гамлетовский.
Он сделал еще один круг вокруг весов и уперся в материализовавшихся из
ничего девушек.
- Мы придумали.
- Значит испытания еще не было? - Игорь посмотрел на девушек, на весы,
но шарика так и не появилось.
- Мы отправим тебя назад, - как бы не слыша его продолжила блондинка. -
и дадим тебе возможность исправить один из твоих грехов или грешков.
- Какой?
- Увидишь, - улыбнулась рыжая.
Улыбнулась как-то хищно, наверное именно она придумала, какой грешок
должен будет исправить Игорь.
- У тебя будет возможность исправить ситуацию, - продолжала блондинка.
- кроме того, у тебя будет знание - память обо всем, что случилось с тобой
до сегодняшнего дня и здесь сегодня. А теперь прощай, больше мы с тобой не
увидимся. Сразу после того, как ты совершишь самый главный поступок в
своей жизни, в зависимости от результата, мы замкнем тебя в ту или в
другую сторону.

Если у тебя есть какие-нибудь вопросы или пожелания, говори сейчас.
- Здесь, что, какой-то подвох?
- С чего ты взял?
- Ну я не знаю, слишком много всего вы мне разрешаете и оставляете. Так
что?
- Да, конечно, подвох есть.
- Какой?
- Увидишь. Ты все увидишь сам. И скоро. Прощай.
Игорек сидел в кустах с автоматом. Враги были где-то рядом. Игорь
пригнул голову, огляделся.
Ну конечно, именно это он должен исправить. С этого проступка все
началось. Но какой пустяк! Он взрослый человек, хоть и выглядит сейчас
восьмилетним мальчиком, он знает то, что не известно ни одному человеку на
земле. Он знает все, что будет с ним дальше, знает зачем он здесь, знает,
что ему надо сделать и чего делать не надо. Он выдержит испытание, конечно
выдержит.
Враги показались неожиданно, в это время к нему подполз его друг.
- Игореус, пора бежать, а то они нас засекут, они сюда идут.
Игорь взял автомат и пополз в сторону, враги приближались. Его друг,
который полз сзади, вдруг вскочил на ноги и щелкая по врагам из пистолета
закричал:
- Нате, гады, получайте. Кх! Кх!
'Гады' быстро сообразили в чем дело и стали стрелять по кустам, в
которых прятались Игорек с другом. Друг упал, выронив пистолет. Враги
подбирались к кустам.
- Ты умер? - спросил Игорек.
- Нет, - сообщил друг. - меня ранили.
Беги.
- Нет, они возьмут тебя в плен и будут пытать.
- Это не важно.
- Важно. Мы убежим вместе.
Игорек поднял пистолет друга, поднял самого друга, и они похромали в
сторону. Время от времени Игорек поворачивался назад, вскидывал автомат и
кричал: 'Тра-та-та-та-та!' Тогда враги падали, и Игорек снова бежал. А
враги вставали и догоняли его. Тут в глаза Игорю бросились часы. Он
остановился, закричал:
- Три-три, нет игры!
- Игореус, ты чего?
- Мне домой пора.
- Да ладно, давай еще пол часика.
- Нет.
- Ты чего, маленький?
Конечно он не был маленьким, он был взрослым человеком и он прекрасно
знал, что ему сейчас надо делать.
Но он был маленьким мальчиком, как не парадоксально это звучало. Он был
маленьким мальчиком, хотя и знал все то, чего не знает ни один человек на
планете. Все эти знания были сейчас, как в тумане. Он был маленьким
мальчиком и чувствовал, ощущал этот мир, как маленький мальчик. И больше
всего на свете ему сейчас хотелось доиграть, победить всех врагов,
заставить их трепетать, бежать с поля боя побросав оружие, а потом
радостно кричать 'Ура!' и праздновать победу... Но мама-то уже наверное
дома, и ему пора домой. Мама уже не отпустит, скажет, что поздно, что
завтра будет день. Правильно! Нет, не правильно. Какой день завтра? Врага
надо разгромить сегодня, за ночь он накопит силы и будет сопротивляться, а
сейчас они так близки к победе. Что делать? С одной стороны мама, с другой
- победа. Его начали раздирать противоречия. Что делать?
Что делать?
Что?!
Есть один единственно правильный ответ, такой простой и понятный ему -
взрослому человеку, который был сейчас маленьким мальчиком.
Он посмотрел на часы, повернул стрелки на пол часа назад, а маме
скажет, что часы отстают. Игорек вскинул автомат на изготовку и радостно,
забыв про противоречия, про все на свете, том и этом, противоречия сообщил:
- Еще полчаса!
- Два-два, есть игра, - завопил кто-то.
Друзья-одноклассники опять стали превращаться во врагов с дикими
оскалами. Игорек откатился в сторону, выстрелил, побежал, проломился
сквозь кусты, обернулся и снова выстрелил. Война продолжалась, но только
для Игорька. Для Игоря вся борьба закончилась, а может быть только
начиналась?

Закладка в соц.сетях