Жанр: Научная фантастика
Эффект брумма
...прислушивались, не тикает ли внутри.
Наконец я сошел у какого-то моста.
Рядом с мостом была пристань. На ней ждали катера. Как мне объяснили,
ждали со вчерашнего вечера. Уверенность, что катер все-таки придет, меня
воодушевила.
Катер действительно пришел. Но только на следующее утро.
Ночь мы провели у костра. Хорошо, что среди ожидающих были туристы.
Они растянули палатки, и мы прекрасно переночевали. Утром меня покормили
тушенкой.
Я спросил, нет ли здесь жителей Петушков.
- Это каких Петушков? - уточнила девушка с велосипедом, которая
вечером у костра пела народную песню. - У нас Петушков много. Нижние
Петушки, Верхние Петушки, Кривые Петушки и Ясные Петушки.
Я сказал, что Верхние. И добавил, что к товарищу Смирному,
- К дяде Васе? - обрадовалась девушка. Потом она подозрительно на меня
посмотрела и спросила, не из милиции ли я. Я сказал - нет. Девушка
посмотрела еще подозрительнее и осведомилась, уж не за аппаратом ли?
- Он их уже не делает. Через эти аппараты его от науки отрывают.
Несознательные у нас люди!
Как видно, научные подвиги Фомича тоже были достаточно хорошо
известны. Девушка сообщила, что Смирный соорудил из телевизионной трубки
какой-то прибор. И облучает вымя колхозным коровам. Удои от этого очень
выросли. В общем, интеллектуальные интересы Фомича были разнообразны.
Часа два мы плыли на катере мимо разнообразных Петушков и других
населенных мест. Природа была первозданная. Воздух стерильно чист. Люди
были суровые, привыкшие к трудностям. Полеводы, животноводы, сельская
интеллигенция.
Раньше было такое понятие - "смычка города и деревни". Так вот, я эту
смычку осуществлял. Меня попросили подробнее рассказать о пирометре. Я
увлекся и незаметно перешел на элементарные частицы. А потом рассказал про
лазер. Когерентное излучение и так далее.
- А что, сынок, энтим лазером сено можно косить? - спросила одна
бабка.
- В принципе можно, - сказал я. - Но не рационально. Это все равно,
что фотоаппаратом забивать гвозди.
В общем, когда мы добрались до Верхних Петушков, пассажиры уже имели
представление о физике. Не знаю, как это там у них преломилось. Наверное,
своеобразно. Ну, а я, в свою очередь, получил понятие о пахоте, севе, дойке
и прочих вещах.
Наконец катер ткнулся носом, на котором висела автомобильная покрышка,
в гостеприимную пристань Верхних Петушков.
ГЛАВА 6. ЗНАКОМЛЮСЬ С ФОМИЧОМ
- А где село? - спросил я у девушки с велосипедом.
Она вызвалась меня проводить.
- Да вот же, - показала она. На пригорке располагались пять домиков.
Причем совершенно хаотично. Вниз к реке вела тропинка. Лаяли собаки.
Кричали петухи. Короче говоря, не было похоже, что это центр мировой науки.
- Вон дяди Васи дом, - махнула рукой девушка. На трубе этого дома было
укреплено какое-то сооружение из толстой проволоки.
- Магнитная ловушка, - пояснила девушка.
- Понятно, - пробормотал я. Если этот Фомич получает в своей печке
плазму, я брошу физику. Так я подумал.
Я подошел к жилищу и постучал в окошко. На стук из-за занавески
высунулась голова. Я сразу ее узнал. Похуже, чем на Доске почета, но зато
абсолютно живая. Василий Фомич сделал испуганные глаза и отрицательно
замотал головой.
- Я по делу! - крикнул я.
- Пвопади ты пвопадом, - глухо донесся из-за рамы его голос. - Нету
аппаратов!
- Я по поводу Брумма! - крикнул я.
- Бвумма? - Рыжие брови Фомича изобразили взлетающую птичку. Он исчез
из окошка и через минуту открыл мне дверь. Я вошел в сени.
- А не врешь? - спросил Фомич. - Тогда заходи.
Фомич был в спортивном костюме из трикотажа. В руке он держал ухват.
Между дужками ухвата была укреплена двояковыпуклая линза. Значит, это был
уже не ухват, а физический прибор.
Фомич очень приятно картавил. Иногда совсем невозможно было понять,
что он говорит. Но это главным образом из-за его собственной терминологии.
Она у него отличалась от общепринятой.
- Житья нету от аппаратчиков, - сказал Фомич. - Я денег не беру.
Только бы отвязались! Говорят, хоть польза от твоей науки... А ты откуда
будешь?
Я объяснил. Фомич был удивлен не на шутку. Особенно тем, что наша
подкова отказалась давать ток. Он ввел меня в избу. Там было похоже на нашу
лабораторию. Очень много проводов и железа. На столе стояла керосиновая
лампа. На ее стеклянном колпаке висела одной дужкой внутрь подкова. От
подковы шли провода к приемнику. Фомич зажег лампу и включил приемник.
Приемник заговорил,
- Прямое преобразование. Переносный электропитатель, пояснил Смирный.
Тут в окошко постучалась женщина-почтальон. Она принесла Фомичу
телеграмму от меня. Знал бы я, захватил ее с собой, чтоб телеграф не
мучался. Фомич внимательно изучил телеграмму.
- Командируется представитель, - значительно сказал он. - Тоже по
Брумму.
- Да это я и есть, - сказал я. - Откуда вы про Брумма знаете?
- История, уходящая в прошлое, - литературно начал Фомич. - Я раньше
дома ломал. Разбирал по бревнышку, по кирпичику. Под новую застройку. И
однажды нашел трактат на чердаке. Ничего не понял, но интевесно! Интевесно
ведь!
- Интересно, - согласился я. - Редкий довольно-таки бред.
- Ну, бред не бред, а зерно истины там присутствует, обиделся за
Брумма Фомич. Он хотел сказать, что доковырялся до этого зерна.
- А дьявол? - спросил я.
- Не дьявол, а черт, - поправил Фомич. - Электрон, черт разницы нету.
Главное, чтоб работало!
- Ну, это мы проверим, - сказал я.
- Утро вечера мудренее, - сказал Фомич.
Мы стали готовиться ко сну. Пришла откуда-то жена Фомича, очень
жизнерадостная женщина. Фомича она называла Васютой, а к физике относилась
с любовью, как к домашней кошке. Меня покормили от души. Перед сном Фомич
понаблюдал немного в телескоп, делая какие-то записи. По-моему, он опоздал
родиться. Ему очень подошел бы Ренессанс. Прошу не путать с Россинантом.
Хотя Россинант этому рыцарю науки тоже сгодился бы.
Мне очень хотелось спросить: не пишет ли Фомич стихи? Или не ваяет ли?
Но не спросил.
Ночью мне приснился Ганс Фридрих Брумм. Он пришел к нам на кафедру в
ватнике, надетом поверх черной мантии. В руках он держал телеграмму-молнию.
Я показывал ему подкову, и Брумм страшно хохотал.
- Интевесно! Интевесно ведь! - кричал он.
Потом Брумм перешел на латынь и долго что-то говорил. Из этого я понял
только крылатую фразу: "Квод лицет йови, нон лицет бови". Это означает:
"Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку". Я когда-то увлекался
крылатыми фразами. Вот только неизвестно, кого Брумм подразумевал под
быком.
Когда я проснулся, Фомича не было. Он пришел через полчаса с ведром, в
котором был вмонтирован кинескоп. 43 сантиметра по диагонали. Видимо, Фомич
только что проводил утреннее облучение коров.
Судя по всему, проснулся он очень давно. Это я определил по пирометру.
Пирометр был. разобран на части до последнего винтика. Его детали аккуратно
лежали на чистой тряпочке. У Фомича был детский метод познания окружающего
мира. Я тоже в детстве разбирал игрушки, чтобы посмотреть, что внутри.
- Пирометр нам понадобится? - спросил Фомич, указывая на детали. "Ишь
ты, знает название!" - подумал я.
- Да, - сказал я. - Понадобится.
- Сейчас соберу, - сказал Фомич.
И он действительно за какие-нибудь четверть часа собрал пирометр. Не
осталось ни одной детали. На ходу он что-то там модернизировал - в
результате, по его словам, пирометр можно было теперь использовать как
микроскоп.
- Есть еще чего? - спросил он с надеждой.
- Нет, - сказал я. - В следующий раз привезу больше.
- Эх, мне бы камеру Вильсона! - мечтательно смазал Фомич. - Я бы
тогда...
Как выяснилось из разговоров, Фомич был лишен честолюбия. Его письма в
научные центры объяснялись просто. Земляки не очень-то уважали Фомича за
его научную деятельность. Не считая, разумеется, аппаратов. Можно сказать,
они не верили в его звезду. Тогда он решил получить авторское
свидетельство, чтобы таким образом укрепить свой престиж. И заодно - чтобы
не мешали ему работать.
- Ремонтируй, говорят, твактова! - жаловался Фомич. Я с трудом
сообразил, что речь идет о ремонте тракторов. - Да мне эти твактова
неинтересно чинить. У меня плазма на очереди.
Мы позавтракали и приступили к опытам. Интересно, что не пили ничего,
кроме чая. Ни вчера, ни сегодня. Потом оказалось, что Фомич вообще
непьющий. У меня даже мелькнула мысль - ввести обязательные занятия физикой
в качестве меры против пьянства.
Нагревали подкову. Свечечкой. Керосиновой лампой. Пальцем. Токи текли
неправдоподобно большие. Приемник работал. Моя электробритва брила. Бриться
от подковы! Да если это на кафедре рассказать, - убьют!
Гипноз был исключен. Колдовство тоже. Оставалось снять шапку перед
фактами.
- А ты говоришь - бвед! - радостно восклицал Фомич.
- Природа едина, - твердил я. - Не может быть в Петушках один
физический закон, а в Ленинграде другой.
- Как сказать! Как сказать! - приплясывал вокруг подковы Фомич. - Вот
в этом ты, видать, и ошибаешься.
Я еще раз проверил схему, снял показания, замерил температуры и ушел
думать в поля. Полей, слава богу, хватало. Можно было обдумать всю физику
от первого закона Ньютона до последних открытий Фомича.
Это что же получается? Я закончил школу, институт, готовлюсь в
аспирантуру. Отвоевал себе маленький клочок физики, где я знаю, кажется,
больше всех. Совсем маленький. Меньше не бывает. А тут человек исследует
глобально на одном энтузиазме. Причем о диссертации не помышляет. Интересно
ему, вот и все. Так кто же из нас, спрашивается, занимается физикой?
Получалось, что физикой занимается Василий Фомич. А я исследую
какие-то крупицы истины, от которых никому ни жарко, ни холодно. Оптические
свойства анизотропных соединений висмута. Ну, защищу, положим, диссертацию.
А у Фомича мотоцикл от подковы ездит. Приемник говорит. Бритва бреет.
Вот-вот плазму в печке получит.
А если он шарлатан? Я вспомнил глаза Фомича, когда он колдовал над
свечечкой. Нет, он не шарлатан. Такой веры в глазах у шарлатанов не бывает.
Ничего я не придумал, и мне стало холодно в полях. Наступил вечер.
Упали заморозки. Кажется, так это говорится на сельскохозяйственном языке.
Трава пожухла. Я как вспомнил это слово, так и захотелось мне переехать
жить в деревню. А что? Буду у Фомича ассистентом. Достанем камеру Вильсона,
ударим по элементарным частицам. Корову куплю. Мотоцикл. И хорошо на душе
стало - и все равно тоскливо, потому что никуда я не уеду. Буду всю жизнь
что-то намерять и писать статьи в журнал "Физика твердого тела". А эти
статьи будут понятны кроме меня и шефа еще семнадцати человекам. Это на
всем земном шаре.
Расстроился я и вернулся к Фомичу. Он меня напоил парным молоком, и на
ночь мы поговорили про космические лучи и относительность
пространства-времени. Давно я на такие темы не говорил со свежим человеком.
А Фомич был абсолютно свеж. Пару раз он меня ставил в тупик. Оказывается, в
пространстве-времени много нерешенных вопросов.
- Васюта, спи! - попросила с печки жена Фомича.
- Погоди! Душу мне разбередил этот Эйнштейн. Это как же я поперед него
не подумал?
- Он просто раньше жил, - успокоил я Фомича.
- Разве что, - согласился Фомич. - Все равно обидно.
Он долго еще ворочался, а потом заснул. Я смотрел в окошко и видел
распаханное поле, залитое зеленоватым светом луны. От каждого бугорка
падала тень. По полю, опустив морду, пробежала собака. Или волк. Мне
захотелось к маме. Или к жене.
Просторы очень действовали на нервную систему.
- Собирайтесь, Василий Фомич! - сказал я утром. - Упаковывайте
приборы. Поедем в Ленинград.
- Чего я там не видал? - насторожился Фомич.
- Вас там не видали, - сказал я.
- И не увидят. Вот еще!
- Мы вам осциллограф подарим, - пообещал я.
- Осциллограф? - Фомич мечтательно зажмурился. У него даже волосики на
голове зашевелились. - Нет, не поеду. Кто коров будет облучать?
Председатель не отпустит.
Я пошел к председателю в соседнюю деревню. Правление было там.
Председатель ничуть не удивился моему визиту. Как видно, по поводу Фомича
его посещали часто. Странно, что он еще сохранил к нему теплые чувства.
- Золотая голова! - сказал председатель. - Это раз. Не пьет. Это
два... Но безответный он, понимаешь? Аппаратов этих знаешь сколько роздал?
Двадцать семь штук! Ни копеечки не взял. Отказать не может. Да и как
откажешь - пристают с ножом к горлу!
Я понял, что это сказано не фигурально.
- Ерундит иногда, это верно. Измышляет без пользы. Вот облучатель
сделал - молодец! А плазма эта - ну кому она нужна?
По словам председателя, золотую голову Фомича они даже в аренду
сдавали. Соседним колхозам. Фомич тем рацпредложение, а они колхозу
денежки. В общем, как у нас на кафедре договорные работы с предприятиями.
- Ладно, уговорил! - сказал председатель, когда я намекнул на
Нобелевскую премию. - Будет премия, построим коровник.
- На эту премию и слоновник можно построить, - сказал я.
- На что нам слоны? - не понял председатель.
- Вместо петухов, - сказал я. - Научите их кукарекать.
Председатель посмотрел на меня с интересом. Я понял, что свалял дурака
со своим юмором. Так у меня часто бывает. Поэтому я решил поправиться:
- Вообще, слонов используют в Индии как рабочую силу.
- Да у нас весь урожай на корма пойдет! - сказал председатель. - А
сколько стоит слон?
Я уже и не рад был, что завел разговор о слонах. Просто не знал, как
вывернуться.
- Их трудно достать. Они все импортные, - успокоил я председателя. Он
сразу потерял интерес к слонам и выписал Фомичу какие-то документы на
отъезд. Напоследок попросил, чтобы Фомич научил подпаска Кольку облучать
коров. Я обещал.
День у нас ушел на сборы. Набрали в кузнице мешочек подков. Довольно
тяжелый. Взяли приборы Фомича, чтобы соблюсти чистоту эксперимента. И
пустились в путь.
Жена Фомича дала сушеных грибов и сказала:
- Держись там, Васюта!
И далее у них произошел такой же разговор, как у меня с женой. Только
они говорили о научной позиции.
Когда приехали в райцентр, Фомич весь съежился. Он шел не поднимая
головы. Мы прошли мимо Дворца культуры. На стенде "Они позорят наш район"
фотографии Фомича уже не было. Как, впрочем, и на Доске почета. Фотографии
взаимно уничтожились, как частица с античастицей. У нас это называется -
аннигилировали. Фомич первый раз улыбнулся. Неизвестно, исчезновению с
какой доски он больше обрадовался.
Короче говоря, мы поехали в Ленинград на том же поезде. С той же
проводницей и с теми же удобствами. Поэтому я поездку пропущу.
Мы приехали утром, и я сразу же поволок Фомича в институт. Он все
время озирался и прижимал к животу мешочек с подковами. Два раза я вынимал
его из-под колес движущегося транспорта. Один раз он меня. Но это случайно.
Мы шли по коридору кафедры, обрастая сзади хвостом из любопытных. У
входа в лабораторию все уже напоминали комету. Ядром были мы с Фомичом.
Я впихнул Фомича в лабораторию, вошел сам и объявил, как на приеме:
- Знакомьтесь. Василий Фомич Смирный.
Шеф в это время давал консультацию студентке. Он сидел к нам спиной. И
по лицу студентки я понял, что происходит с шефом. У нее расширились
зрачки, и она пролепетала:
- Виктор Игнатьевич, я потом зайду...
Шеф медленно повернулся. Все-таки у него сильная воля. Саша Рыбаков
снял очки и протер их. Произошла немая сцена, как в "Ревизоре". А Фомич
сказал;
- Вы меня помните? Я вам писал про Брумма.
- Помним, - сказал шеф. - Очень хорошо помним.
Публика расположилась, как на стадионе, и у шефа с Фомичом началось
состязание. Сначала работал шеф. Рыбаков ему ассистировал. Я был третейский
судья. Не знаю, что это такое. Так принято говорить.
Шеф взял подкову через носовой платок и укрепил ее. Припаяли провода и
так далее. Нагрели. Результата, конечно, никакого.
- Ну-с, - сказал шеф.
- Это по-вашему, - сказал Фомич. - Дайте свечу.
Фомич заступил за пульт управления и мгновенно добился тока.
Получилась боевая ничья. Со счетом 1:1.
Откуда ни возьмись, появился Лисоцкий. Он подошел к Фомичу и нежно
обнял его за плечи. Фомич испуганно отшатнулся.
- Ай-яй-яй, - сказал Лисоцкий. - Вам не стыдно, товарищи? Так
встречать гостя не годится. Где наше ленинградское гостеприимство?
- Я пить не буду, - тихо сказал Фомич.
- Петр Николаевич, товарищ устроен в гостиницу? - спросил меня
Лисоцкий.
- Он же не из Парижа, а из Петушков, - сказал я. - Попробуй его
устрой.
- Я это беру на себя, - сказал Лисоцкий.
- Да я уж на вокзале, - предложил Фомич.
А подкова все продолжала давать ток. Кто-то из лаборантов незаметно
подсоединил к ней лампочку. Та, конечно, загорелась. Шеф сел на стул и
вытер лоб тем же платком, которым брал подкову. Саша Рыбаков замерил
напряжение и объявил:
- Двести двадцать вольт... А есть подковы на сто двадцать семь?
- Почему нет? Есть, - сказал Фомич.
- Не надо, - еле слышно сказал шеф.
- Василий Фомич, - сказал Лисоцкий. - Сейчас мы вас устроим, вы
отдохнете, а завтра продолжим исследования.
- Да чего тут исследовать? - удивился Фомич.
- Могут быть побочные эффекты, - уклончиво ответил Лисоцкий. - Кроме
того, надо дать теоретическое обоснование.
- Его уже дал Брумм, - сказал я. - Все дело в черте. Или в дьяволе.
Тут Лисоцкий увел Фомича. Тот успел кинуть на меня беспокойный взгляд,
но бесполезно. Мне нужно было писать отчет о командировке. Весь народ из
лаборатории рассосался. Лампочка продолжала гореть.
- Петя, уберите этот иллюзион, - сказал шеф устало.
- Ничего не поделаешь. Работает, - развел я руками.
- Ха! - крикнул из своего угла Рыбаков.
Шеф вскочил и зашвырнул лампочку в железный ящик. Там она благополучно
взорвалась. Причем шефа стукнуло током от подковы. Это был неплохой
аргумент. Но шеф ему не внял. Как говорится, он закусил удила.
- Петя, - угрожающе начал шеф. - Чтобы я этого Фомича больше не видел.
И подков тоже. Сделайте для меня такое одолжение. Я вас освобождаю от
работы на неделю. Поведите его в Эрмитаж, покажите кулибинское яйцо. В
цирк, на карусели, в бассейн. Куда угодно!
- А эффект Брумма? - спросил я.
- Забудьте это слово! - закричал шеф. Взгляд его упал на подкову, он
зарычал и бросился на нее. Никогда не думал, что шеф такой богатырь. Он
мигом разогнул подкову и зашвырнул ее в тот же ящик. Следом полетела свеча.
Шеф достал таблетку и засунул ее под язык. Я подумал, что, если он сейчас
умрет от разрыва сердца, виноват буду я, а не Брумм. Поэтому я, пятясь,
вышел из лаборатории.
На следующий день был бенефис Фомича в лаборатории Лисоцкого. Лисоцкий
прибежал на кафедру с самого утра, чего давно уже не бывало. В руках у него
болтался мешочек с подковами. Видно, выпросил все-таки. Снова на счастье.
Судя по всему, счастья Лисоцкому должно было теперь хва тить до
двухтысячного года.
- Петр Николаевич, - обратился ко мне Лисоцкий. - Я устроил Смирного в
гостиницу "Ленинград". Поезжайте за ним, скоро прибудет корреспондент.
- Какой корреспондент? - спросил я.
- Из газеты, - сказал Лисоцкий.
Я пожал плечами, но поехал за Фомичом. Фомич по мне соскучился. Он
чуть меня не расцеловал. В отдельном номере гостиницы с полированной
финской мебелью он выглядел, как леший в целлофане. Фомич сидел перед
зеркалом во всю стену и приглаживал брови. Но безуспешно. При этом он
разговаривал со своим изображением.
- Что, Васька, генералом стал? - говорил Фомич. - И чего тебя, дурака,
в город понесло? На кой шиш тебе эти исследования? Ага, молчишь!
Фомич сделал паузу, чтобы изображение и вправду помолчало. Потом он
поднял сапог, стоявший под мягким креслом, и потряс им в воздухе.
- Лапоть ты, Васька! Сапог!
- Не расстраивайтесь, Василий Фомич, - сказал я.
- А я и не расстраиваюсь. С чего ты взял? - сказал Фомич.
Как мне показалось, Фомич так и не решился ночевать на кровати, а спал
в кресле. Постель была не тронута. Мы спустились по коврам вниз, причем
дежурная по этажу посмотрела на Фомича с изумлением. Наверное, она давно не
видела обыкновенных людей.
Мы приехали на кафедру, где уже томился корреспондент. Удивительно
ученый человек. Он так и сыпал научными терминами. Лисоцкий ходил с ним по
коридору и чего-то пел ему про подковы.
- А вот и наш самородок! - сказал Лисоцкий.
Корреспондент достал блокнот и посмотрел Фомичу в зубы. Фомич
сморщился, будто съел килограмм клюквы.
- Мы начнем интригующе, - сказал корреспондент и рассмеялся от
счастья. Он был счастлив находкой. - Сначала история подковы. От египетских
фараонов, через крестовые походы до наших дней. Подкова уже отживает свой
век. Она, можно сказать, при последнем издыхании. И вот тут-то!... Второе
рождение! Да, именно так это будет называться.
Корреспондента срочно нужно было остановить, потому что Фомич весь
побелел. Наверное, его хватил приступ ностальгии. Я побежал к себе, а
оттуда позвонил в лабораторию Лисоцкого. Вызвал корреспондента.
- Слушаю, - сказал корреспондент в трубку.
- Говорят из радио, - сказал я. - Нам срочно нужен материал в выпуск.
Вести из лабораторий ученых. Две страницы на машинке. Подчеркните
народнохозяйственное значение открытия товарища Смирного.
- Когда? - спросил корреспондент.
- Через час.
- Схвачено! - сказал корреспондент. - Продиктую по телефону. Ваш
номер?
Я назвал ему номер моей тети. Она у меня одинокая пенсионерка. Ей
интересно будет послушать. Потом я позвонил тете и попросил принять для
меня телефонограмму.
Когда я вернулся в лабораторию Лисоцкого, там вовсю кипел эксперимент.
Фомич выглядел вяловато. Может быть, поэтому ток в подкове был поменьше,
чем вчера. Лампочка светила совсем слабо. Но корреспондент уже строчил про
народнохозяйственное значение.
Он закончил быстрее, чем Фомич, и тут же все изложил моей тете.
Начиная с египетских фараонов. Лицо его светилось вдохновением. После этого
он помчался в газету.
- Надо звонить на телевидение, - сказал Лисоцкий.
- Звоните, - сказал я. - А мы пока пойдем в Эрмитаж. Человек ни разу
не был в Эрмитаже.
Следуя указаниям шефа, я показал Фомичу в Эрмитаже кулибинское яйцо. К
сожалению, его нельзя было тут же разобрать на части. Поэтому Фомич
повертелся у музейной витрины, и мы пошли смотреть картины. Фомича потряс
Пикассо. Он долго стоял, обозревая какую-то композицию, а потом сказал:
- Где билеты продают на поезд?
Уходя, он оглядывался на картину с опаской, будто она могла кинуться
за ним, как собака. Окончательно добил его Матисс. Фомич вышел из музея,
как в воду опущенный. В цирк идти отказался.
- Пойдем выпьем, Петя, - предложил он.
Мне стало страшно за Фомича. Я повел его обратно в гостиницу. Там был
бар. Фомич сел за стойку рядом с юношей, похожим на девушку. Или наоборот.
Бармен придвинул ему коктейль с соломкой. Фомич опрокинул бокал вместе со
льдом и стал меланхолично жевать соломку.
- Пресновата, - сказал он. - А так ничего, закусывать можно.
Вокруг галдели на иностранном языке. Фомич разомлел и уставился на
носок своего сапога. Что-то он все обдумывал. Группа туристов захотела с
ним сфотографироваться. А ля рюс. Фомич слез с круглого сиденья, горестно
махнул рукой и куда-то пошел. Две иностранки в блестящих брюках, похожие на
голодающих марсианок, устремились за ним. Они подхватили Фомича под руки, и
тут он им что-то сказал.
Как ни странно, они поняли. У них чуть глаза не выпали из-под очков.
Они вернулись к своим и долго о чем-то шептались.
А Фомич покрутился в холле, как слепой на танцплощадке. Его все
обходили по полукругу. Швейцар уже начал обращать на него внимание, но
здесь вмешался я. Я обнял Фомича за плечи и мягко повлек его в номер. Там
он не выдержал и разрыдался. Я дал ему таблетку триоксазина, который ношу с
собою с некоторых пор. А точнее, со дня начала истории с Бруммом, вы что,
думаете, она мне легко дается? Ошибаетесь.
Я уложил Фомича в постель, и он заснул, вздрагивая всем телом. Я вышел
от него на цыпочках и предупредил дежурную, чтобы она за ним следила.
Утром я заглянул к Лисоцкому. Он бурлил. Творчество так из него и
било. На стене его лаборатории уже висела схема с подковой, вычерченная
тушью. Лаборанты шлифовали дужки.
- Я договорился, - не разжимая зубов, сказал Лисоцкий. Сегодня нас
записывают на телевидении. Поезжай за Смирным и не отпускай никуда. Запись
в четырнадцать.
Я затосковал. Интересно, когда мне дадут заниматься наукой? Но с
другой стороны, Фомич без меня пропадет. Он уже ко мне привык. Он мне
верит.
Опять я к нему поехал и прогуливал до обеда. Я постарался выбрать
спокойные места. Летний сад, Таврический сад. Музей Суворова. Фомич был
меланхоличен до неузнаваемости.
Наконец я отвлек его внимание и привез на студию. Там, в вестибюле,
уже бегал Лисоцний, одетый во все праздничное. Режиссер посмотрел на сапоги
Фомича и хмыкнул.
- Одеть! - крикнул он через плечо.
Фомича схватили и куда-то поволокли. Он у
Закладка в соц.сетях
