Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...й толстостенный ящик, похожий на
маленький сейф. Если надо было создать предмет больших размеров, чем
полость ящика, - из верхних углов выдвигались упругие серебристые усы с
чашечками на концах. К ящику было приложение: объемистый том, напечатанный
мелким шрифтом, под заглавием: "Каталог предметов централизованного
распределения. Экспериментальная группа "Чудо".
Похвалив сыр, мед и домашнее печенье, по-старинному приложившись к руке
Ольги, Бхасур ободряюще улыбнулся и улетел на своем сером гравиходе. На
взлете его обстрелял из "пугача" Родион, гордый своей победой над целым
войском крапивы.
Максим сидел перед ящиком реструктора, задумчиво перелистывая том
каталога. Тоненькая Ольга прильнула сзади, спрятав подбородок в его кудрях
и-обняв руками шею мужа.
- Ну, что нам надо? Чего не хватает? - спрашивала она, смеясь над
растерянными гримасами Максима. А он читал, нередко присоединяясь к смеху
жены:
- "Стержни графитовые для реактора такого-то типа"... "Ставни оконные
узорчатые, из с. Холмогоры, XVIII век"... "Строительная машина...", "Сумка
женская, крокодиловой кожи". Не нужны нам стержни?
- Нет, - хохотала Ольга. - Бедный крокодил, ободрали его на сумку!
- Ладно, поехали дальше... "Трехскоростная мясорубка,
производительностью до 25 кг/ч". Что нам, волчью стаю кормить? "Топор..."
Ты послушай только! "Топор из Оружейной палаты Московского Кремля. XV век,
работа миланских мастеров, золото, слоновая кость", так, так... Подарить,
что ли, Рассохину? Он любитель антикварных вещичек. Дальше...
- "Фауст" Кристофера Марло, Лондон, издание 1789 года", - прочла Ольга.
- "Форма для печенья "Привет"... "Футбольный мяч"... "Филигранные серьги,
серебро, бирюза"... "Ходовая часть гравихода Д-108, в комплекте с
автоматом, реагирующим на препятствие"...
Листали опять, сначала, ездили пальцами по строчкам. Вдалеке
воинственно орал Родион, изображая пулеметную стрельбу.
Перед ними стоял ящик, снимавший квантовые копии с предметов,
перечисленных в каталоге, - копии, абсолютно ничем не отличавшиеся от
оригинала. Нажатием кнопки они могли создавать мебель и лисьи шубы, детали
машин, обувь, стаканчики с мороженым и лазеры, инфракрасные бинокли,
военную форму государства Коста-Рика (XX век); сотворить венецианское
зеркало или порцию кафельных плит для бассейна, рыболовный ультразвуковой
"манок" или набор слайдов "Памятники Грузии", переносный катер на
воздушной подушке, бриллиант "Орлов", скворечник, 200 типов
электронно-вычислительных устройств, отрез серебряной парчи, зефир в
шоколаде, кофейную мельницу, библиотеку из 100000 томов...
- Ага! - вдруг торжествующе крикнул Максим, и его палец задержался на
одной из строк. - Как это мы раньше пропустили! Смотри, воробышек:
"Микротом квантовый для генных операций, личный экземпляр Мейсснера, 2097
год". Вот это я беру. Старина Мейсснер сам собрал его, и с тех пор ни у
одного генного инженера не было лучшего инструмента. Ну а теперь я король!
В лаборатории все полопаются от зависти...
- Не полопаются, - успокоила Ольга. - Тот же Рассохин посмотрит на тебя
умильно, и ты ему подаришь такой же. И остальным тоже.
- Там увидим, - сказал Максим. Нажав кнопку, он через секунду вытащил
из ящика микротом, чмокнул Ольгу и убежал в лабораторию - пробовать новый
инструмент. Ольга же сидела еще долго, почти до заката, заварила себе
новую порцию чая. Будучи человеком благоразумным и запасливым, она
сотворила с десяток хрустальных розеток для варенья (Родион бьет их
немилосердно, а есть из пластмассовых не так приятно), затем подарила себе
запас фотобумаги и несколько отличных объективов - Ольга работала
фотографом в журнале мод. Наконец, решив, что неплохо будет проветрить
голову перед сном, она вынула из реструктора сборник детективных повестей
XX века.
Было совсем темно, когда вернулся Максим, сияя блаженством и потирая
руки на ходу. Рассохин не только засматривал в глаза, но и сулил отдать за
микротом половину своих смен на главном регенераторе. Другие не отставали:
наутро Максим должен был сотворить еще шесть копий микротома Мейсснера,
зато главный регенератор принадлежал ему безраздельно...
Совместными усилиями они загнали Родиона спать и легли сами,
посмеиваясь и обсуждая план трехдневной прогулки на байдарках по маршруту,
предложенному одним из коллег Ольги. А в саду, на дощатом столе, стыл под
жасмином ящик, способный завалить всю землю императорскими коронами,
шоколадом и транзисторными схемами любого предназначения.
...Гравиход опустился, подмяв одуванчики. Максим с Ольгой отставили
недопитые стаканы и смотрели, как приближается Бхасур. Он шел по колено в
траве меж двумя рядами яблонь, с которых ветер уже начинал стряхивать
спелые плоды. Шел и смотрел, как в нежной полутьме сумерек пили чай самые
счастливые люди на Земле, закусывая сыром, яблоками и медом. Только
чайничек для заварки был другой, затейливый, из черненого серебра. Да на
кустах жасмина давно осыпались цветы.
- Садитесь, - сказал Максим. - Можете сразу спрашивать, а потом пить
чай. Можете...
- Но чай я выпью обязательно, - улыбнулся Бхасур, садясь и сразу же
придвигая к себе зеленый сыр.
- Хорошо, тогда я спрошу, - сказала Ольга. - Как поживает Медицинский
мозг?
- По-старому.
- Вы хотите сказать, что...
- Да. Никаких изменений в сигналах. Все та же пара людей, самая
счастливая на Земле. Вот только ваш Родион поначалу дал какую-то
непонятную кривую, огромный взлет. Потом линия круто пошла вниз... и
недавно опять поднялась. До прежнего уровня.
Максим с Ольгой переглянулись, как заговорщики, - смущенно и лукаво.
- Вы уж простите нас, Бхасур... Но у мальчика недавно был день
рождения, и мы...
- Подарили ему вашу машинку.
- Он сначала был на седьмом небе, понаделал себе рыцарских лат, золотых
монет... начитался, знаете ли...
- А потом ему надоело, и он забросил реструктор, так что мы можем вам
вернуть...
- А Родька теперь строит из песка и сучьев запруды на ручье, как бобер!
- решительно закончила Ольга. И не удержавшись прыснула в ладонь.
Андрей Дмитрук.
Память (Наследники)
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Ночь молодого месяца". М., "Молодая гвардия", 1983
("Библиотека советской фантастики").
OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
-----------------------------------------------------------------------
Недавно я впервые в жизни обратился к психиатру.
Чувство, охватившее меня при входе в его кабинет, нисколько не
напоминало ту щемящую тревогу, которой обычно полны приемные врачей.
Наоборот, мне захотелось поскорее окунуться в зеленый свет больших
папоротников, что так уютно сомкнулись над глубокими креслами. И сам врач,
восседающий в своем светлом тропическом уголке - великий Валентин
Вишневский, - казался удивительно "своим парнем". Молодой, с мягкими
нервными глазами на худом носатом лице, с нежной и длинной мальчишеской
шеей, выступающей из открытого ворота белой рубахи, - неужели ему ведомы
шахты человеческой души? Назвать бы его не доктором, а просто Валиком, да
пригласить в мою гасиенду пить чай на веранде и слушать ночной концерт
леса...
- Здравствуйте, вы, наверное, Иржи Михович?
- Да, доктор.
- Зовите меня просто Валик... Что вы стоите? Хотите лимонаду?
Астро-кола?
- Если вы уж так любезны, рюмочку коньяку.
- С удовольствием.
Он поставил на стол две старинные рюмки из хрупкого стекла.
- Двенадцатилетний... Ну, выкладывайте, Иржи. Как говорится, каким
ветром вас занесло в мою келью?
Я прекрасно понимал, что вся эта увертюра преследует одну цель:
заставить пациента довериться, погасить его болезненную настороженность.
Но следует отдать справедливость - увертюру играл мастер. Разве можно
передать на бумаге полурадостные, полувиноватые улыбочки Вишневского, его
дружеские, ласковые манеры, его чуть звенящий голос, одинаково далекий и
от заискивания и от фамильярности?
Однако я и не собирался ничего скрывать.
- Не сочтите за обиду, Валик, но... я не тот, за кого вы меня приняли.
Да, я старший в группе Пятой координаты и потому уже много лет болтаюсь в
пустоте. Мы очень редко видим даже станции внешнего пояса, не говоря уже о
населенных планетах. Сами знаете, наши опыты... И все-таки я вопреки вашим
ожиданиям не гоняюсь за космическими призраками. Мне тридцать два года, я
идеально здоров, моя генетическая линия чиста, как луч света, - ни одного
угнетенного комплекса на двадцать поколений предков. Да... Вы знаете,
наверное, эти дальние пращуры оставили мне необъяснимую любовь к лесу.
Когда мой корабль опускается на лесистую планету, меня охватывает шальная
радость. Лес - самое прекрасное, что создала природа. Горы круты и
неприступны. В степях печет солнце, гуляют дожди и грозы. Море только и
ждет, как бы тебя проглотить. А лес... Я невольно говорю сейчас
категориями древних. Пытаюсь понять, откуда это во мне, родившемся за
пятьдесят парсеков от ближайшего дерева... Извините.
- Ничего, продолжайте.
- Да, конечно, вы суммируете наблюдения... Короче говоря, я люблю
отдыхать в одном из лесных заповедников Северной Америки. Кругом чудесный
сосновый бор... Знаю, что многие мои друзья облюбовали для отдыха атоллы в
Тихом океане, пальмовые рощи Инда, прерии Техаса и Гималайские кряжи, но я
не мог иначе... Вы когда-нибудь видели сосну?
- Тут у нас есть сосны.
- Очень хорошо. Я назвал свое жилище гасиендой... Сам дом построен из
настоящих сосновых досок, сбитых деревянными же клиньями. Недавно я
получил отпуск и, разумеется, полетел в прекрасный сентябрьский Орегон...
Вообразите себе: веранда, вечер, мошкара под колпаком настольной лампы,
чашка черного кофе... Наверху, в вершинах, бормочет ветер, а под стволами
тихо, тепло, темно.
Так вот посидел, попил кофе и отправился спать - такой умиротворенный,
на себя непохож. Среди ночи просыпаюсь. Тишина. За окном - силуэты стволов
и звезды. Лежу и думаю: чего проснулся? А на душе тревожно. Голова в огне.
Никогда со мною такого не было. Так ясно мне представилось: ведь это же
преступление - не спать, рассвет скоро, а тогда... уже и калачиком
свернулся, и глаза закрыл прилежно. Но слишком силен был во мне анализ, и
я уцепился за свой непонятный страх - что "тогда"? Кругом был холод,
Валик, жестокий холод. Вернее, ожидание холода... Хвататься за последние
крошки сна, а потом идти, спешить куда-то...
Мне чудился промозглый, невиданно унылый путь, блуждание по мертвому,
тесному, разделенному на клетки пространству. Там нет опасности, есть
только убийственная монотонность работы, когда хочешь спать - и не можешь.
Иначе случится что-то ужасное. День за днем, год за годом, как вечный
двигатель... И глаза в темноте комнаты! Я был не один. Кто-то осторожно и
тихо следил за мной, боясь обеспокоить - следил по-собачьи, голодными
глазами. Жизнь его зависела от меня, только от меня. Я - грязный,
отупевший человек-двигатель - был кормильцем, хозяином жизни нескольких
еще более слабых существ. Они ждали меня, когда я возвращался вечером, как
первобытный охотник из джунглей; они хранили мой короткий сон, боясь
кашлянуть в душном воздухе моей конуры... Я чуял их запах...
Нет, утром все кончилось. Позже мне удалось узнать... Когда-то на месте
моего леса стоял огромный город. Даже сейчас еще археологи находят среди
сосен ржавые каркасы домов, обвалившиеся туннели. А в городе жили миллионы
людей. Они рождались, росли, растили свою злость: им не хватало кислорода,
света, простора. Они грызли себя и других, завидовали, строили иллюзии...
И работали: однообразно, ординарно, все, как один, из поколения в
поколение - сначала мучились, потом привыкали, тупели, рефлекторно делали
заученные операции. Старели, умирали... В эту ночь я стал одним из них...
- Ясно, - сказал Вишневский и встал из-за стола. - Вы не первый и не
самый трудный. Дело в том, что у Земли громадное прошлое. Его отголоски
лучше всего слышны в пустынных заповедниках. Остаются не только ржавые
каркасы - во времени ничего не теряется. Вы здоровы, Иржи. Это просто
неизвестный науке вид информации, так сказать, долгосрочная телепатия,
записанные непонятным кодом чувства и мысли наших предков.
Он достал из ящика стола небольшую трехмерную фотографию, подал мне. Я
повертел ее в руках. Фотография изображала голову мужчины средних лет.
Жилы на его шее были напряжены, как буксирные тросы, волосы ощетинились
над сморщенным лбом, зубы закусили нижнюю губу, словно мужчина сдерживал
крик боли... Глаза были светлые, бешеные и вместе с тем молящие.
- Это один из моих пациентов. Он живет неподалеку от Вислы.
- Что же это он так?
- Вы хорошо знаете историю, Иржи?
- Думаю, что неплохо.
Валик положил изображение на стол.
- Лет четыреста назад там был город. И назывался он Освенцим...
Александр Бушков.
Кавалерийская былина
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990
("Библиотека советской фантастики").
OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
-----------------------------------------------------------------------
Брату моего деда, поручику Первой мировой
...Но они все равно пытались спасти корабль, эти лысые от рождения и
зеленокожие от рождения ребята с двумя парами конечностей и двумя парами
глаз, они боролись отчаянно, делали что могли, а потом делали и
невозможное. Так уж устроены звездолетчики, пусть и зеленокожие, пусть
корабль был всего-навсего небольшим чартером, транспортом для перевозки
экзотических зверей с планет трех созвездий и одного шарового скопления.
Кодекс чести требовал спасти корабль.
Но стопроцентная надежность техники, увы, навсегда останется гордой
легендой. Всегда сохраняется стотысячная, стомиллионная доля процента, и
разве легче оттого, что эту долю порой олицетворяет один-единственный
звездолет?
Когда стало ясно, что все усилия бессмысленны, зеленокожий капитан с
непроизносимым земными устами именем, спасая экипаж, отстрелил грузовую
секцию, и она, мгновенно лишившись искусственной гравитации, тут же
перестала существовать как единое целое, десятки шарообразных
бронекапсул-клеток брызнули во все стороны от стержня, оси, пустотелой
трубы - словно зерна из кукурузного початка; и ось, сминаясь в гармошку, а
потом в бесформенный комок, начала недлинное странствие, чтобы сгореть в
пламени желтого карлика, известного обитателям его третьей планеты как
Солнце. Секция экипажа, подавая сигнал SOS, ушла в прежнем направлении, к
Ригелю. А большая часть капсул-клеток упала на Солнце вслед за осью,
несколько ушли в бесконечное странствие по космосу, ненадолго продлив
агонию заключенных в них диковинных инопланетных тварей; шесть капсул
всосал гигантский газовый пузырь Юпитера, четыре окунулись в пояс
астероидов, три размазало по холодной песчаной поверхности Марса, одна
вызвала яркую вспышку на Луне, в Море Ясности. А одна капсула, та самая
минимальнейшая, но теоретически реальная вероятность - стала реальностью
практической. По отлогой кривой, идеальному баллистическому "коридору
входа" она вошла в стратосферу планеты Земля, потом в облака, потом в год
одна тысяча восемьсот семьдесят восьмой от рождества Христова...
...Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Так утверждали
древние и, быть может, не ошибались.
Белавинского гусарского полка поручик Сабуров вошел в происходящее
легкой кавалерийской походочкой, как входили господа русские офицеры и на
блестящий паркет балов, и на дуэльную опушку, и в домик белотелой
вдовушки, и на Сенатскую площадь - решительно и беспечно, но осознавая в
глубине души, что дальнейшая жизнь таит перемены. Знать бы только, какие?
Паровоз засвистел, заухал, зашипел, зафыркал, пустил дым, дернул
вагоны, и они, разноцветные, поплыли мимо Сабурова, навсегда уносясь из
его жизни. Поезд длинно просвистел за семафором, и настала тишина, а дым
развеяло в спокойном воздухе. "Чох якши", - сказал себе мысленно поручик
Сабуров, и от окружающего благолепия ему на глаза едва не навернулись
слезы. Это для здешних обывателей тут было скучное захолустье, затрюханный
уезд, забытый господом богом и губернскими властями. Для поручика Сабурова
тут начиналась Россия. Можно спокойно ложиться спать, не боясь, что ночью
змеями подползут красные фески и твоя голова будет назавтра красоваться
где-нибудь на лужку перед жирным пашой, - сам ты этого видеть, понятно, не
сможешь, но все равно неприятно, что твоя буйная головушка посмертно
странствует в тороках у нехристей...
И уже не слышать отныне диких завываний "алла!" и не видеть жуткие
статуи - замерших в горных теснинах часовых, и кровушка не льется водицей,
и не сверкают бритвенной остроты ятаганы, и вышел почетный мир. Победа.
Звонкая, веселая, справедливая победа. Все кончено. Огромное облегчение на
душе, и тут же чего-то словно бы жаль немножечко. То ли невзятого
Царьграда - Константинополя - Стамбула, то ли... Знать бы, господи! "А
дали мы им все-таки, - подумал поручик Сабуров, - и за Севастополь дали, и
вообще". Он хотел украдкой обозреть грудь, на коей сверкали "Георгий" 4-й
степени, "анна" 3-й и "Владимир" с мечами, - но постеснялся.
Огляделся вокруг да около, и вдруг неизвестно почему показалось, будто
все это, вот это самое место, уже было в его жизни однажды - красное
зданьице вокзала с обведенными белой краской полуколоннами и карнизами,
затейливая, в кирпичных кружевах водокачка, пузатый станционный жандарм,
сидящие в траве мужики, возы с распряженными лошадьми, хрумкающими овес,
чахленькие липы. Хотя поручик был здесь впервые в жизни.
Он подхватил свой кофр-фор и направился в сторону телег - путь
предстоял неблизкий, и следовало поспешать, подыскать оказию.
И тут сработало чутье, звериное ощущение опасности и тревоги - эхо
войны, способность, подаренная войной то ли к добру, то ли к худу, награда
войны и ее память. Может, причиной было испуганное лицо мужика,
высмотревшего что-то за спиной поручика, может, нечто другое. Поручик
Сабуров быстрым взором окинул окрест, и рука привычно дернулась было к
эфесу, но вовремя отдернулась.
Его умело обкладывали.
Пузатый станционный жандарм оказался совсем близко, позади; справа
надвигались еще двое, помоложе, ловкие и сильные на вид, и слева
надвигались двое таких же ражих, а спереди подходили ротмистр в лазоревой
шинели и какой-то в партикулярном, неприятный. Лица у всех и
жадно-азартные, и испуганные чуточку - как перед атакой, право слово,
только где же эти видывали атаки и хаживали в них?
- Па-атрудитесь оставаться на месте!
И тут же его замкнули в плотное кольцо, сторожа каждое движение,
сапогами запахло, луком, псарней. А Сабуров опустил на землю кофр-фор и
осведомился:
- В чем дело?
Он нарочно не добавил "господа". Много чести.
- Па-атрудитесь предъявить все имеющиеся документы, удостоверяющие вашу
личность, - сказал ротмистр. Лицо длинное, узкое, щучье.
"Но я-то тебе не жерех", - подумал поручик.
- А с кем имею?
И он снова нарочно не добавил "честь". А вот им хрен.
- Отдельного корпуса жандармов ротмистр Крестовский, - сообщил офицер
сухо. И добавил малую толику веселее: - Третье отделение собственной его
императорского величества канцелярии. Изволили слышать о таком
департаменте?
Издевался, щучья рожа. Как будто возможно было родиться в России, войти
в совершеннолетие и не слышать о третьем отделении - как там, что там, что
к чему и почем. Лицо ротмистра Крестовского являло столь незыблемое
служебное рвение и непреклонность, что сразу становилось ясно: протестуй
ты не протестуй, крой бурлацкой руганью или на чистом французском поминай
дядю-сенатора, жалуйся, грози, плюй в рожу - на роже ни одна жилочка не
дрогнет. Поручик это понял, хотя за два последних года от голубых мундиров
отвык - что-то они не встречались в действующей на театре боевых действий
армии (хотя какой-то там отдельный дивизион лазоревых и торчал в тылах).
Теперь приходилось привыкать наново и вспоминать, что возмущаться негоже -
глядишь, боком выйдет...
Документы Сабурова поручик изучал долго - и ведь видно, что изучил
вдоль-поперек-всяко и все для себя определил, но тянет волынку
издевательства ради. Злишься небось, что в офицерское собрание вас не
пускают, подумал поручик Сабуров с целью обрести хоть какое-то моральное
удовлетворение.
- По какой надобности следуете? Из бумаг не явствует, что по казенной.
- А по своей и нельзя? - спросил поручик Сабуров, тараща глазенки, аки
дитя невинное.
- Объяснитесь в таком случае, куда и зачем, - сказала Щучья Морда.
Бумаги пока что не вернула.
Поручик Сабуров набрал в грудь побольше воздуха, словно собрался
нырнуть в воду, и затянул:
- Будучи в отпуске из действующей армии до октября месяца ради
поправления здоровья от причиненных на театре военных действий ранений,
что соответствующими бумагами подтверждается, имею следовать на
собственный кошт до города, обозначенного на вышестоящим начальством
утвержденных картах как Губернск...
Он бубнил, как пономарь, не выказывая тоном иронии, но с такой
нахальной развальцой талдыча, что издевку чувствовали все, даже состоящий
при станции жандарм.
- ...в каковом Губернске предстоит отыскать вдову коллежского советника
Марью Петровну Овсянникову для передачи последней писем и личных вещей
покойного сына ее Белавинского гусарского полка подпоручика Овсянникова,
каковой геройски пал за бога, царя и отечество в боях под городом Плевен,
в каковом и похоронен согласно...
- Ради бога, достаточно, - оборвал его ротмистр Крестовский. - Я уяснил
суть анабазиса вашего. Что же, маху мы дали, господин Смирновский?
Это тому, партикулярному. Партикулярный чин (а видно было, что не
простой это уличный шпион - именно чин), пожав плечами, вытянул из кармана
изрядно уже потрепанную бумагу:
- Что поделать, Иван Филиппыч, - сыск... Смотрите, описание ведь
подходящее: "Роста высокого, сухощав, бледен, лицо продолговатое, глаза
голубые, белокур, в движениях быстр, походка уверенная, может носить усы
на военный манер, не исключено появление в облике чиновника либо офицера".
Подполковника Гартмана, царство ему небесное, наш как раз и упокоил, в
военном мундире будучи...
- Интересная бледность - это у девиц, - сказал поручик Сабуров. - А я
всегда был румян.
- Может, это вы попросту загорели, - любезно сообщил господин
Смирновский. - А господина Гартмана злодейски бомбою убивая, были бледны.
- Господин Гартман, надо полагать, из ваших? Отдельного корпуса?
- Именно. Питаете неприязнь к отдельному корпусу?
- Помилуйте, с чего бы вдруг, - сказал поручик Сабуров. - Просто как-то
так уж вышло, что я по другой части, мундир другого цвета.
- Каждый служит государю императору на том месте, где поставлен, -
сказала Щучья Морда.
- О том самом я и говорю, - развел руками поручик. - Вай-ана санн!
[грубое турецкое ругательство]
Губы Щучьей Морды дрогнули:
- Па-атрудитесь в пределах Российской империи говорить на языке,
утвержденном начальством! Па-атрудитесь получить документы. Можете
следовать далее. Приношу извинения, служба!
И тут же рассосались жандармы, словно приснились, миг - и нету,
вернулся на свое место пузатый станционный страж, ротмистр со Смирновским
повернулись кругом, будто поручика отныне не существовало вовсе, и Сабуров
услышал:
- Отправить бы его отсюда, Иван Филиппыч, чтобы под ногами не путался.
- Дело. Займитесь, - сказал Крестовский, ничуть не заботясь, слышит их
поручик или нет. - Выпихните в Губернск до ночи сего путешественника.
Черт, однажды уже пускали в заграницы таких вот, потом дошло до декабря.
Закрыть бы эту заграницу как-нибудь, чтобы - ни туда, ни оттуда...
Смешок:
- Так ведь императрицы - они у нас как раз из заграниц...
- Все равно.
- Ну, этот-то - от турок. Азия-с...
- В Азии тоже веет... душком.
И ушли. А Сабуров остался в странных чувствах - было тут и изумление, и
гнев, но больше всего ярости. Как нижний чин - вахмистр ему хлещет по
роже, а тот в ответ - упаси боже, сделай руки по швам и терпи молча... И
плевать им, что ты выиграл турецкую войну.
Плюнул и решил выпить водки в буфете. Подали "Шустовскую", хлебушка
черного, русского (у болгар похож, а другой), предлагали селянку, но
попросил сальца - чтобы с мясом и торчали зубчики чеснока, пожелтевшие
уже, дух салу передавшие. Выпил рюмку. Занюхал хлебом, пожевал сальца. Еще
выпил. Ужасно медленно возвращалось прежнее чувство благолепия.
О чем шла речь, кого искали голубые, он сообразил сразу. Давно уже было
известно - больше по скупым слухам, - что в России, как и в Европе,
завелись революционеры. Как в Европе, кидают бомбы, метко и не очень палят
по властям предержащим и самому государю императору, пытаются взбунтовать
народ, но ради чего это затеяно и кем - совершенно непонятно. Никто этих
революционеров не видел, никто не знает, кто они такие, много их или мало,
то ли они в самом деле наняты жидами и ляхами, то ли, как пятьдесят четыре
го
...Поділитися у соцмережах
