Жанр: Научная фантастика
Внемлющие небесам
...объективная.
Они обменялись полными любви взглядами. Мать протянула руку, и отец
сжал ее ладонь.
Бобби, почувствовав, как огромная рука сдавила ему грудь, с плачем
подбежал к матери и бросился в ее объятия, сам не зная, отчего он так
плачет...
Плаванье вдоль западной границы Карибского моря обернулось безмятежным
странствием средь водных и воздушных стихий, и лишь легкий свист корпусов,
рассекающих спокойную гладь, да редкий всплеск волны напоминали: плывут
они по океану, а не по небосводу. Одинаковой голубизны, и тот и другой
сливались в единое целое. Макдональд ощущал, как постепенно
восстанавливается его давняя близость с морем, с мыслью о котором он давно
распрощался, и в общем-то никогда не предполагал, что захочет вновь
свидеться с ним.
Яхта шла с трюмом, забитым блоками компьютеров и модулями
программирования, и отсчет времени обозначался одним только замедленным
движением солнца. Зеркальная гладь вод лишь изредка нарушалась
предвечерним шквалом. Им легко удавалось избегать его ударов, благодаря
упреждающему изменению курса компьютером. Ели и пили они лишь по
необходимости, когда ощущали жажду и голод, и такая схожесть привычек
позволила Макдональду накоротке сойтись с Джонсоном, вконец измученным
монотонностью университетских будней профессором, укрывшимся от суеты в
бескрайней шири и спокойствии океана и ничуть не жалевшем о своем бегстве.
У Макдональда появились теперь и время, и желание как-то скрашивать
монотонное однообразие долгого своего странствования на юг, вдоль
побережья, нарушенное лишь кратким эпизодом в Саванне... Или это - лишь
продолжение все того же неспешного путешествия?.. Все то же безмятежное
спокойствие царило во всей стране, во всем мире. Все вокруг -
невозмутимое, подобно океану, казалось, пребывало в ожидании. Вот только -
чего?..
Даже чем-то напоминающий Нью-Йорк Майами сейчас более походил на одну
из деревень, входящую в состав графства, нежели на город. Люди с какой-то
ленивой грацией занимались каждый своими делами. Нельзя сказать, будто они
утратили способность двигаться Живее, - в случае нужды жизнь оживлялась:
спешили кареты скорой помощи, мчались по автострадам почтовые экспрессы.
Однако в основном все ходили пешком, ездили на велосипедах или
электробусах, двигавшихся со скоростью, редко превышающей двадцать миль в
час.
Все будто чего-то ждали. Но чего?..
- Вот ты, например, ждешь чего-нибудь? - спросил он Джонсона, когда
однажды долгим вечером они отдыхали, любуясь закатом.
Соленые брызги время от времени попадали на их лица. Несколько минут
назад извлеченные из камеры бутылки с пивом приятно холодили ладони.
Тримараном управлял компьютер.
- Я-то? - лениво переспросил Джонсон. - А ничего я не жду. У меня есть
все, чего я могу пожелать.
Море с шипеньем обтекало корпуса.
- Нет, - настаивал Макдональд, - я не о том, чего ты желаешь, а о том,
чего ты ждешь. Весь мир ждет. Время замедлило свой бег, а мы по-прежнему
все чего-то, ждем.
- Ах, вот ты о чем! - оживился Джонсон. - Ответ. Ну, знаешь ли,
послание мы получили от далеких существ. Живут они на планете,
обращающейся вокруг одной из звезд, - красных гигантов Капеллы. Отправили
ответ, а теперь ждем, когда они откликнутся.
- Разве такое возможно? - проговорил Макдональд.
- Очевидно, да, - ответил Джонсон и сделал большой глоток из бутылки. -
Спешить некуда. Пока наш ответ дойдет до Капеллы и они отзовутся, пройдет,
знаешь ли, девяносто лет. Минуло почти тридцать. На ожидание времени еще
достаточно, не правда ли? Целых шестьдесят лет. И ничего тут не поделаешь,
ускорить диалог нельзя. Вот так и живем со всем этим, так и живем...
- Но тебе-то что? - спросил Макдональд. - Пока придет их ответ, ты или
умрешь, или состаришься настолько, что тебе уже будет все равно. Да и мне,
впрочем, тоже.
- А что остается? - проговорил Джонсон. - Жду себе... и одновременно
занимаюсь чем хочу. Спешить некуда.
- А придет ли оттуда такое, чего стоит ждать? - осведомился Макдональд.
- И какое все это будет иметь значение - для тебя, меня или кого-либо еще?
Джонсон пожал плечами.
- Кто его знает?..
Ответ прозвучал как эхо минувшего.
Через три дня тримаран причалил к пристани в Аресибо, и все время,
прошедшее до этой минуты, Макдональд настраивал себя, подобно камертону, в
такт неспешному пульсу волнующегося океана - с его ритмами вдохов и
выдохов, приливов и отливов, распоряжающегося жизнями всех существ,
обитающих в его глубинах и на поверхности.
Аресибо оказался еще более тихим и спокойным, нежели Роберту
запомнилось, и даже более умиротворенным, чем в его сновидениях. Он взял
напрокат велосипед - в бюро, где смуглый служащий расхаживал вдоль рядов
велосипедных колес, подвешенных: на штырях, вбитых в стены и потолок, и
говорил с ним на языке его матери.
Несколько минут - и город остался позади. Впереди вилась автострада,
похожая на белую ленту, запутавшуюся среди зеленых холмов. Он ехал среди
деревенских пейзажей, вдыхая аромат буйной тропической растительности,
смешанной с соленым запахом Карибского моря, и вспоминал, как неспешно
протекало время, когда он был еще ребенком. Сейчас он испытывал ощущение,
словно он возвращается домой. "Возвращаюсь, - подумал он и мысленно
поправил себя: - Да нет же, я живу в Нью-Йорке, и ритм моей жизни диктуют
бетон, небоскребы, да грохот поездов подземки". Настоящий его дом остался
там. А тут, в этих местах, только прошло его детство.
Он продвигался далее в глубь этого островка вечного лета, и чары
усиливались - будто снова он стал мальчишкой и блуждал средь холмов,
невесомый, как облачко...
Парень прост, как ветер вольный,
Мчатся помыслы младые за край света,
за край света...
[Генри Лонгфелло "Моя ушедшая юность"]
Когда Макдональд спустился с небес на землю, то обнаружил, до знакомого
въезда осталось проехать совсем немного. Колеса велосипеда катили по
инерции, и вот он уже подъехал к строению, стилизованному под гасиенду. В
нерешительности, готовый в любую минуту повернуть назад, он остановился,
слез с велосипеда и приблизился к массивным резным дверям из настоящего
дерева. Потянул за ручку звонка. Где-то внутри раздался мелодичный звук
колокольчика. И, словно по сигналу, в груди его откликнулся другой
колокольчик. К горлу подступил комок, на глаза навернулись слезы.
- Si? - отозвался женский голос.
Он шагнул к двери. В какой-то безумный миг ему почудилось, будто в
дверях стоит мать. Он заморгал, и видение исчезло. Чужая темнокожая
миловидная женщина с любопытством разглядывала его.
- Прошу прощения, мэм, - произнес он, а потом повторил это по-испански,
хотя уже видел: женщина понимает по-английски. - Я... я родился здесь, а
потом уехал.
После минутного колебания женщина понимающе посмотрела на него и с
сочувствием в голосе предложила:
- Может, зайдете в дом?
Теперь уже заколебался он, но потом кивнул и переступил порог родного
когда-то дома. Осмотрелся. Все здесь выглядело чужим и незнакомым. Комнаты
стали как бы меньше, другая мебель. Изменились они, изменился и дом. Ничто
здесь не напоминало ему того самого места, где прошли годы его детства.
Двадцать лет назад...
Отец задержался у порога, будто позабыв, что сын его здесь и ждет.
"Как он изменился... - подумал Бобби. - Он стал стариком". До сих пор
Бобби не задумывался об этом.
- Бобби, - произнес он и замолчал, по-видимому, подбирая слова. -
Бобби, твоя мать умерла. Врачи сделали все возможное, но спасти ее не
удалось. Сердце остановилось. Оно надорвалось, понимаешь?.. Она
перетрудила его для тебя, для меня, для каждого. Переживала за дело и
людей, и оно износилось... до конца...
- Это из-за тебя! - выкрикнул Бобби. - Это ты убил ее!
Он подбежал к отцу и стал истерически колотить его ладонями. Отец
пытался схватить и удержать его руки, не столько защищаясь, как успокаивая
сына.
- Нет, Бобби, - твердил он. - Нет, нет...
Его слова, звучавшие неубедительно, напоминали запись послания,
прокручиваемую бесконечно.
В детской памяти Роберта путь от гасиенды до сооружений Программы
запечатлелся как невероятно долгий, даже когда отец вез его в старом
турбомобиле. Сейчас же велосипед стремительно взлетал на холмы и
скатывался в долины, и Макдональд заметить не успел, как добрался до
выстланной листовым железом котловины, напоминающий в лучах солнечного
света заржавленную тарелку. Позади виднелась меньшая по размерам чаша,
венчавшая ажурную металлическую конструкцию, а еще дальше - за белой
площадкой паркинга - показалось само здание.
Не увидев ни одной из припаркованных машин, он подумал, не закрылась ли
Программа. И сразу же вспомнил: сейчас полдень, и в это время здесь
работает считанное количество людей. Он оставил велосипед у входа и
толкнул ведущую в здание стеклянную дверь. Вошел с яркого солнца в
полумрак коридора и заморгал, потом вдохнул знакомые с детства запахи
Программы - машинное масло и озон от электрооборудования. Он стоял у двери
и ждал, пока глаза привыкнут к темноте, когда кто-то позвал его:
- Мак! Мак!..
Сухие костлявые пальцы обхватили его ладонь и затрясли.
- Это не Мак. Это Бобби. Я вернулся.
Макдональд уже мог различить перед собой фигуру человека.
- Бобби, это я, Олсен, - сообщил старичок.
Макдональд вспомнил его. Коренастый рыжеволосый блондин, человек
огромной силы и жизнелюбия; сажал его когда-то на плечи и носил по всем
коридорам и залам Программы. Малышу казалось, будто он выше всех. Ему с
трудом удалось увязать образ человека из воспоминаний со стоящим сейчас
перед ним высохшим старикашкой. Он все еще продолжал трясти его руку с
какой-то нервной настойчивостью.
- Я давно уже не работаю, - сообщил Олсен. - А в отставке я никому
больше не нужен, да и себе, наверное, тоже. Мне, знаешь ли, разрешают еще
болтаться здесь, - делают скидку за прошлые заслуги. Вот я и мастерю
понемногу, вожусь с компьютером. Но, скажу тебе, ты застал меня врасплох.
Когда ты вошел в эту дверь, ты был точь-в-точь, как твой отец, - таким я
впервые увидел его когда-то... Веришь ли, мне даже на мгновение
показалось, это он и есть, Роберт...
- Мне очень приятно слышать такое от вас, - сказал Макдональд. - Но на
самом деле я мало похож на отца.
"Бедняга, у него наверняка старческий маразм", - подумал он.
- Чепуха, ты вылитый он... - Олсен по-прежнему не выпускал руки
Роберта.
- Глаза у отца были голубые, - попытался возразить Макдональд, - а у
меня черные, к тому же он блондин, а я - брюнет...
- Разумеется, что-то ты взял и от матери, но, честное слово, Бобби,
когда ты вошел... Но ведь ты собирался приехать еще неделю назад, Бобби...
По знакомому коридору они шли в направлении кабинета, хозяином которого
являлся когда-то его отец. Коридор, будто уменьшился со временем -
бетонные плиты стен, с нанесенной на них в несколько слоев краской,
выглядели старыми и запыленными.
- Сюда приезжали самые разные люди, - говорил Олсен, торопливо семеня
сбоку, стараясь не отстать от Макдональда и все время видеть сына своего
старого друга в лицо. - Знаменитые, прославленные люди - нынешний
президент и несколько бывших, не менее двух госсекретарей и целая толпа
послов и дипломатов. А уж ученых... Ты можешь гордиться, Бобби. Здесь
побывали, по сути, все известные ученые мира...
- Мой отец тоже был великим человеком, - проговорил Макдональд.
Он приоткрыл дверь старого отцовского кабинета. Седой чернокожий
мужчина поднял глаза и улыбнулся.
- Что, и твой тоже?
Он встал из-за стола и пошел им навстречу. Крупный, широкоплечий
мужчина с крепкими, мускулистыми руками.
- Привет, Джон, - сказал Макдональд. - Я надеялся застать тебя здесь.
Они пожали друг другу руки.
- А разве тебе ничего неизвестно? - спросил Джон Уайт.
- Я уже лет двадцать как ничего не читаю о Программе.
Направляющийся в это время к столу Олсен, заслышав слова Роберта,
остановился и замер в изумлении.
- Разве отец не писал тебе?
- Письма от него приходили. Вот только я их не читал. Складывал, не
распечатывая, в ящик.
Олсен покачал головой.
- Бедный Мак... Он никогда и не скрывал, что ты не пишешь. А приносил,
бывало, вырезки из вашей школьной газеты, твои табели успеваемости,
какие-то еще документы, - хотел показать, как все у тебя прекрасно
получается.
- Он все понимал, Бобби, - сказал Уайт. - И тебя не винил.
- А в чем ему полагалось меня винить? - осведомился Макдональд.
Он постарался произнести это спокойно, но голос выдал его напряжение.
- Ты сохранил его письма? - спросил Олсен.
- Письма?
- Ящик набитый письмами, которым теперь нет цены, - медленно проговорил
Олсен. - Все, собственноручно написанное им. И ни одно из писем не
вскрыто... - Старик произносил "его", будто вписывая это слово золотом и с
прописной буквы. - Все, кто приезжал сюда... все эти люди, они столько
рассуждали на тему, как важна Программа и все, с ней связанное. А его
письма - это же уникальная хроника Программы, составленная для сына.
- Да нет, какой я ему сын? Он лишь помог произвести меня на свет, -
проговорил Макдональд. - Ничего мне неизвестно. Я слишком много ездил по
свету.
Конечно, он знал, где все эти письма находятся - все до единого,
втиснутые в пыльный ящик стенного шкафа. Сколько раз ему казалось: сейчас
он выбросит их, однако всякий раз, нахмурив брови, он возвращал все на
место. И еще он подсознательно разделял чувства Олсена, осознавая: в его
руках - сама история и выбросить их - означало уничтожить важные
свидетельства о Великом Человеке.
- Программа... она что, уже скончалась? - спросил Макдональд.
- Навсегда ушел твой отец, - ответил Уайт. - А Программа продолжает
жить. Трудно поверить в ее существование без твоего отца. Но, коль так уж
случилось, мы обязаны отдать ему этот долг. Так должно быть. Это памятник
ему, и мы не можем допустить прекращения Программы.
- Нет с нами Мака, Бобби, - проговорил Олсен. - Он ушел от нас, и с ним
ушло все. Ушел сам дух этого места.
В груди Макдональда начала подниматься знакомая волна отчаяния и горя.
"Я горюю не по отцу, - внушал он себе, - но из-за него, оттого, что у меня
никогда не было отца".
- Джон думает, будто ему под силу тянуть воз дальше. - Олсен вздохнул.
- Но это только так кажется. Вот Мак протащил этот воз пятьдесят лет. И
первые двадцать - напрасно. Не было никаких результатов. Никаких. Мы
попросту слушали подряд все сигналы, идущие со звезд, а Мак подгонял нас и
всякий раз заставлял пробовать что-нибудь новенькое, - стоило только
закрасться в нас безразличию. Мы разрабатывали все новые подходы к тем же
старым проблемам, а они с Марией укрепляли наш дух.
Макдональд оглядел комнату, где отец провел столько дней и ночей.
Взгляд его скользил по зеленым бетонным стенам, по скромному рабочему
столу и книжным полкам за ним, по книгам в уже потрескавшихся кожаных
переплетах - темно-зеленых, тускло-красных, коричневых. Он заметил
встроенные в стены с двух сторон динамики и попытался представить, как в
этом кабинете, день за днем, проходила жизнь его отца, постепенно
впитываемая этими стенами, столом, так любимой им библиотекой... Однако
воображение отказывалось подчиняться его желаниям. Он так и не смог
увидеть отца здесь. Отец ушел навсегда.
- А потом, уже после получения послания, возникли другие проблемы, -
говорил Олсен. - Мы наконец-то получили результат. Да, я часто вспоминаю
те великие дни. Все мы тогда ошалели от радости. Наши пятьдесят лет
окупились с лихвой - как монеты, брошенные в игральный автомат - нам выпал
супер-выигрыш, и мы по очереди пересчитывали его, пожирали взглядом,
наперебой поздравляя друг друга. А Макдональду снова пришлось подталкивать
нас, чтобы мы двигались дальше, не расслабляясь, опять засаживать нас за
долгую и кропотливую работу, одним словом - впрячь в новое ярмо. А ведь
голова у него была забита и другими заботами, о которых мы тогда и не
подозревали. То солитариане возомнили, будто мы покушаемся на их веру, то
политики, вроде отца нашего Джона, убеждали нас не отвечать на послание.
А потом, когда мы ответили, - что осталось нам? Какая работа? Только
ждать отклика. Ожидание длиною в девяносто лет. Ждать и тащить воз дальше,
чтоб было кому принять отзыв, если он придет. И снова Мак загнал нас в
работу - в поисках новых сигналов, новых посланий... Вот только, кому нас
подталкивать теперь? Как дальше тащить весь этот воз без Макдональда? Мне
все покоя не дает... - говорил Олсен ослабевшим голосов. - Меня не страшит
смерть, но я испытываю настоящий ужас при мысли о том, что отзыв придет, а
здесь никого не окажется. Мы бросим прослушивание, и Программа перестанет
существовать.
Олсен умолк и принялся разглядывать свои старческие руки.
Макдональд посмотрел на Джона. Это его, Уайта, способности как
руководителя Программы сейчас подверглись сомнению. Впрочем, Джон никак не
прореагировал на все эти намеки и нелестные сравнения. Он отошел и присел
рядом с Олсеном с краю стола.
- Олли, по существу, не сообщил ничего нового. Все это время мы только
и говорим о том, как жить нам дальше. При жизни твоего отца на эту тему не
говорили. Да она, собственно, и не возникала. Пока жив был Мак - жила и
Программа. Но Мака нет сейчас с нами.
- Весь мир - могила славным людям, - произнес Макдональд.
- С тех пор, как я сел в это кресло, - Уайт постучал по подлокотнику, -
прошло уже пять лет, - я многое узнал, в том числе и тщательно скрываемое
Маком, чего он не желал обнаруживать, поскольку это могло навредить
Программе. Продлится ли ее существование и каким образом, - вот именно те
вопросы, которых никто и никогда не ставил, поскольку от ответа на них Мак
уходил. А сейчас здесь задают их все и каждый. Я - не Мак и, естественно,
не могу действовать, как он. Ту же работу мне приходится выполнять теми
средствами, которыми а на данный момент располагаю, и делаю я это, как
умею. Вот почему я и решился пригласить тебя сюда.
Уайт встал и положил на плечо Роберта свою огромную ладонь, заглянул
ему в лицо, будто пытаясь прочесть ответ на вопрос, который ему еще
предстояло задать. - Добро пожаловать домой, Бобби.
Они приземлились в аэропорту - маленький мальчик и смуглая черноглазая
женщина. К зданию аэровокзала они направлялись пешком, так как
вспомогательный транспорт здесь не предусмотрен. Женщина шла энергично,
явно в радостном предвкушении встречи, а мальчик, которого она держала за
руку, с неохотой тащился следом. Потом появился мужчина. Он обнял женщину,
сжимал ее в объятиях и целовал, и все говорил, как рад он ее возвращению и
как он скучал. Наконец, он присел на корточки перед мальчиком и попытался
обнять его, однако тот шагнул назад и замотал головой. Мужчина протянул к
нему руки.
- Добро пожаловать домой, Бобби.
- Не хочу домой, - проговорил мальчик. - Хочу путешествовать всегда -
madre и я, только мы вдвоем.
Макдональд помотал головой.
- Это не мой дом. Я покинул все это двадцать лет назад, десятилетним
мальчиком и появился здесь только сегодня, да и то лишь благодаря твоей
телеграмме.
Уайт убрал руку.
- Я надеялся, ты приедешь не только потому, что твой отец уже умер.
Макдональд взглянул на стол, пустое кресло.
- С какой стати он должен значить для меня после смерти больше, чем при
жизни?
- За что ты так ненавидишь его, Бобби? - спросил Олсен.
Макдональд встряхнул головой, словно освобождаясь от давних
воспоминаний.
- Это не ненависть. Хотя всех этих фрейдистских доводов вполне хватило
бы для подобного чувства. Впрочем, я достаточно часто обращался за советом
к психоаналитикам и довольно скоро научился разбираться во всех этих
признаках собственного подсознания. И давно уже сжился с ними... Однако
дело здесь в чем-то другом, гораздо большем: ребенку необходим отец, а тот
постоянно занят. По сути, отца у меня никогда не было, только мать. Она
обожествляла его, и меж ними не находилось местечка для мальчишки.
- Он любил тебя, Бобби, - дрогнувшим голосом сказал Олсен.
Макдональд прямо-таки жаждал, чтобы его перестали называть "Бобби",
отлично, впрочем, понимая, заявить об этом прямо он не решится.
- Он и мою мать любил. Однако и для нее места не нашлось, ибо более
всего он ценил свою работу. Он жил только своим делом, и она знала об
этом. Да, пожалуй, и он знал, как и все, кто его окружал. О, несомненно,
он был великим человеком, а вся жизнь великих посвящена собственному
призванию. Все остальное приносится в жертву. Вот только, как же с
принесенными в жертву? По натуре человек добрый, он понимал, какое зло
причиняет этим нам - мне и матери. Он очень переживал и пытался хоть
как-то вознаградить нас. Но компенсировать утраченное уже ничем не мог.
- Он был гений, - произнес Уайт.
- "Гений делает, что должен, а Талант - лишь то, что может" [Оуэн
Мередит (1831-1891), "Последнее слово чувствительного поэта"], -
язвительно процитировал Макдональд.
- Будто снова услыхал твоего отца, - проговорил Олсен. - Всегда он
кого-то цитировал.
- Зачем вы позвали меня сюда? - спросил Макдональд Уайта.
- Все находящееся здесь - вещи твоего отца, - пояснил Уайт. - Книги. -
Он указал на полки. - Все это его. А теперь, если захочешь, будет твое.
Как и все остальное - бумаги, письма, документы...
- Они мне не нужны, - сказал Макдональд. - Все это принадлежит
Программе, и уж никак не мне. Моего здесь нет ничего.
- Ничего? - переспросил Уайт.
- Да, - подтвердил Роберт. - Но ведь не это послужило причиной для
вызова.
- Я думал, ты помиришься с отцом, - проговорил Уайт. - Я, знаешь ли, со
своим уже помирился. Правда, еще двадцать лет назад. В конце концов он
понял: его сын не собирается становиться тем, кем желал бы он, и, более
того, не разделяет даже его мечты. Я же, в свою очередь, уразумел: так или
иначе, он любит меня. Вот я и высказал ему все это, и мы, помнится, даже
всплакнули вместе.
Макдональд снова взглянул на кресло и заморгал.
- Мой отец умер.
- Но ты-то жив. Примирись с ним в воспоминаниях.
Макдональд пожал плечами.
- Но ведь не только из-за одного этого меня пригласили сюда? Зачем все
же я тебе понадобился?
Уайт недоуменно развел руками.
- Ты понадобился всем нам. Понимаешь, здесь все любили Мака, и поэтому
чувство это распространяется и на его сына. И все здесь хотят увидеть как
сын вновь полюбит отца.
- И опять-таки во имя Мака, - проговорил Макдональд. - А сын его хочет,
чтобы его полюбили просто так, ради него самого.
- И еще одно, - сказал Уайт. - Прежде всего, я хочу предложить тебе
должность в Программе.
- Интересно, какую же?
Уайт пожал плечами.
- Любую. Если ты ее примешь, даже эту, - он указал на кресло за столом.
- С удовольствием увидел бы тебя в этом кресле.
- А как быть с тобой?
- Возвращусь к тому, чем занимался до того, как Мак назначил меня
директором, - стану работать с компьютерами. Хотя Маку перевалило далеко
за восемьдесят и официально он числился в отставке, я так и не ощутил себя
директором, пока он был жив. И вот всего пару дней назад я внезапно
осознал: за все здесь отвечаю я. Я и есть директор Программы.
- Но Мак никогда не вмешивался в дела Программы, об этом и речь не шла,
- проговорил Олсен. - После смерти Марии и твоего отъезда в школу он
сделался сам не свой, - настолько он изменился. Стал каким-то равнодушным,
и все-таки до последних дней ощущал себя составной частью этого огромного
механизма прослушивания, лишь потому и не сдавался. А поскольку запущенный
механизм не давал сбоев, двигался и он. Вот так, вместе они и шли. После
назначения Джона Мак, казалось, вздохнул с облегчением: он перестал во
что-либо вмешиваться, почти не разговаривал, за редким исключением, когда
его просили помочь.
Уайт улыбнулся.
- Все это так. Но вместе с тем, пока он находился с нами, ни у кого не
возникало даже малейшего сомнения, кто здесь настоящий директор. Мак - это
Программа, а Программа - это он. И вот теперь Программа должна остаться
без Мака.
- Следовательно, как я понял, понадобилось мое имя, - полувопросительно
констатировал Макдональд.
- Отчасти да, - признался Уайт. - Как я уже говорил тебе, я никогда не
чувствовал себя руководителем. Мне казалось, я занимаю это кресло
временно, до прихода настоящего его хозяина... или кого-то, носящего его
имя. Имя Макдональда.
Роберт снова огляделся по сторонам, будто представляя себя хозяином
этого кабинета.
- Если это попытка уговорить меня, - произнес он, - то, должен
заметить, что аргументы твои звучат неубедительно.
- За нашими антикриптографическими занятиями мы позабыли, как это можно
- говорить одно, а думать - другое. К тому же везде здесь незримо
присутствует нечто, постоянно вопрошающее: "А как бы поступил в этом
случае Мак?" И мы знаем одно: он всегда оставался бы искренним и
безупречно честным. Разумеется, я справлялся, чем ты занимался после
своего отъезда. Мне многое о тебе известно. Ты лингвист. Одно время
специализировался в китайском, японском, много путешествовал в период
учебы и после окончания университета...
- Следовало же как-то распорядиться собственными каникулами, - заме
...Закладка в соц.сетях
