Жанр: Научная фантастика
Лекарство для Люс
...обще не уверен, что мы дадим ему
лекарство?
- А я тебе что говорю.
- Ой-ой-ой! У Кубилая ведь еще десяток сцен в программе. Надо срочно
кончать все это. - Гектор схватил Ину за руку и, грубо нарушая
торжественное течение высокого Совета, полез по рядам.
Между тем два седоусых унтер-офицера установили на поставце ящик
красного дерева с большой серебряной трубой. Подле ящика тотчас возник
вертлявый субъект в табачном сюртуке. Поклонившись в сторону печки,
субъект утвердил сверху ящика черный диск и покрутил торчащую сбоку ручку.
Чарующая, чуть угловатая музыка вошла в избу сразу со всех сторон.
- Симфоническая поэма Людмилы Кнут, в девичестве Люс Мерсье, -
торжественным фальцетом объявил владелец табачного сюртука, когда музыка
умолкла.
- Алоизий Макушка собственной персоной, - прошептал Николай Иванович на
ухо Пьеру. - Главный историк режиссерского консулата.
- Мысль о том, что решение наше надлежит выводить из естественного
течения истории, - заговорил Макушка нормальным голосом, - подвигла меня
на исследование некоторых обстоятельств, приведших тому триста лет к
появлению хронолетов Владимира Каневича. Избегая частностей, могущих
утомить высокое собрание, сообщаю главное следствие произведенной
экзаменации, состоящее в том, что поименованный Владимир Каневич
приходится по материнской линии правнуком Людмилы Кнут, в девичестве, как
уже указывалось, Люс Мерсье.
В это время Пьер заметил, как Гектор что-то горячо втолковывает
Кубилаю, оторопело смотрящему то на Гектора, то на него, Пьера.
Выдержав паузу, чтобы позволить всем оценить важность сказанного,
Макушка продолжал:
- Дочь присутствующего здесь Пьера Мерсье есть необходимое звено в цепи
событий, приведших, во-первых, к появлению у нас человека из далекого
прошлого, поскольку таковое вызвано ее тяжелым недугом, во-вторых, к
созданию машины времени, ставшей тривиальным предметом материальной
культуры нашей эпохи. Цепь эта разорвана сейчас, и мы держим в руках ее
части, раздумывая, соединить их или оставить эту цепь разъятой.
Я веду вас вдоль этой цепи, милостивые государи: в первой половине
трудного века, известного невиданными бурями в жизни общества,
потрясениями умов и государств, родился и погиб в зените дарования Василий
Дятлов. Вот первое звено. Через тридцать без малого лет его друг, стоящий
перед вами, с двумя помощниками сделал первый, несовершенный по нашим
меркам, аппарат, воплотивший идею Дятлова. Аппарат этот перенес своего
создателя к нам. Это - второе звено. Здесь цепь обрывается. Ибо третье
звено - Люс Мерсье - умирает в своем двадцатом веке.
Макушка снова прервался. Кубилай с Гектором и Иной пробрались к
сидящему за печкой старику.
- Если Люс Мерсье останется жива, - продолжал историк, - то через много
лет выйдет замуж за внука погибшей вместе с ее дедом Сарры Кнут, дочери
русского композитора Александра Скрябина. Она сама станет известным
музыкантом, а ее правнук Владимир Каневич создаст аппарат, способный
вернуть Пьера Мерсье к его дочери, а дочь - к жизни. Я кончил.
В наступившей тишине Пьер услышал тихий скрип за печкой. Грузная фигура
старика распрямилась, он отнял руку от лица, извлек из шлица мундирного
сюртука гигантский платок и отер лоб, Потом заговорил размеренно и внятно.
- Благодарю всех, господа. Благодарю вас особенно. - Он слегка
поклонился Пьеру. - Как только что было отмечено, аппарат Каневича - это
живая часть нашей культуры. Мы без нее - не мы. Раз был в истории Владимир
Каневич, значит, история уже распорядилась за нас. Мы не делаем
благодеяния, мы спасаем друг друга. Спасая прошлое, мы спасаем себя.
Отказать Пьеру Мерсье - значит взорвать наше собственное существование.
Человечество едино не только в пространстве, но и во времени. ("Боже мой,
- сверкнуло в уме Пьера, - он буквально повторяет Базиля"). Однако, что
это я? Пространство, время... А душа-то человеческая? К ней, к душе
продираться надо. И пусть бездна лет, пусть неразличимы вдали их лица.
Можем ли мы смотреть на них в перевернутую подзорную трубу с холодным,
жестоким сочувствием, равноценным презрению? Нет, господа! Прав, навсегда
прав Федор Михайлович. Не на муках и страданиях строим храм. Быть в силах
и не помочь младенцу? Да можно ли помыслить такое! Мне остается только в
согласии с историей и ролью в этой пиесе сказать: "Господа! Властию,
данной мне отечеством, приказываю..."
Синеющее окно вспыхнуло румянцем. В избу вошел темнолицый пожилой
человек в длинной белой рубахе. Стало тихо.
- Пьер Мерсье, человек из прошлого, здравствуй!
Стен не было. Было бескрайнее поле. И тысячи лиц, лишенных грима.
Человек протягивал Пьеру руки:
- Не сердись на наших детей, Пьер Мерсье. Это удача, что ты попал к
ним. Они показали тебе нашу Землю. Они полюбили тебя.
- Дети? - пробормотал Пьер. - Вы сказали - дети?
- Да, Пьер. Это их дом, их школа. Они кажутся тебе взрослыми, но
вглядись в них сейчас, вглядись внимательно.
- Боже мой, дети! - Пьер переводил взгляд с кудрявого, расплывшегося в
улыбке Гектора на вдруг застеснявшуюся Алисию. Маленький Кукс пригладил
вихры и смотрел на Пьера серьезно и напряженно, как отличник на доску с
текстом трудной задачи. Кубилай лучился любовью и нежностью, а Турлумпий,
щекастый Турлумпий пялил свои пуговицы так же, как на поляне при их первой
встрече.
- Уже много лет, как Земля отдана детям, - говорил старик. - Сначала с
ними жили педагоги и воспитатели. Но потом необходимость в этом исчезла.
Взрослые стали даже мешать свободному развитию детей, их творчеству.
Выяснилось, что лучшей формой такого развития является игра. Игра для нас
- путь к знанию, утверждение личности, постижение живой истории. В нашем
мире нет зла, рожденного темными движениями человеческой души, и мы
оказались бы бессильными перед космосом, не постигни мы опыта борьбы
прошлого. Но закалка против зла - не главная цель игры. История
человечества, и твоего века тоже, Пьер, учит не только борьбе, но и
состраданию. И, отдаваясь игре до конца, наши дети постигают главную науку
- науку добра. Дети встретили тебя, они же отправят тебя домой. Они
вылечат твою Люс.
- И все это они сделают сами? Дети?
- Не совсем. Мы поможем им. Хотя главное они уже сделали. Мы не сразу
узнали о твоем прибытии, и на плечи детей легла эта задача - понять, что
они встретились с человеком из далекого прошлого. Мне приходилось
заниматься психологией людей вашего времени, и я знаю, как нелегко
перешагнуть лежащую между нами пропасть. Твой приезд стал экзаменом для их
умов и для их сердец. Мне кажется, они выдержали экзамен. Правда, тебе
пришлось немало испытать, но это не вина детей, а скорее их беда - слишком
уж широка оказалась эта пропасть. И все-таки они приняли правильное
решение.
- Но что происходит с ними потом, когда кончается детство? Почему они
скрыли от меня ваш большой мир?
- Вырастая, мы покидаем Землю и... - Старик повел рукой.
Открылся синий проем, и Пьер увидел пляску хвостатых звезд, толчею
планет, блеск парящих в космосе величественных сооружений.
- Наш мир мог испугать тебя. Дети не хотели причинить тебе боль. Пусть,
увидев лишь верхушку айсберга, ты получил превратное представление о нашем
времени. Горька была твоя речь на Совете. Но помнишь, ты сказал - истинные
глубины нашей жизни могут быть дальше, за этими играми. Так и есть, Пьер.
- Так вы не дадите мне взглянуть на ваш взрослый мир? Это запрещено?
- Мы ничего не запрещаем. Но подумай, прежде чем решиться. Ты можешь
испытать такое потрясение, что никогда не оправишься. Пожелай ты остаться
у нас навсегда, я бы не отговаривал тебя. Но были люди, сильные люди,
рожденные после тебя, Пьер, которые, прожив с нами краткий миг,
возвращались домой и навсегда оставались несчастными. А ведь ты хочешь
вернуться... - Старик отступил на шаг. - Теперь я оставлю тебя на время.
Он ушел, а Гектор, Ина, Асса, Харилай и другие, сияя, бросились к
Пьеру:
- Ну вот, ну вот, что я говорил, что я говорила...
Пьер напрягся, ожидая, что вот-вот услышит властное указание Кукса или
Кубилая: "Ярче, ярче изображайте восторг!"
Но и Кубилай и Кукс прыгали рядом и кричали:
- Ну вот, я же говорил! Я говорил!
Ах, какие были проводы!
Ставил, конечно, Кукс, забияка и большой любитель покомандовать.
Толстяк, сидевший на последнем Совете за печкой, скинул повязку - мешала -
и топал впереди парадирующих войск, воздев треуголку на шпагу и вопя что
есть мочи: "Виват!" Бивак разбили у стен Лонгибура. Пьер сидел на слоне.
Пальцы ласкали твердый цилиндрик в кармане куртки - маленький пенал со
щепоткой оранжевого порошка, врученный ему нынче утром доктором из
"Осеннего госпиталя". Пока пили-ели (Кубилай все норовил с Пьером
чокнуться и поцеловаться, но не дотянулся - высоко), площадку огородили,
увили лентами, обставили флажками, и грузинский князь в рог затрубил. Граф
де Круа и Морис де Тардье пустили коней в галоп, сейчас сшибутся, затрещат
копья, рассыплются, и - за мечи! Нет, передумали. Алисия им язык показала
и по хоботу - к Пьеру, с венком из ромашек. И села рядом. Елена в
пурпурной столе перебирала струны кифары. Проскальзывая длинными ногами,
шел клетчатый Арлекин, смотрел провалами глаз, изгибал шею. Как ударом
хлыста, сорвало Пьера с места. Он сполз по крутому боку, вскочил на стол:
- Там, у нас в Шатле, это делали так!
Он пустил волну по рукам - туда, обратно, снова туда. И вдруг застыл в
мучительном изломе.
- Еще, еще! - ревела толпа, а мим - Пьер узнал Жоффруа - глядел на него
с восторгом темными кругами на меловой маске.
Кукс и Кубилай, отталкивая друг друга, бросились к нему - пожать руку,
помочь слезть. Кубилай оказался проворней:
- Голубчик, это... это... Нет слов. Вы - гений. Умоляю, на одну минуту.
Вот это движение... - и увлек Пьера в сторону.
Поляна за стеной жимолости раздалась, чтобы вместить всех. На трибуне
скрипел Алоизий Макушка:
- Дорогие сограждане! Мы собрались здесь в эту торжественную минуту,
чтобы проводить, как говорится, в дальний путь нашего, так сказать,
замечательного и, я не боюсь этого слова, старого друга, - и бил пробкой о
графин.
Из машины, весь в мазуте, вылез Калимах и поставил на землю большую
медную масленку.
- Ты у меня полетишь, - мычал он, хмуро прицеливаясь разводным ключом к
торчащему болту, которого раньше, Пьер мог поклясться, в машине не было, -
как пить дать, полетишь.
- Свечи прокалил? - подошел Харилай. - Прокали свечи-то. Отсырела,
небось, стояла сколько...
- И то, прокалить, - согласился Калимах. - Тащи паяльную лампу.
Что-то острое уперлось Пьеру в бок.
- Считаю своим долгом предостеречь, - зашептал старый знакомый в
калошах, убирая зонтик, - шум, пение... Чего ж тут хорошего. Произнесение
речей при большом скоплении публики. Это знаете, чревато. Полезайте-ка вы
в машину и - скатертью... то есть счастливый, как говорится, путь. И вам
хорошо, и нам спокойней. К обоюдному, так сказать. А то как бы они того...
не передумали, а? - и, не выдержав, прыснул.
Пьер еще увидел прощальный взмах Гектора, немного растерянные лица
Полины, Ассы. Он вытер щеки.
- Не скучай, Пьер! Счастливо!
- Счастливо и вам! Спасибо за все.
Люк захлопнулся.
- Мсье! - кричал Гастон. - Стойте! Нельзя!
Кто-то толкнул садовника в спину. В ротонду ворвались Шалон и Дю Нуи.
Скрипнул, распахиваясь, люк. Показалась нога в рифленом ботинке. Потом
рука и, наконец, смущенное лицо Пьера.
- Ты сошел с ума! - закричал Шалон.
- Пьер, милый, разве так можно, - сказал Альбер.
- Да что вы, друзья, - медленно и тихо сказал Пьер. - Я только хотел
попробовать...
Но Шалон уже вытаскивал из машины рюкзак и, поднимая его, взглянул в
глаза Пьеру:
- Попробовать? А это что?
- Простите меня, - еще тише сказал Пьер.
- Слава богу, хоть ты жив. Ты включал ее?
Пьер смотрел на них сквозь слезы, не слыша слов.
- Ничего, ребята, не огорчайтесь.
- Так она не работает?
Пьер покачал головой.
- Ты не находишь, что он какой-то странный? - повернулся Дю Нуи к
Шалону.
- Он потрясен неудачей, Альбер. И нам это тоже предстоит пережить.
- Простите, я очень тороплюсь, - сказал Пьер. - Подбросьте меня до
Форж-лез-О, я там оставил машину.
Он не сводил глаз с тщедушного тела, страшной иглы. Ему казалось, что
миновала вечность с тех пор, как он уронил оранжевую крупинку в колбу
капельницы, хотя на самом деле не прошло и половины суток. Пьер брал руку
девочки пытаясь ощутить намек на ответное движение. Но нет, ничего не
изменилось. Ничего. Утренний луч играл на красном коленкоре истории
болезни.
- Ну, как ты сегодня себя чувствуешь? - Доктор вытянул из папки листок.
- Ой, мы опять с папой купались. И ракушку нашли огроменную, во! - Руки
Люс дрогнули.
Доктор снял очки и поднес листок к глазам.
- Господин профессор, вас к телефону, - объявила сестра.
- Что? А? Послушайте, мадам Планше, что вы мне подсунули? - Он свирепо
ткнул пальцем в листок. - Чей это анализ?
Лицо сестры покрылось пятнами, близкими по цвету к кресту на ее
наколке.
- Это анализ Люс Мерсье, господин профессор. Я сама, - она сделала
паузу, - сама вложила его в историю болезни пациентки.
- А в лаборатории не могли напутать? - спросил доктор, смягчаясь.
- В лаборатории сегодня не было других анализов, господин профессор.
Вас ждет у телефона мадам Жироду, господин профессор.
- Не было других анализов? - Доктор надел очки. Он увидел привстающего
Пьера и повернулся к ребенку. Знают ли они, какое чудо произошло? Какая
милосердная воля вернула девочку этому человеку, а ей подарила _настоящий_
мир, с _настоящей_ травой, с морем, в котором можно _по-настоящему_
плавать, в котором водятся живые рыбы и полным-полно огроменных раковин.
- Ах да, иду, иду. Дождитесь меня, Мерсье. Я сейчас вернусь, только
поговорю с женой. Дождитесь меня непременно.
Закладка в соц.сетях
