Жанр: Научная фантастика
Внемлющие небесам
...сточником, а спустя несколько десятилетий мы сравняемся и с самим
Солнцем. Если там есть кому обратить на это внимание. Земля окажется для
них как на ладони.
- Но вы так ничего и не услыхали?
- А что услышишь на этом аппаратике? - спросил Адамс, указывая кивком
на долину за стеной. - Нам необходимо предоставить хоть какое-то время на
Большом Ухе - там, этажом выше, - на той пятимильной сети. Или на той,
которая строится. Впрочем, астрономы не уступят нам и дня.
- Тогда почему бы вам не забросить все это?
- Нам не дадут это сделать!
- Кто же?
- Мак. Да нет, наверняка это не так. Хотя, черт побери, именно так оно
и есть. Он - связующее звено. Он и Мария. Недавно, к примеру, был момент,
когда казалось, все пойдет к черту...
Томас отпил еще глоточек кофе. Тот остыл и стал уже в самый раз, и он
допил его.
Поездка к дому Макдональда вдоль холмов доставляла сплошное
удовольствие. Тени ложились на зеленые склоны, как стопы великанов.
Вечерний бриз приносил с собой острый соленый запах океана. Древняя
паровая турбина урчала под капотом, время от времени слегка вибрируя, как
бы давая понять, какая она старая. "Это захолустье - едва ли не самый
чистый и тихий островок во всем загрязненном и шумном мире, - думал Томас.
- Невинно, как рай до познания Добра и Зла. А он, Томас, несет на себе
заразу - нечто вроде вируса грязи и суеты". Он пережил момент острого
раздражения, не понимая, как в мире скуки и лишений еще сохранилось
подобное место; потом оно уступило место дешевому удовлетворению, от
осознания, ведь в его власти уничтожить все это.
- Ну как, вы узнали у Адамса все, что хотелось?
- Простите? - не понял погруженный в раздумья Томас. - Ах, да, даже
более того.
- Так я и думал. Боб - парень надежный. В случае чего на него можно
положиться как на друга: долго не задумываясь, ворваться к нему в
ненастье, среди ночи, с известием, что у тебя лопнула шина и, будьте
уверены, он выскочит под дождь. Правда, он много говорит и еще больше
ворчит. Но пусть это не помешает вам разглядеть в нем человека.
- Всему ли сказанному можно верить?
- Не сомневайтесь, - ответил Макдональд. - Боб не скажет вам ничего,
кроме правды. Впрочем, чересчур большая ее доза содержит нечто, вводящее в
заблуждение, даже в большей мере, чем недостаток ее.
- Например, попытка самоубийства вашей жены?
- Например.
- И порванное заявление об отставке. - И это тоже.
Томас так и не смог различить в голосе Макдональда смущение или тени
испуга от его разоблачений. Скорее всего, это печаль, обусловленная
сознанием неизбежности ала на этом свете.
"Когда мы ехали к нему домой, мимо холмов, окружающих Аресибо, - столь
же безмолвных, как и те голоса, к которым прислушиваются в оставшемся
позади бетонном здании, - он не отрицал, ни того, что год назад его жена
пыталась покончить с собой, ни того, что составил и уничтожил впоследствии
заявление об отставке..."
Дом оказался типичной испанской гасиендой и в сгущающихся сумерках
выглядел уютным и гостеприимным, залитый потоками золотистого света,
льющегося из окон и дверей. Входя в дом, Томас ощутил это еще сильнее;
такую атмосферу уюта и любви ему доводилось встречать всего раз или два в
домах друзей. Пребывание именно в этих домах согревало его, пока он
наконец не понял, чем это ему грозит: он может бросить писать. Повстречай
он женщину, способную погасить его внутренние страдания, и все закончится
обычным романчиком, постепенно перерастающим затем во взаимную неприязнь.
И он снова сбежит в свое одиночество, вернется к машинке, и через ее
клавиши перельет на бумагу пульсирующую в нем боль. А вышедшее из-под пера
будет бездарно и посредственно, как и те, уже написанные им круги ада.
Почему только он не написал своего чистилища? Теперь он знал, - почему:
всякий раз под его рукой чистилище превращалось в ад.
Мария Макдональд оказалось зрелой женщиной; кожа у нее была оливковой,
а красота казалась неисчерпаемой. Одетая в простую крестьянскую сорочку и
юбку, она взяла его за руку, приветствуя в собственном доме. Он ощутил,
как тает его сердце от ее доброй улыбки и изысканного латиноамериканского
радушия, и, как мог, сопротивлялся. Ему захотелось поцеловать ей руку,
повернуть ее ладонь и увидеть шрам на запястье. Захотелось обхватить ее
руками и уберечь от всех ночных кошмаров. Конечно, ничего этого он не
сделал.
- Вам известно о моем намерении написать о Программе, - объявил он, - и
сразу признаюсь, далеко не в самом доброжелательном тоне.
Она тоже слегка наклонила голову, внимательно вглядываясь в него.
- Мне кажется, вы не злой, скорее - разочарованный. Выть может,
ожесточившийся. Вас не удивляет, откуда мне все это известно? У меня
интуитивное знание людей, мистер Томас. Робби, прежде чем принять
кого-нибудь на работу, приглашает к нам домой, а потом я все ему
рассказываю. И ни разу я не ошиблась. Робби, скажи, это правда?
Макдональд улыбнулся:
- Один только раз.
- Это шутка, - объяснила Мария. - Он хочет сказать, я ошиблась - в нем,
но это совсем другое дело. Эту историю я поведаю вам как-нибудь в другой
раз, когда мы, надеюсь, получше узнаем друг друга. Получается, мистер
Томас, я владею своим инстинктом и еще кое-чем, - я прочла ваш перевод и
роман тоже. Робби говорил мне, он до сих пор не завершен. Вы обязаны это
сделать, мистер Томас. Плохо все время жить в аду. Согласна, вначале его
нужно постичь, дабы понять смысл очищения от грехов на пути в рай.
- Писать об аде легко, - признался Томас. - Но на другое у меня не
хватает воображения.
- Очевидно, вам не удалось еще избавиться от ваших собственных грехов,
- заметила Мария. - Вы пока не нашли ничего, достойного веры или любви.
Некоторые не находят этого никогда, а это весьма печально. Как жаль мне
их. Не дай вам Бог стать одним из них. Впрочем, я говорю о вещах слишком
личных...
- Да нет же...
- Вы приехали сюда насладиться нашим гостеприимством, а вовсе не за
тем, чтобы сносить мой миссионерский азарт к проблемам любви и семейной
жизни. Видно, я не в состоянии сдерживать его.
Взяв мужа под руку, она подала свободную руку Томасу. Втроем они прошли
по терракотовым плиткам прихожей ко входу в гостиную. Яркий мексиканский
ковер покрывал часть натертого воском дубового паркета. Здесь, сидя в
больших кожаных креслах, они принялись попивать острый margaritas и
безмятежно беседовать о Нью-Йорке и Сан-Франциско, об общих знакомых,
литературной жизни и политических новостях; о месте "Эры" в том и другом,
и о том, как Томас начинал писать для этого журнала. Затем Мария проводила
их в столовую, где они засели за ужин, названый ею "традиционной
мексиканской comida". На первое был подан бульон, густой от похожие на
тефтели шариков tortillas, макароны, овощи и кусочки цыпленка. На второе -
sopa seca - остро приправленное блюдо из риса, макаронов и мелко
нарезанных tortillas в пикантном соусе, потом - рыба, а после нее - как
главное блюдо - тушеный козленок с разными овощными гарнирами и жареной
фасолью, присыпанной тертым сыром. Ко всему в выложенных салфетками
корзиночках подавались пышные горячие tortillas. Ужин для Томаса
закончился молочным пудингом, названным Марией "natillas piuranas",
крепчайшим кофе и фруктами.
Слабо протестуя по ходу течения трапезы, - мол, ничего он больше съесть
не в состоянии, - Томас поддавался уговорам Марии и понемногу отведывал
каждого появляющегося на столе блюда. В конце концов Макдональд не
выдержал и расхохотался.
- Ты его закормила, Мария. Остаток вечера он проведет в сытой дреме, а
нам ведь еще предстоит кое-что сделать. Латиноамериканцы, мистер Томас,
приступают к подобной трапезе в исключительно торжественных случаях, в
разгаре дня, после чего удаляются на заслуженную сиесту. - Макдональд
добавил в бокальчики водки, названной им pisco. - Позвольте мне поднять
тост. За красоту и хорошую еду.
- За хорошее прослушивание! - дополнила Мария.
- За истину! - изрек Томас, дабы подтвердить, его не удалось ни
очаровать, ни обкормить до полнейшей покорности. Взгляд его не отрывался
от белого шрама, пересекавшего оливковое запястье Марии.
- Вы заметили шрам, - спокойно заметила она. - Это - памятка о моем
безумии, и носить ее придется до конца жизни.
- Не о твоем безумии, - возразил Макдональд, - но о моей глухоте и
черствости.
- Это случилось немногим более года назад, - сообщила Мария. - Тогда я
была не в себе. Видела, с Программой плохо, а Робби разрывается между
необходимостью поддерживать Программу на плаву и заботой обо мне.
Глупейшая ошибка, а теперь-то я знаю, - но тогда мне казалось, нужно
устранить один из источников беспокойства Робби, а значит, убрать самое
себя. Попыталась совершить самоубийство, перерезала вены и это почти мне
удалось. Но я выжила, ко мне вернулся рассудок, и мы с Робби вновь обрели
друг друга.
- Мы и не теряли, - проговорил Макдональд. - А просто из чисто
человеческого равнодушия перестали слышать друг друга.
- Ведь вы знали обо всем этом, не так ли, мистер Томас? - спросила
Мария. - Вы женаты?
- Был когда-то, - ответил Томас.
- И неудачно, - проговорила Мария. - Вы должны жениться. Вам нужен
кто-то, кого любили бы вы и кто любил бы вас. И тогда вы напишите свои
"Чистилище" и "Рай".
Где-то в глубине дома заплакал ребенок. Мария подняла полные счастья
глаза.
- И мы с Робби нашли еще кое-что.
Она грациозно вышла из столовой, и минуту спустя вернулась с ребенком
на руках.
"Ему месяца два-три, - подумал Томас. - Глаза и волосы черные, а кожа
оливковая, как у матери". Глаза ребенка, казалось, следили за Томасом.
- Это наш мальчик, Бобби, - сообщила Мария.
"Сколько в ней было жизни до этого, - думал Томас, - но теперь она
полна ею вдвойне. Вот он, тот магнетизм, который влечет художника к
созданию образа Мадонны".
- Нам посчастливилось, - сказал Макдональд. - Мы ждали ребенка очень
долго, и Бобби родился без осложнений и нормальным, а вовсе не с какими-то
отклонениями, как это часто случается с детьми немолодых родителей. Думаю,
он вырастет хорошим парнем, несмотря на обрушившееся на него бремя любви
престарелых родителей, скорее годящихся ему в деда и бабку. Еще остается
надеяться, нам удастся найти с ним взаимопонимание.
- Надеюсь, он найдет общий язык с родителями, - пожелал Томас и сразу
же добавил: - Миссис Макдональд, почему вы не заставите мужа уйти в
отставку, прочь от этой безнадежной Программы?
- Я никогда не принуждаю Робби, - ответила Мария. - Программа - его
жизнь, точно так же, как Бобби и он - моя. Вам чудится в этом нечто
плохое, - какое-то вероломство, обман. Однако вы не знаете ни моего мужа,
ни окружающих его людей. Не знаю, действительно ли вы так считаете. А они
верят в свое дело.
- Значит, они глупцы.
- О нет, глупцы - это те, у кого нет веры и кто не способен обрести ее.
Возможно, там никого и нет, а если даже и есть, - ни они, ни мы никогда не
обратимся друг к другу. Однако прослушивание - своеобразный акт веры,
равный самой жизни. Перестань мы слушать, начнется наше умирание, и вскоре
не станет ни нас, ни людей во всем остальном мире, ни нашей технической
цивилизации, ни даже простых сельских жителей или фермеров, ибо жизнь есть
вера, посвящение себя чему-то. Смерть же - поражение.
- Вы видите мир в ином, чем я, свете, - проговорил Томас. - Мир
умирает.
- Еще нет, пока такие, как они, не поддаются, - сказала Мария.
- Ты нас переоцениваешь, - произнес Макдональд.
- Отнюдь. - Мария повернулась к Томасу: - Мой муж - великий человек. Он
слушает всем сердцем. Вы уверитесь в этом еще до того, как покинете наш
остров. Приходилось мне видеть таких же, как вы, - сомневающихся, охочих
до разрушения, но Робби их всех увлек, дав им веру и надежду, и они ушли с
миром.
- Дать себя увлечь - не входит в мои намерения, - сообщил Томас.
- Вы же знаете, что я имела в виду. - Я знаю только, как мне хотелось
бы постоянно видеть рядом кого-то, кто верит в меня так же, как вы в
своего мужа.
- Пора возвращаться, - заметил Макдональд. - Хочу кое-что показать вам.
Томас попрощался с Марией, поблагодарил за гостеприимство и особую
заботу о нем и вышел. Стоя в темноте, он оглянулся на дом, на льющийся из
окон свет и застывший в дверях силуэт женщины с ребенком.
Контраст дня и ночи, света и тьмы - равносилен путешествию на другую
планету. После захода солнца все, так хорошо знакомое днем, приобретает
чуждые пропорции: расстояния увеличиваются, предметы смещаются.
И сейчас, когда Макдональд с Томасом ехали долиной, в устье которой
выстроили радиотелескоп, это сооружение уже не ассоциировалось со
стерильным блюдечком. Теперь оно походило на некий тигель, где сплавлялись
тайна и тьма, - вобравший в сокровенные глубины свои таинственное эхо
небес и звездную пыль, медленно-медленно разносящуюся ночным ветром.
Чаша управляемой части радиотелескопа, застывшая в мертвой
неподвижности днем, теперь будто ожила и с трепетом внимала небесам.
Томасу почудилось, словно силится она подняться в безмолвную тьму.
"Малое Ухо" - так прозвали гигантскую точнейшую машину - самый большой
управляемый телескоп на Земле, дабы не путать его с Большим Ухом -
кабельной сетью пятимильной протяженности. Ночью здесь даже гость ощущает
магию, исходящую из этого устройства и обволакивающую работающих с ним
людей. Кажется, машина целиком послушна их воле. Для этих одержимых она и
впрямь является ухом - собственным их ухом, наделенным сверхъестественной
мощью, снабженным сложнейшими, изощреннейшими фильтрами и приставками, -
ухом, чутко настороженным в направлении безмолвных звезд и внемлющим лишь
неспешному сердцебиению вечности.
- Все это досталось нам в наследство от астрономов, - пояснил
Макдональд и уточнил: - Вскоре после того, как на обратной стороне Луны
установили первые радиотелескопы, а в космическом пространстве только
раскинулись первые кабельные сети. Наземные установки сразу же потеряли
всякую ценность, подобно детекторным приемникам в момент появления
совершенных вакуумных электронных ламп. Впрочем, те не отправили телескопы
на слом, их подарили нам, а в придачу - еще и небольшие ассигнования -
фонд на эксплуатационные расходы и исследовательскую деятельность.
- За минувшие десятилетия суммарная квота, должно быть, возросла до
астрономической суммы, - заметил Томас, пытаясь стряхнуть впечатления
гостеприимного вечера и очарование ночи.
- Да, она растет, - согласился Макдональд. - Каждый год нам приходится
бороться за существование. Правда, есть и кое-какая прибыль. Программу
следует приравнять к интеллектуальному тесту, где самые многообещающие
замыслы крепнут в состязаниях с величайшей, вечной и неразрешимой
загадкой. Мы получаем молодых инженеров и ученых, обучаем их и они
возвращаются обратно, в большой мир - решать проблемы, имеющие сугубо
земные цели. У Программы на удивление много воспитанников, и среди них -
настоящие светила науки.
- Таким способом вы пытаетесь оправдать существование Программы как
особой формы аспирантуры?
- О нет! Наши предшественники называли это бытовыми отходами, а еще -
побочными продуктами. Для нас важнейшей и конечной целью является
установление контакта, связи с существами с других планет. Я просто
подсовываю вам аргументы в наше оправдание, коль скоро вы не в силах
принять нас такими, какие мы есть.
- С какой это стати я стану вас оправдывать?
- Об этом вы уж сами себя спросите.
Они вошли в здание, изменившееся столь же разительно. Коридоры, полные
деловой суеты, кипели энергией и осмысленным движением. Пульта управления
будто коснулся указующий перст Господен, и вместо запустения смерти
воспряла жизнь: зажигались и гасли огоньки, экраны осциллографов ожили
зелеными подвижными линиями, негромко щелкали реле на пультах, компьютеры
переговаривались меж собой, а в кабелях и проводах, казалось, слышался
электрический шепот.
За пультом управления сидел Адамс в наушниках. Взгляд его не отрывался
от указателей и осциллографов, расположенных напротив. Когда они вошли, он
мельком взглянул в их сторону и помахал рукой. Макдональд вопросительно
поднял брови. Адамс в ответ только пожал плечами, стянул наушники на шею.
- Как обычно - ничего.
- Прошу. - Макдональд снял наушники и вручил их Томасу. -
Послушайте-ка.
Томас прижал наушники к уху.
Вначале слышен шум - дошедший будто издалека ропот множества голосов
или плеск ручейка в скальном ложе, струящегося сквозь расщелины, и
ниспадающего водопадами. Затем звуки нарастают, и вот уже слышны,
страстные голоса, говорящие все разом, и невозможно поэтому разобрать ни
единого в отдельности, а лишь все, слитые воедино. Слушатель силится
расслышать, но все его старания только разжигают в этих голосах еще
большую жажду бить услышанными, и они звучат все громче и невнятней.
Слушателю лишь остается вслед за Данте повторять:
"Мы были возле пропасти, у края,
И страшный срыв гудел у наших ног,
Бесчисленные крики извергая..."
[Данте, "Божественная комедия", Ад, Песнь IV]
Меж тем, от горячих просьб голоса переходят к гневным окрикам;
страстные мольбы превращаются в негодующие, гневные вскрики - будто
страждущие души, умоляют вызволить из пожирающего их огня. Они наскакивают
на слушающего, словно намереваясь разорвать его в наказание за вторжение в
обитель падших ангелов, исполненных высокомерия и грешной спеси.
"Я видел на воротах много сот,
Дождем ниспавших с неба, стражу входа,
Твердивших: "Кто он, что сюда идет,
Немертвый в царство мертвого народа?"
[Данте, "Божественная комедия", Ад, Песнь VIII]
А слушающему чудится уже, будто он - один из этого громогласного хора -
страждущий, как все они, в аду, и способный лишь вопить в муках и
отчаянии, и молить выслушать; однако никто не слышит, всем безразлично
происходящее, и никому и никогда не дано понять его.
"Я отовсюду слышал громкий стон,
Но никого окрест не появлялось;
И я остановился, изумлен".
[Данте, "Божественная комедия", Ад, Песнь XIII]
И уже чудится слушающему, что он среди гигантов - тех, кого Дий, "в
небе грохоча, страшит поныне" [Данте, "Божественная комедия", Ад, Песнь
XXXI, Дий-Зевс]. Все они надсаживают свои мощные голоса, дабы достичь
слуха внемлющего, но не разумеющего их. "Яростно раздалось Из диких уст,
которым искони Нежнее петь псалмы не полагалось!.." [Данте, "Божественная
комедия", Ад, Песнь XXXI, Дий-Зевс]. И в этот миг слушающий ощущает, как
сознание покидает его".
Голоса умолкли: Макдональд снял с Томаса наушники, и тот смутно
припомнил, как надевал их, потрясенный удивительной гипнотической силой
этих звуков, - голосов, жаждущих понимания, сливающихся в общем
какофоническом хоре, где каждый ведет свою отдельную песнь...
Он пережил мгновение открытия, поняв, что, подобно голосам, он
заблудился, потерялся и обречен на вечное присутствие в своей тесной
оболочке, одинокий в своих муках и страданиях, будто уже пребывает в самом
аду.
- Что это было? - неуверенно спросил он.
- Глас бесконечности, - пояснил Макдональд. - Радиосигналы,
переведенные в акустические частоты. В реальном приеме - вещь бесполезная.
Если мы и впрямь нечто поймаем, это тотчас зафиксируют записи, вспыхнут
индикаторы, и компьютер подымет тревогу. Звуковая связь здесь ни к чему.
Однако слышать нечто во время прослушивания - значит создавать источник
вдохновения. А оно нам просто необходимо.
- Скорее, я бы назвал это гипнозом, - возразил Томас. - Внушением,
помогающим убедить неверующих, будто там и впрямь кто-то есть. А вдруг,
однажды, и удастся четко расслышать нечто, ныне лишь воображаемое. Мол,
там и вправду есть некто или нечто, пытающееся объясниться с нами. Все это
- не более чем простая уловка, дабы провести самих себя. Это похоже на
попытку вогнать в бутылку целый, мир.
- На одних это действует сильнее, на других - меньше, - заметил
Макдональд. - Досадно, что это воспринято, как выпад против вас лично. У
нас и в мыслях не было проделывать с вами такие номера. Вы сами уверились
- во всем этом ровным счетом ничего нет.
- Ладно, - сказал Томас, все еще злясь на себя из-за продолжающего
предательски дрожать голоса.
- Мне хотелось бы дать вам послушать нечто иное. Все это лишь введение.
Пошли ко мне. И ты с нами, Боб. Оставь на прослушивание техников. Ничего
не случится.
Втроем они вошли в кабинет и уселись в кресла. Рабочий стол Макдональда
на сей раз оказался пуст и только готовился принять очередную порцию
материалов. По-прежнему витал упоительный запах старых книг. Томас,
поглаживая ладонями полированные деревянные поручни кресла, не отрывал
взгляда от Макдональда.
- Со мной такие номера не проходят, - изрек он. - Все эти гипнотические
звуки, приятное общество, чудесный ужин и даже прекрасные женщины с
трогательными сценами семейной жизни - подобное ни в коей мере не влияет
на один единственный факт, Программе свыше пятидесяти лет, а до сих пор
так и не получено сообщение.
- Собственно для того я и привел вас сюда, чтобы объявить... -
проговорил Макдональд, и, помолчав, закончил: - Мы его получили.
- Да нет же! - вырвалось у Адамса. - Почему же тогда мне ничего
неизвестно?
- У нас не было уверенности. Случались ведь и раньше ложные тревоги.
Такие минуты, пожалуй, самые трудные. Знал только Саундерс. В конце
концов, это ведь его идея.
- Записи Большого Уха, - проговорил Адамс.
- Да. И он их обрабатывал. Немало потрудился, отфильтровывая лишнее. И
теперь можно утверждать с уверенностью: сигнал получен. Утром я собираю
всю группу. Сделаем заявление. - Он повернулся к Томасу. - Но я бы хотел
обратиться к вам за советом.
- Макдональд, а это не очередной ваш номер? - спросил Томас. - Не
слишком ли много случайных совпадений?
- Случайные совпадения встречаются, - произнес Макдональд. - История
забита ими. Сколько программ завершилось успешно и сколько идей увенчалось
триумфом только благодаря тому, что от поражений их уводили именно
случайные совпадения, являвшиеся, как правило, за мгновение до
окончательного торжества скептиков.
- А просьба помочь, - продолжил Томас, - это ваш коронный номер?
- Мистер Томас, - сказал Макдональд, - прошу не забывать, что мы -
ученые. Свыше пятидесяти лет исследований - и ни малейших результатов. Мы
уж и думать забыли, да и вообще вряд ли когда-либо задумывались над тем,
что станем делать в случае, если нам повезет. Именно поэтому и нужна ваша
помощь. Вы знаете людей, вам известно, как подойти к ним, что они примут,
а что отвергнут, возможная их реакция. Как видите, у нас все логично и
естественно.
- Все это слишком чудесно, чтобы быть правдой. Я не верю.
- Поверь ему, Джордж, - сказал Адамс. - Он еще ни разу не солгал.
- Врут все, - упрямо проговорил Томас.
- Он прав, Боб, - улыбнулся Макдональд. - И все же вам придется
поверить, мистер Томас, поскольку истина поддается проверке и
воспроизведению. Если мы представим результаты в печать и их опубликуют,
любой ученый скажет: "Все точно. Согласен". Собственно, только так и
должно быть. Какой смысл в обмане, если его можно легко разоблачить и
который навсегда разнесет в пух и прах нашу Программу, стоит только вам
написать об этом.
- Я слышал, те, кто хочет уклониться от военной службы, жалуются или на
боли в пояснице или на голоса в голове: и то, и другое невозможно
разоблачить, - заметил Томас.
- Физика - наука объективная. Любое мало-мальски значительное
достижение не раз и не два проверяется, причем везде и всюду, любым и
каждым астрономом.
- А может, вы желаете втравить меня во все это, чтобы я свернул тут
всем шею во имя общественной нравственности?
- Томас, да смог бы я втравить вас хоть во что-нибудь?
- Нет, - ответил Томас, однако, вспомнив про голоса, уточнил: - Нет,
поскольку я информирован. Но почему именно теперь? Почему именно в тот
момент, когда здесь появился я?
- Я не пытаюсь как-то принизить ваше положение, - проговорил
Макдональд. - Но вы - не первый литератор, побывавший здесь с намерением
написать статью. Почти каждую неделю мы принимаем у себя кого-то из
журналистов. Мы искренне удивимся, если уже через день или два после
получения первого послания у нас не оказался кто-либо из пишущей братии.
Так уж случилось, эта честь выпала именно вам.
- Ну ладно, - сдался Томас. - Что это такое? Как вам удалось напасть на
след?
- Менее года назад мы начали получать записи с Большого Уха, записи его
текущей радиотелескопии. Вплотную приступили к их анализу. Саундерс
запустил результаты на компьютер, добавил звуковое воспроизведение с
наушниками и Бог знает что еще. И вот однажды ему почудилось, будто он
слышит музыку и голоса.
Вначале он принял это за галлюцинацию, однако компьютер это опроверг.
Саундерс предпринял все возможное, постарался отфильтровать и усилить
сигналы, устранить шумы и помехи. Для этого за полвека понапридумывали
много всяких штучек. Удалось разобрать музыку, еще лучше вышло с голосами
- обрывками разговоров на английско
...Закладка в соц.сетях
