Жанр: Научная фантастика
Лезвие бритвы
... далеко!
- Я не претендую на какое-либо заведование и могу быть хоть
младшим сотрудником.
- Отлично! - воскликнул с облегчением Рябушкин. - Тогда, значит,
прямо в мою лабораторию. Проблема боли в физиологическом аспекте, а
для вас - с психологическим уклоном.
И заместитель директора института принялся объяснять существо
разрабатываемой им проблемы. Гирин хмурился и, воспользовавшись
передышкой в речи профессора, сказал:
- Нет, мне это не подходит.
Рябушкин остановился, как осаженная на скаку лошадь.
- Позвольте узнать: почему?
- Мне кажется неприемлемым ваш подход к изучению проблемы.
Болевая сыворотка - средство вызывать боль, вместо того чтобы бороться
с ней.
- Да неужели вы не понимаете, что, узнав механизм появления и
усиления боли, мы сможем действовать наверняка в борьбе с нею! - с
раздражением воскликнул профессор. - Видно, что вы не диалектик.
- Диалектика - вещь сложная, - спокойно возразил Гирин. - Вот,
например, может быть и такая диалектика: живем мы еще в далеко не
устроенном мире, еще сильна всяческая дрянь, и ваша болевая сыворотка
преотличнейшим образом может быть использована для неслыханных пыток.
А что касается секретности, то вам, научному администратору, должно
быть известно, что секреты в науке лишь отсрочка, тем более короткая,
чем более общей проблемой вы занимаетесь. И все это на фоне успехов
нашей анестезиологии выглядит неважно.
- Какую ерунду вы городите! - не сдержался профессор. - Так,
по-вашему, некоторыми вещами нельзя и вовсе заниматься!
- Есть вещи, которыми нельзя заниматься, пока не будет лучше
устроено общество на всей нашей планете, - подтвердил Гирин, - и
ученым следует думать об этом. Меня тревожит, например, не слишком ли
много кое-где развлекаются с энцефалографами и с лазерами.
- Ну и что?
- А то, что ряд американских физиологических лабораторий занят
усиленным изучением прямого воздействия на определенные участки мозга.
Вызывают ощущения страха или счастья, полного удовлетворения -
эйфории. Пока у крыс и у кошек, но мостик-то ведь узок!
- Послушать вас, так я вредной вещью занят?
- Я думаю, что так.
- И вы не хотите работать в моей лаборатории именно по этой
причине?
- Прежде всего по этой.
Профессор некоторое время собирался с мыслями и подавлял
негодование.
- Вот какой вы! Но другой работы мы не найдем для вас в
институте! Впрочем, нас недаром предупреждали... - Рябушкин умолк,
спохватившись, но Гирин насторожился.
- Это о чем же предупреждали, можно узнать? О моем несговорчивом
характере?
- Характер - пустяки! Есть кое-что похуже!
- Вот как? Тогда уж извольте сообщить, а то я все равно в партком
пойду. Там добьюсь, в чем дело.
Рябушкин поморщился и нехотя начал, постепенно оживляясь:
- Есть такой за вами грешок, что там - целый грех, за это раньше
даже врачебный диплом отнимали. Лечили вы одного больного якобы от
рака, а на самом деле отравили анестезией, рака-то и не было, а вы
такую дозу закатили, что больной умер. Оправдаться-то оправдались
перед комиссией, а вот слава хвостом идет...
- Да, вы правы, хвостом! Вот эти хвосты и превращают людей, кто
послабее, в пресмыкающихся с хвостом! - отвечал Гирин, вставая. Встал
и Рябушкин, избегая смотреть ему в глаза.
- Приглашение, которое вам послали, мы аннулируем! - крикнул
профессор вслед уходившему.
- Я сам позабочусь. Прощайте. - И Гирин прямо от замдиректора
института направился в министерство.
- Я вряд, ли смогу вернуться, не игрушки - сорвали с дела,
демобилизовали для научной работы. Но могу принять любое назначение -
подальше, если уж не гожусь для Москвы, - говорил Гирин начальнику
отдела кадров.
- Кто вам сказал, что не годитесь? Рябушкин?
- Не только. Разве не отделались от меня в тимуковском институте?
Ну и Рябушкин - после отказа работать в его лаборатории.
- Да, да. Но это еще не последняя инстанция. Найдем для вас
хорошее дело. Сейчас пригласим нашего консультанта, профессора
Медведева - может быть, знаете?
- Слыхал...
- Здравствуйте, доцент Гирин, - приветствовал его маленький
подвижный профессор, по виду никак не соответствовавший своей фамилии.
- Какой же я доцент, никогда не преподавал, только в госпитале!
- Все равно, раз вы кандидат медицинских наук. Извините, я уж
привык табель о рангах в науке свято соблюдать. Обижаются люди, ежели
назовешь не так. Ну, не будем терять времени. Вы, как и я,
невропатолог, а с вашими статьями по психофизиологии я знаком.
Наверное, и сейчас о том же мечтаете?
- После войны еще больше. Но...
- Теперь не те времена.
- Как бы не так! Инерция велика. Вот и за мной хвост какой-то
тянется, как сказал мне Рябушкин. Откуда он знает? Я, конечно,
рассказывал о своей практике товарищам по работе. Видимо, кто-то нашел
нужным написать вам сюда. Еще Лев Толстой упрекал русскую
интеллигенцию в "неистребимой склонности писать доносы" - его
собственная формулировка.
- Положим, вы это слишком! - в один голос воскликнули оба
собеседника. - Ведь знать людей-то надо.
- Только по делам, а не по хвостам. Мы не крокодилы, у тех,
наверное, в почете тот, у которого хвост длиннее. Разрешите мне
рассказать вам одну короткую историю. Можно? - И на согласный кивок
начальника кадров Гирин продолжал: - Вы знаете, что еще в прошлом
столетии ученые-археологи в Египте раскапывали Тель-эль-Амарну -
развалины столицы фараона Эхнатона. Особенного фараона, реформатора
религии и общественной жизни. Нашли громадный архив папирусов или чего
еще там, на чем писали в те времена, всего несколько тысяч документов,
книг, записей - целую библиотеку дворца фараона. Ученые набросились на
нее, как коршуны, - библиотека за полторы тысячи лет до нашей эры, да
еще в эпоху реформ! Нашелся ключ ко всей истории, науке, религии
Древнего Египта. Кропотливая расшифровка иероглифов продолжалась до
двадцатых годов нашего века. И что же? Никаких данных о науке, жизни,
даже религии. Тысячи кляуз! Не ручаюсь, точно ли помню, но примерно
так - шестьдесят процентов доносов, сорок процентов униженных просьб
пожаловать, что тогда жаловали холуям - землю, дачу, рабов, не знаю уж
что. Это было три с половиной тысячи лет назад! А сейчас, да еще в,
первом социалистическом государстве мира, надо, чтобы даже памяти о
таком не осталось. Прежде всего надо покончить с этим хвостом старого
мира.
- Хорош! - кивнул на него Медведев. - Ежели всегда вы так
задиристы с коллегами, то и неудивительно. Еще не то напишут!
- Важно не то, что напишут, важно, чтобы...
- Ладно, понятно. Но вы все-таки расскажите, что это был за
случай. - Гирин начал без воодушевления:
- До войны, когда я работал в Вологодской областной больнице... -
А в памяти уже возникли все подробности его неудачи.
...Побывав на консультации в районе, он на обратном пути
заночевал в небольшой деревне на областном тракте. Около часу ночи его
разбудили двое детей из соседней деревни, прибежавших сюда в надежде
на помощь проезжающих.
- Отец заболел, слышь-ко, сильно-т как, муценье глядеть, -
объясняла запыхавшаяся белобрысая девчонка, в то время как мальчик лет
двенадцати, ее брат, исподлобья и с детской надеждой смотрел на
сонного Гирина.
Из расспросов выяснилось, что вечером у отца на щеке вдруг
появилось красное пятно, началась сильная боль, так что здоровый
сорокалетний мужик иногда "криком кричал". А пятно стало красным как
уголь, и смотреть на него было никак невозможно...
- Почему невозможно? - тщетно домогался Гирин, перебирая в памяти
все, что он знал о нарывах, гангренах и прочих гнойных заболеваниях.
- Скорее, дяденька доктур, очень муцается он, - торопила
девчонка, пока Гирин одевался и проверял свой медицинский чемоданчик,
в котором возил все нужное для первой помощи.
И вдруг Гирина осенило - его отличная память не подвела и на этот
раз.
- Слушай, - задержал он метнувшуюся было к двери девочку, - я
знаю, почему невозможно смотреть на пятно. Только говори верно -
пахнет?
- Ой, как пахнет-то, - все внутри переворачивается!
"Так и есть, нома, или водяной рак, одно из заболеваний, с
которым врач-неспециалист сталкивается раз в жизни, а то и совсем не
встречается!" - соображал Гирин, спотыкаясь в темноте, стараясь не
отстать от проворных ребят.
Нома - редкое заболевание гангренозного характера у детей и лишь
в совершенно исключительных случаях у взрослых. Воспаление начинается
на слизистой оболочке рта и быстро выходит наружу в виде небольшой
опухоли ярко-красного цвета, от которой в разные стороны расползаются
валикообразные отростки. Вдоль отростков живая ткань распадается в
густую жидкость с невыносимо тяжелым запахом.
Буквально на глазах большой участок тела может распасться,
обнажая кости. Нома сопровождается иногда ужасной болью, иногда,
наоборот, протекает при пониженной чувствительности. Гирин силился
воскресить в памяти случаи выздоровления от номы, но таких не было.
Только при срочном вмешательстве хирурга, если нацело иссекался весь
пораженный участок и еще большая область вокруг него, тогда страшный
водяной рак оставлял свою жертву искалеченной, но живой.
И если его ждет действительно нома, то что он может сделать? В то
время он не занимался хирургией, кроме несложных вскрываний нарывов,
лечения переломов, извлечения заноз - всего того набора простых ран, с
которым приходится иметь дело каждому врачу, подающему первую помощь.
Скальпель, турникет, ножницы, пинцет - вот и весь набор в его
чемоданчике.
В хорошей - чистой избе его встретила насмерть перепуганная
женщина. Сам хозяин метался на постели, издавая приглушенные стоны.
Рубаха взмокла от пота, так же как и полотенце, наброшенное на плечо и
шею. Капли пота выступили и на лбу под спутавшимися и взмокшими
волосами. Маленькие, глубоко запавшие глаза взглянули на Гирина с
такой радостной верой, что тот постарался прикрыть смущение бодрыми
словами: "Ну сейчас посмотрим".
Страшная вонь, не похожая на то, с чем ему приходилось
встречаться прежде, ударила Гирину в нос. Он постарался сдержать
тошноту и не дышать, но запыхавшемуся после быстрой ходьбы этот запах
так и лез в ноздри. Да, все было так. Красная опухоль с короткими
тупыми отростками находилась на левой щеке, снизу, почти у самого угла
нижней челюсти, а самый большой отросток уже достиг края надключичной
ямки, рассекая кожу неширокой бороздой, на дне которой смутно
просвечивала кость. Достаточно было минутного осмотра, чтобы убедиться
в том, что для иссекания номы требуется сложная операция, которую
районный хирург, вероятно, проделает с уверенностью. Но пока больного
довезут в больницу, опухоль сильно разрастется, и тогда понадобятся
оборудование и персонал областной клиники. Пока доставят в клинику...
Гирин оборвал сам себя, сочтя, что не имеет времени для бесполезных
рассуждений. Чтобы спасти больного, надо было или немедленно доставить
его в больницу, или... или замедлить развитие опухоли. Доставить
немедля было нельзя, значит, оставалось одно - замедлить! Как? Если
перерезать все ткани вокруг пораженного места? Но на какую глубину
идут отростки? И какая гарантия, что они не перейдут через разрезы?
Гирин уселся на подставленный стул и задумался. Вся семья стояла
по углам избы в молчаливом оцепенении, и даже хозяин перестал стонать,
следя за врачом.
А тот, напрягая все душевные силы, пытался найти верное решение.
Враг, с которым он столкнулся, был настолько страшен, что нельзя было
допустить неточности решения. Сам не чувствуя большой уверенности, он
потребовал горячей воды, чистую простыню, раскрыл чемодан и взял шприц
- в заранее стерилизованной коробке. И в тот самый момент, когда он
раскрыл коробку, его вдруг точно встряхнуло. А может, вместо
рассечения тканей инъецировать их новокаином? Может быть, уместно
что-то вроде новокаиновой блокады? Если нома - вирусное заболевание,
то все равно воспаление не должно происходить без участия нервной
регулировки! А если так - новокаин затормозит процесс настолько, чтобы
успеть в операционную. Самое плохое - неизвестно, насколько глубоко
проникает опухоль: ведь барьер из анестезированной ткани надо создать
и под опухолью! Надо много анестетика - не беда, он взял целую
коробку.
Медлительная неуверенность слетела с Гирина. Короткими
повелительными фразами он начал отдавать распоряжения. Запрягать
лошадь и ждать его с больным. Бежать на тракт и останавливать там
первую проходящую машину чем угодно: мольбами, деньгами, угрозами -
весь вопрос был в том, чтобы эта машина случилась теперь же, а не
тогда, когда окончится действие лекарства. Уверенно он приступил к
анестезии, шаг за шагом пропитывая ткани, вспоминая, чему учили
Спасокукоцкий и Вишневский. Скоро бледное кольцо окружило опухоль
онемелым, нечувствительным валиком. Больной перестал метаться,
улыбнулся, попросил молока.
Все шло удачно - и машину остановили на тракте, и быстро привезли
больного, и доехали до рассвета до больницы, и хирург готов был
сделать иссечение, но... больной погиб от коллапса через каких-нибудь
полчаса после приезда. Гирин так и не смог установить, что именно
случилось - была ли у больного аллергия к новокаину, или
анестезированная область захватила аномально проходившую крупную
веточку десятого нерва, или вообще он впрыснул количество анестетика,
оказавшееся больному не под силу, хотя тот и выглядел крепким
человеком. Но самое важное - опухоль не только не прогрессировала, а
сократилась настолько, что хирург и главврач больницы отказались
подтвердить диагноз номы! Получилась большая неприятность: как будто
Гирин ошибся в диагнозе и отравил больного ненужно большим количеством
новокаина, вдобавок впрыснутого неумело! Гирин сумел доказать свою
правоту, представив анализ опухоли и разъяснив мероприятие, но все же
сомнение оставалось и потащилось за ним, как пресловутый крокодилов
хвост. И обвинявшие и оправдавшие его врачи еще не сталкивались с
номой. Все рассуждения носили теоретический характер.
Оба министерских-работника внимательно выслушали его рассказ и
молча переглянулись. Скрывая улыбку, Медведев спросил:
- А правда, что вы еще студентом лечили кого-то с помощью нагана?
- Не нагана, а с помощью Аствацатурова, - возразил горячо Гирин.
- Видите, вам и это известно!
- Но вы ведь никогда и не скрывали?
- Нет, конечно. Только все это было так давно! Никто не отозвался
на вызов в тоне Гирина.
- Так, - произнес, помолчав, начальник отдела кадров. - Знания и
способности у вас, видимо, большие, и вы нужны в исследовательских
институтах, а вот... - говоривший умолк.
- Досказывайте, раз начали.
- Сами понимаете или позже поймете. Что вы скажете, профессор?
- Я полагаю - направить в ту физиологическую лабораторию, о
которой я вам говорил. Пойдете младшим сотрудником в сравнительную
физиологию зрения? - повернулся он к Гирину.
- Пойду... пока, - равнодушно согласился тот.
- Что значит "пока"?
- Пока не будет создана специальная психофизиологическая
лаборатория, необходимость которой докажу и добьюсь организации!
- Ну вот и хорошо, - заключил начальник отдела кадров.
"Неудачно началось у меня в Москве, - раздумывал Гирин, оглядывая
свою комнату с кое-какой приобретенной наспех мебелью. - Провалилось
дело с работой в нужном мне институте. Безденежье не дает возможности
реставрировать статую Анны и привезти ее на выставку. Художники
сказали, что выставят, если я возьму на себя все расходы. И на том
спасибо".
На другой день Гирин отправился в геологический институт, где
работала едва ли не половина тех геологов, которым наша страна обязана
рудами и нефтью, углем и алмазами, бокситами и цементом. Гирин шел по
темным, заставленным шкафами коридорам, с волнением читая на дверях
известные по газетам фамилии и негодуя на тесноту устарелого здания
постройки тридцатых годов. Андреев встретил его в проходе
разгороженного шкафами кабинета. Гирин подумал, что эта узкая щель
никак не подходит человеку, вся жизнь которого прошла в просторах
казахских степей, бесконечных болотах сибирской тайги, высях Алтая и
Тянь-Шаня. Геолог, должно быть, прочел его мысли, потому что, слегка
усмехнувшись, сказал:
- Это не беда, после тайги хорошо сидеть потеснее. Устанешь,
знаете, когда полгода без стен - трудно сосредоточиться.
- Вы все тот же, - приветливо, но не принимая шутки, ответил
Гирин. - Бывает ли у вас то, что вы назовете бедой?
Геолог заулыбался еще шире и вдруг сердито стукнул по столу.
- Как же нет беды? Беды нет только разве у полных идиотов. Есть
такие - всем довольны... а вот у меня! - Андреев распахнул высокие
створки простецкого фанерного шкафа, открыв две колонки некрашеных
лотков.
В полутемной глубине замаячили угловатые куски горных пород. Даже
на неопытный взгляд Гирина камни удивляли разнообразием: то угрюмым
темно-серым, то теплым красным, желтым цветом, то сочетанием
разнокалиберной пятнистости. Какие-то блестки, серебристые и черные,
огоньки маленьких кристаллов - зеленых, розовых, синеватых - слабо
мерцали в кусках камня, как бы поддразнивая Гирина и укоряя в
невежестве.
- Видите, все полно! - крикнул Андреев, и Гирин сразу понял, что
геолог действительно говорит о самом наболевшем. - И здесь, и в
коридоре, и на складе, паршивом складе тоже. А здесь каждый из этих,
для вас простых, камней - редчайшая вещь. Вот эти, - Андреев рывком
выдвинул тяжеленный лоток, - отбиты от скал в почти недоступном ущелье
притока Индигирки. Мы, надрываясь, несли их в заплечных мешках,
перегружали на оленей, мчали на плотах через бушующие пороги. А эти -
с вершинного гребня... хм, одной громаднейшей горы - я и сам не знаю,
как удалось спуститься с грузом образцов. А эти - чтобы добыть их, мы
поднимали лошадей на веревках на отвесные кручи ригелей - перегородок
в ледниковых ущельях... Там, в левом шкафу, - мы вывезли их сквозь
страшные пески из хребта, от которого четыреста километров до
ближайшей воды... А вот там - из жарких болот Африки - первые, которых
коснулась рука ученого, а не равнодушные пальцы белого проспектора,
стремящегося лишь к обогащению!..
Гирин с уважением осматривал стойки с рядами одинаковых лотков.
- Неужели негде хранить? - спросил он. - Как же это?
- Негде! Когда-то, в первые пятилетки, нам отчаянно не хватало
геологов. И мы посылали на ответственные работы студентишек со второго
курса... а уж дипломники, те чуть ли не в начальниках групп ходили.
Конечно, съемка получилась пестрая и коллекции были собраны разной
ценности. С тех пор утвердился взгляд, что геологические коллекции
хранить не следует - надо слишком много места, документировали карту,
представили пробу - и долой. До сих пор не переломить заскорузлой
косности. А по-моему, та сумма труда, которая затрачена на то, чтобы
проникнуть в недоступные места, вынести оттуда эти камни, - уже сама
по себе заслуживает сохранения. Мало ли что когда понадобится - ведь
всех маршрутов и экспедиций не повторишь, - полстолетия пройдет, пока
кто-нибудь опять явится на то же место! Так неужели нельзя построить -
тьфу, дрянь! - большой каменный сарай с несколькими отопляемыми
кабинетами и сделать для страны настоящее хранилище? При нашей
теперешней технике - ерунда, дешевка, а какие ценности будут
сохранены. Только построй с расчетом - с запасом места, иначе через
пять лет повторится то же самое.
- Совершенно ясно! Одного не пойму: как же это не очевидно вашим
большим деятелям? Ведь по современным масштабам вопрос в самом деле
пустяковый!
- Верно, что пустяковый. Но его не возьмут отдельно, а вместе с
целой кучей других - и выйдет, что еще не время, - пробурчал Андреев.
- Беда в том, что академики наши давно перестали сами собирать
коллекции в поле. Нас, старых геологов, дразнят суевериями, якобы мы в
таежных путешествиях набрались первобытности от шаманов. Не выступаем
в маршрут в понедельник, опасаемся зловещих мест и чересчур ценим
собранные каменья. Те, кто всю жизнь проводит в городах или курортах,
всегда под защитой крыши, стен, света и тепла, даже не представляют,
как необъятен ночной простор степи и тайги, как опасен каждый шаг в
темных горах, как грозно ревут волны во время бури в открытом море или
когда река, стиснутая ущельями, бешено хлещет пенными струями о камни
порогов. Кто знает опасности камнепада или морозной вьюги, тот
понимает, что даже самая хорошая выучка и знание дела, самый широкий
опыт не могут застраховать от непредвиденной катастрофы в океане
громадного, еще мало познанного мира вокруг нас. Потому мы цепляемся
за каждый вынесенный из маршрута образец, каждый набросок карты, а
идиотская сарайная экономия отнимает от нас драгоценные документы
труда и риска...
- Эге, я посмотрю, у каждого своя беда, даже у таких столпов
науки, как вы!
- Жизнь, что поделаешь! - Геолог успокоился так же внезапно, как
рассердился.
Гирин помолчал и тихо, точно самому себе, сказал:
- Завидую вашему характеру. Мы в психологии называем это хорошо
сбалансированной личностью. Быстрое торможение и приход в норму.
- Должно быть, привычка к самым различным невзгодам, - ответил
Андреев и почему-то вздохнул. - Если бы вы попутешествовали столько,
сколько я, в первые годы Советской страны, в первые пятилетки, при еще
мало развитом транспорте. Одному богу, да разве еще черту, известно,
сколько томительных часов и дней я провалялся на почтовых и
железнодорожных станциях, пристанях, аэродромах! Сколько убеждений,
угроз, мольбы, чтобы своевременно отправить свою экспедицию, отослать
груз, вывезти людей домой. Что перед этим таежные невзгоды - пустяки,
в них зависишь от себя, своего здоровья, смекалки и крепости. А вот
когда вы попадаете в зависимость от человека, да еще нередко
плохого... - геолог поморщился, - черт его знает, случайность это или
закономерность, что там, где надо иметь дело с людьми, с их нуждами и
заботами, там попадаются как раз дрянь людишки. А будь моя, на то
воля, подбирал бы совершенно особых людей, чтобы выслушивать
человеческие нужды и просьбы в жилотделах, собесах и, уж конечно, для
геологов - на транспорте. Да еще ставил бы над ними этакую независимую
и вдумчивую инспекцию с беспощадными правами, вроде Рабкрина прежних
лет!
- Вижу, что натерпелись! - рассмеялся Гирин, а геолог вспыхнул
негодованием.
- Представьте на минуту - большая река в тайге. Пустынные берега в
неглубоком восточносибирском снегу, ранние морозы крепчают по ночам, и
река туманится паром, а по ней с громким шорохом ползет, теснится, а
на быстринах мчится шуга. Со дня на день река станет - тогда всей
экспедиции, только что выбравшейся из тайги, придется два месяца ждать
санного пути по реке.
- Почему два месяца? Ведь вы сами сказали, что река вот-вот...
- А потому, что шиверы, перекаты и порожистые места много позже
покроются льдом, по которому можно будет возить грузы. Другого пути
нет, разве что оленьими нартами, но в охотничий сезон, наступающий для
орочонов - оленных людей, не скоро соберешь такой караван, чтобы
вывезти все: людей, грузы, имущество, коллекции - вот эти самые,
которые негде хранить. Такая ситуация! Что получается, когда к поселку
причаливает последний пароход? Всякий знает, что он последний, что
переполнен до отказа, а люди рвутся, только бы попасть.
Сибиряки-таежники - народ серьезный и здоровый, поэтому капитан ставит
к трапу отборных Матросов, человек по шесть. Парни могучие и
прямо-таки озверелые от постоянных атак в каждом поселке, на каждой
пристани. Какой тут выход?
- А он есть?
- Есть! Часть моих ребят-рабочих всегда остается в поселке - или
чтобы идти в тайгу в обрат, или ждать санного пути, а пока поработать
в жилухе. Вот эти ребята с добровольцами из местных жителей, кому
поставлена соответствующая порция, нагло прут на трап и завязывают с
матросами пустяковую, но упорную драку. На помощь сбегается вся
команда с капитаном во главе, драка разрастается, подходят
подкрепления из кандидатов в пассажиры. Вконец озлобившийся капитан
приказывает отваливать, и, когда пароход уже ушел от поселка на
середину реки, пробившись сквозь свежие забереги, обнаруживается на
нем наша экспедиция.
- Это как же?
- А драка на что? Пока команда занята ею, мы с речного борта
пристаем на лодке, в момент выбрасываем на пароход наш груз,
укрываемся где-нибудь за трубой или за кучей палубного груза, а лодка
быстренько уходит.
- Но что же капитан, когда вас обнаружат?
- Есть или был раньше неписаный закон, свято соблюдавшийся на
всех таежных реках: сумел забраться на пароход - никто не смеет с него
прогнать. Да оно и понятно! Высадить людей где-то на берегу среди
тайги на застывающей реке - это подвергнуть их смертельной опасности.
А возвращаться еще хуже: нельзя терять и часа - пароход может
зазимовать. Так и получаются законы - из жизненной необходимости... -
Геолог помолчал, взглянул на часы и спросил: - Так что у вас за дело?
- Оно небольшое: одолжите мне рублей триста, только вот что
плох
...Закладка в соц.сетях
