Жанр: Научная фантастика
Концлагерь
...инси - и не исключено, что несколько занизил. А то, что промискуитет (и венерические заболевания) более
распространены в гомосексуальной среде, также ускорит процесс - особенно на ранних стадиях, когда темпы решают все.
Собранные в моем музее факты и указывали, что "вспышки" случались как раз в тех областях, где гомосексуализм наиболее
распространен: искусство, спорт, мода, религия, сексуальные преступления.
Через два месяца в эмпиреях гениальности воспарят от 20 до 35 процентов взрослого населения страны. Это в том случае,
если правительство немедленно не обнародует все относящиеся к делу факты. Менее конкретные предупреждения об
опасности венерических заболеваний повлияют на промискуитет не сильнее, чем когда-то за тридцать лет - армейские
учебные фильмы. Даже слабее, потому что мы уже привыкли больше полагаться на пенициллин, чем на презервативы.
Печально, но факт: против паллидина пенициллин бессилен.
70.
Думаю, теперь все это понимает и Хааст. Если прямо сейчас не ударить в набат, не поможет уже ничего. Судя по моим
графикам, к настоящему моменту должны быть инфицированы половина профессиональных проституток. Эпидемия пойдет
раскручиваться в геометрической прогрессии.
71.
Возвращаться в изолятор приходится чаще и чаще. Ум тем временем идет своим путем.
- О чем это я? А, да...
Развлекаюсь досужими домыслами, чья была инициатива в таком мезальянсе - и почему. Мордехая? А если да, то что -
просто назло? Последний шанс поквитаться с Большой Белой Американской Сукой? Или он догадывался, как Баск будет
реагировать, и тогда мстил куда более глобально?
А сама Ля Баск - зачем ей понадобилось зазывать к себе чумазую малютку-спирохету? Может, какая-нибудь часть ее
(задница, скажем) все эти годы только и ждала того дня, когда явится большой черный хрен, распялит и впендюрит? Или она
была подальновидней?
Может, Мордехай был нужен только как инструмент, как посредник между алкаемой болезнью и кровью? Ну не могло же
не присутствовать в ее капитуляции некоего фаустовского мотива. Может, она еще тогда планировала бежать из лагеря
Архимед со своими прометеевыми дарами? Может, Пандора взяла у незнакомца ящик только для того, чтобы открыть, лишь
тот уйдет?
Продолжение на следующей неделе.
72.
Вчера Хааст весь день был вне досягаемости. Уже утро - а он все отказывается со мной переговорить.
По телевидению - никаких признаков (ни шевеления в Белом Доме, ни подвижек на Уолл-стрит, ни слухов с последующим
опровержением), что готовится заявление. Неужели в правительстве не понимают, что промедление смерти подобно?
Тридцать процентов " потерь мирного населения - индустриальное общество просто не в состоянии перенести такого!
А ведь главная опасность не в том. Подумайте, какая это деструктивная мощь - когда ни с того ни с сего единовременно
высвобождается столько безадресного интеллекта. Социальные учреждения уже трещат по швам. Сомневаюсь, например, что
выживет наша университетская система. (Или я выдаю желаемое за действительное?) Религии уже уходят в отрыв, кто куда
(напр., Джеке). Католицизм сумеет удержать в узде хотя бы свое духовенство - благодаря обету безбрачия.
Но, кроме как там, инфицированы будут, вероятнее всего, именно что ключевые для стабильности фигуры: в системах
коммуникации, в менеджменте, в юриспруденции, в правительстве, в школьно-университетском истэблишменте.
Эх, впечатляющий должен быть бардак!
73.
Свет мой иссяк; начинаю долгое ожидание.
Трудяга ропщет - к такой службе он не привык. Стараюсь (не больно-то удается) на предмет трудяжности его не
перенапрягать, новых задач не ставить.
Может, освоить Брайля?
Нет, руки дрожат.
Перед глазами до сих пор стоят четкие картинки прошлого - гуляю в предгорьях Швейцарских Альп (а предгорья там,
честное слово, живописней, чем даже сами горы), прочесываем с Андреа галечный берег в поисках раковин и агатов, ее
улыбка, неожиданно пурпурные прожилки у нее под глазами и все лучистые натюрморты, грудами сваленные на столах
будничного мира.
74.
Лафорг жаловался: "Ah, que la vie est quotidienne!" "Ah, que la vie est quotidienne (фр). - и жизнь так медленно течет (пер. Е
Баевской)".
Но в этом, именно в этом ее прелесть.
75.
У памяти тоже есть свои музыки (ей положено - в конце концов, она матерь муз), как слышная, так и неслышная.
Неслышная сладкозвучней. Лежу на своей койке и шепчу во тьму:
Свет и воздух распались;
Королевы скончались
В цвете лет, на миру;
Прах сомкнул Еве очи.
Болен я, болен очень
И, конечно, умру.
Господи, помилуй!
76.
Я этого не говорил, правда? По крайней мере, не столь многосложно. Даже не односложно: слеп.
77.
Печатаю медленно; мысли все время витают где-то вдалеке. На машинку поставили специальные рельефные клавиши,
чтоб я мог продолжать сие повествование. Кстати, может, пора сознаться? Я пристрастился вести дневник. В моем
теперешнем одиночестве приятно, когда хоть что-нибудь не меняется.
78.
Ха-Ха так и не соизволил меня навестить, а охранники и врачи отказываются говорить, делается ли что-то для
предотвращения полномасштабной эпидемии. Трудяга утверждает, что отныне в изоляторе радио и телевидение под
запретом. Волей-неволей вынужден ему верить.
79.
Никогда не знаю точно, присматривает он за мной или нет. Если да, вряд ли сумею довести данную запись до конца.
Из сдержанно сочувствующего и безропотного слушателя моего нытья Трудяга превратился в моего мучителя. С каждым
днем измывательства становятся все изощренней, чисто заради эксперимента (титрование). Вначале я старался почаще
бывать на людях, в библиотеке, столовой и пр., но стало ясно - по неуловимым намекам, сдавленным смешкам, пропаже
вилки, - что это лишь вдохновляет Трудягу на новые подвиги. Сегодня утром, когда я садился выпить чашку чая, он
выдернул из-под меня стул. Ржали, как лошади. Кажется, я что-то повредил в спине. Жаловался докторам, но страх
превратил их в заводные куклы. Теперь они принципиально со мной не разговаривают - разве что интересуются
симптоматикой.
Когда прошу о встрече с Хаастом, мне говорят, что он занят. Охранники, видя, что научной ценности я больше не
представляю, берут пример со Скиллимэна - который открыто издевается над моей беспомощностью, зовет меня Самсоном,
дергает за волосы.
- Как по-вашему, Самсон, - спрашивает он, зная, что желудок мой не в состоянии удерживать пищу, - что за дерьмо вы
кушаете?
Что это за дерьмо у вас на тарелке, а?
Трудяга, наверно, вышел - или не смотрит, что я печатаю. Почти весь день, чтоб отогнать его, печатал стихи на
французском. Жаловался (дословно о том же) на других языках, но поскольку никакой реакции не последовало, вынужден
предположить, что Хаасту теперь не до моей писанины - по крайней мере, переводов больше не заказывает. Или что я ему
теперь вообще до лампочки.
Кто бы мог подумать - что Ха-Ха станет казаться едва ли не другом.
80.
Сегодня заходил Щипанский, прихватив для компании еще парочку "прыщиков" - Уотсона и Квайра. Хотя по сути дела не
было сказано ни слова, похоже, своим молчанием я выиграл диспут. (Неужто поговорка не врет: дай черту длинную веревку -
и он не преминет повеситься?) Вчера и позавчера Щипанскому говорили, будто я слишком болен, чтобы принимать
посетителей. В конце концов прорваться через охранников удалось, только заручившись поддержкой Фредгрена - и
пригрозив забастовкой. Скиллимэн объявил меня персоной нон грата. Чтобы Щипанского пропустили в изолятор, Фредгрену
пришлось через голову Скиллимэна обращаться напрямую к Хаасту.
Визит, хотя с моей стороны всячески приветствовался, главным образом только напомнил о моем растущем отчуждении.
Они сидели возле койки, молчали или бормотали банальности; можно было подумать, я - их умирающий престарелый
родитель, которому ничего уже не скажешь, от которого ничего уже не приходится ожидать.
81.
Так и не осмелился, пока они были тут, поинтересоваться, что за число. За временем я давно не слежу. Понятия не имею,
на сколько еще могу законно рассчитывать. И знать не хочу. Становится настолько хреново, что чем меньше, тем лучше.
82.
Самочувствие чуть-чуть получше.
Но ненамного. Щипанский принес новую сарчевскую запись "Chronochromie" Мессиана. Слушая, четко ощущал, как
шестеренки в мозгу медленно зацепляют зубчатые передачи реального мира.
Щипанский за все время и пяти слов не сказал.
Когда слеп, интерпретировать молчание гораздо тяжелее.
83.
Щипанский не единственный, кто меня навещает. Трудяга - хоть я и заявил, что не нуждаюсь более в его услугах, -
частенько изыскивает возможность отточить на мне свое чувство юмора; как правило, за трапезой. Научился узнавать его по
походке. Щипанский уверяет, что Хааст обещал Трудягу приструнить - но как вообще уберечься от тех, кто нас бережет?
84.
После укола болеутоляющего часто снисходит прозрение, и мозг проницает завесу видимости. Потом, вернувшись в
реальный мир, разглядываю трофеи из запредельного, и выясняется, что все - одна мишура. Не спрашивай, над кем смеются;
ибо смеются над тобой.
Досадно, что даже теперь мозг - не более чем емкость с химикатами; что момент истины - функция скорости окисления.
85.
Зациклился на Томасе Нэше. Перебираю куплеты, как четки.
Медицина - роса,
Тает за полчаса;
И чума ко двору;
Впереди мрак ночной;
Я, наверно, больной
И, конечно, умру.
Господи, помилуй!
86.
Целый день, сменяясь по очереди, со мной сидели Щипанский, Уотсон, Квайр и новообращенный, Бернесе. Это вопреки
(хоть они и отрицают) строжайшему приказу Скиллимэна. В основном они занимаются какими-то своими делами, но иногда
читают мне вслух, или мы просто беседуем. Уотсон спросил: допустим, если все начать заново, стал бы я, с учетом
благоприобретенного опыта, опять отказником? Я нерешительно замялся - значит, наверно, стал бы. Сколько всего мы
делаем, лишь бы не показаться непоследовательными!
87.
Свершилось - Щипанский наконец поборол себя и разоткровенничался. С того самого вечера, когда нас прервал
Скиллимэн, Щипанский мысленно продолжал все тот же неравный диалог между красноречивыми силами зла и
молчаливыми силами добра.
- Я твердил и твердил себе, что обязательно должен отыскать причину. Но причины ходят только парами - за и против,
тезис и контртезис - причем идеальными парами. А в конце концов перевесило-то соображение совершенно иррациональное.
Сидел я и слушал, как Викерс поет арию охотника из "Die Frau Ohne Schatten". He более того. И я подумал: эх, если б я умел
так петь! Нет, наверно, это невозможно - поздно уже, да и вообще.. :"Но мне этого по-настоящему хотелось - так, как не
хотелось еще ничего и никогда. Наверно, этого-то я и ждал - потому что потом никакой дилеммы как будто и не было... Если
я когда-нибудь отсюда выберусь и если не умру, этим-то я и займусь. Вокалом. И теперь, когда я точно это знаю, когда
принял решение, то чувствую себя.., превосходно. Теперь я на самом деле хочу жить - а вот и фигушки.
- И что вы собираетесь тут делать, с оставшимся временем? - спросил я его.
- На самом-то деле я занялся медициной. По биологии у меня задел и так был неплохой. Ничего сложного. В медицинских
институтах учат по большей части совершенно не тому, чему надо.
- А Уотсон, Квайр и Бернесе?
- Идея как раз Уотсона. Есть у него одна способность, которой я страшно завидую: верить, мол, то, чем он в любой
данный момент занимается, - только это и есть логически и морально правильно.
Как Скиллимэн на него ни давит, все без толку; эта его твердолобость всем нам очень помогает. Да и теперь, когда нас
четверо - пятеро, если считать вас - нам легче не обращать внимания на все его вопли и угрозы.
- Как по-вашему, шанс есть?
Долгая тишина. Потом:
- Простите, мистер Саккетти. Я забыл, что вы не видите, как я мотаю головой. Нет, шансов практически нет. Лекарство же
всегда ищется методом проб и ошибок, никак иначе. Нужно время, деньги, оборудование. В первую очередь, время.
88.
Ха-Ха говорит мне, что совет директоров его архигнусной корпорации отказывается признать существование эпидемии.
Нескольких врачей, которые независимо обнаружили спирохеты, основательно подмазали или как-то еще заставили
замолчать, менее лицеприятно.
Тем временем газетные заголовки становятся день ото дня все безумней. Даллас и Форт-Уорт захлестнула новая волна
"сверхубийств". За одну неделю ограбили сразу три музея, а горсовет Канзас-сити уполномочил Энди Уорхола возглавить
местное парковое хозяйство. Честное слово, конец света не за горами. Не от льда, не от огня - а от центробежной силы.
89.
Удар. Левая рука парализована, печатаю теперь одним правым указательным пальцем; весьма утомительно.
В основном осмысляю безмерность моей тьмы - или заключаю в кавычки, вслед за Мильтоном, святой свет.
90.
Песенки, нэшевские или собственные, утешают теперь не лучше музыкального автомата. Мысли самые возвышенные влет
пронизываются безысходным отчаянием и рушатся на землю, трескуче обламывая ветви деревьев.
Подходит охотник, гляди-ка, еще шевелится, чуть-чуть шевелится.
Приподнимается крыло, опадает, снова приподнимается. Шевелится, чуть-чуть шевелится.
91.
Распад плоти. Легкие не поспевают, желудок вырабатывает не те кислоты. Любая еда вызывает тошноту, и я потерял
тридцать фунтов.
Лежал бы так и лежал. В сердце явная аритмия. Больно говорить.
Но тьма страшит по-прежнему, тесная темная коробочка.
92.
Ну почему я действительно не кокон? Почему эти старые родные метафоры такие обманщицы? Почему нельзя хотя бы
последние несколько дней поглупеть, ну хоть на столечко?!
93.
Скиллимэн убежал звать охранников, а Квайр ищет Хааста. Имело место нечто вроде конфронтации, как-то (в
конспективном изложении):
К одру моему явился Щипанский с 3 своими друзьями, + еще 2 "прыщиков". Т. о., свита Скиллимэна поделилась ровно
пополам, 6 на 6. Разговор, как обычно, вертелся вокруг возм. излечения. Сегодня не иначе как достигли критической массы,
потому что впервые вырвались из замкнутого круга чисто мед. решений. Среди дюж. или " бредовых идей, может, какая
путная и найдется! (Правда, наверняка именно т. о. М, запал на свой алхимический проект). Говорили мы о: мех-ском
копировании и хранении волн мозга; йоге и пр. методах снижения физиол. активности вплоть до анабиоза - пока не научатся
лечить; даже, ну это ж надо, путешествии во времени - в т. ч., в кач. эквивалента, межзвездном полете с той же целью, т.е.
вернуться в мир, к-рый будет (в нерелятивистском смысле) будущим. Щ. даже предложил, почему бы не попытаться
всепланетно объединить усилия и вырвать ответ у Бога непосредственно, раз уж все равно речь о чуде. Смельчак Бернесе
предложил побег (!!!), на что я возр., что возм, скрытничать наст, мало, что план долж. быть таким, чтобы сработал, даже
если охрана будет с самого начала в курсе. Время истекло. Какая жалость, я так хотел дотянуть до 100.
94.
Господь - свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Господь - крепость жизни моей: кого мне страшиться?
Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтобы пожрать плоть мою, то они сами преткнутся и падут.
Если ополчится против меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться.
Одного просил я у Господа, того только ищу, чтобы пребывать мне в доме Господнем во все дни жизни моей, созерцать
красоту Господню и вопрошать в храме Его.
Я так безмерно, так дико, так первобытно, так супротив всех ожиданий счастлив! Счастье наезжает на меня, как
гигантский паровой каток, плющит в лепешку. Я могу видеть. Тело мое цело. Мне вернули жизнь, а мир - здравствуй, дивный
мир, давно не виделись - не прибудет к Армагеддону; по крайней мере, появился некий шанс опротестовать приказ о
выступлении.
Боюсь, я должен объясниться. Но хочется только петь!
Порядок, Саккетти, порядок прежде всего. Начало, середина и конец.
Запись 93 (см, выше) была оборвана из-за появления в изоляторе Скиллимэна с несколькими охранниками, в том числе
Трудяги.
- Ну вот, гнойнички вы мои драгоценные, пора и расходиться; мистер Саккетти слишком хвор, чтобы принимать
посетителей.
- Прошу прощения, доктор, но мы остаемся. У нас разрешение мистера Хааста. - Это, не без дрожи в голосе, Щипанский.
- Или вы, все шестеро - а где Квайр? - выйдете вот в эту дверь, сами и сию минуту, или вас по очереди вынесут за руки, за
ноги. И я попросил нашу доблестную охрану особо не церемониться - когда еще им представится возможность порезвиться?
Кто-нибудь, пожалуйста, уберите эту надоедливую руку от этой трескучей машинки.
Убирать взялся, как и следовало ожидать. Трудяга. Я попытался с видимой невозмутимостью отвернуться от машинки, но
Трудяга не иначе как был совсем рядом (охранники что, успели рассредоточиться по комнате?), потому что сцапал-таки за
правую руку и, выдернув меня из кресла, вывернул кисть; болевой порог он селектировал неподражаемо. (С губ его сорвался
едва слышный сладострастный выдох). Боль не проходила, наверно, несколько минут - даже, скорее, до самого конца.
- Премного благодарен, - проговорил Скиллимэн. - А теперь, джентльмены, дабы вы убедились...
Многоточие возникло из-за прибытия Хааста с Квайром.
- Насколько мне дали понять... - озадаченно начал Ха-Ха.
- Генерал, благодарение небесам! Как вы вовремя! - зачастил Скиллимэн, хладнокровно импровизируя. - Еще чуть-чуть, и
дело кончилось бы настоящим мятежом. Первым делом - прежде, чем мы с вами обсудим создавшееся опасное положение, -
необходимо развести всех этих молодых людей по камерам.
Шестеро "прыщиков" шумно запротестовали, наперебой пытаясь объясниться, но над сими бурными словесными водами
крутой аркой вздымалась пронзительная скиллимэновская риторика - явная гипербола, оранжевой стали:
- Предупреждаю, генерал: если вы не распорядитесь изолировать этих юных заговорщиков, безопасность лагеря Архимед
окажется под серьезной угрозой. Сэр, если вы дорожите своей карьерой и добрым именем - прислушайтесь к моему совету!
Хааст отозвался совершенно неразборчивым бормотаньем - но, судя по всему, одновременно подал охране знак исполнять
распоряжение Скиллимэна. Продолжающих негодовать "прыщиков" увели.
- По-моему, - начал Хааст, - вы делаете из мухи слона. - И замолк, чувствуя, что где-то что-то не так, пытаясь понять, где и
что.
- Генерал, давайте только - прежде, чем обсуждать наши дела дальше - препоручим Саккетти заботам медиков. Есть.., коечто..,
я не хотел бы, чтоб он слышал.
- Нет! Хааст, это он с умыслом. Решите мою судьбу прямо сейчас и при мне, иначе обсуждение будет бессмысленным. Я
его подозреваю.
- Да плевал я на его подозрения! Речь о безопасности. Или - ладно, если уж трупу так важно настоять на своем, пусть
составит нам компанию наверх.
- Куда еще наверх? - спросил Хааст.
- Ну, наверх - слушайте, вы уже столько раз позволяли мне подниматься! Сейчас-то что тормозить?
- Тормозить? Да не торможу я! Просто ничего не понимаю.
- Здесь это обсуждать нельзя!
(До сих пор толком не понял, зачем Скиллимэну понадобилось на этом настаивать, - что в конечном итоге и сыграло
решающую роль, непредвиденно решающую Потому что.., а кто тут что мог предвидеть? Может, он просто был убежден, что
если настоит на своем в этом, совершенно произвольном вопросе - то и в любом другом?) - Хорошо, - произнес Хааст, в
уступчивом голосе его явно (чем дальше, тем больше) слышался возраст. - Пожалуйста, помогите мистеру Саккетти, -
обратился он к охранникам. - И найдите для него какое-нибудь пальто. Или одеяла. Наверху холодно.
Ни разу в жизни не приходилось мне так долю ехать лифтом. В шестиместной кабине (дабы предотвратить мой побег,
требовались, кроме Трудя! и, еще двое крепких охранников) не слышалось ни звука, если не считать шума крови у меня в
ушах.
- А теперь, - сказал Хааст, когда мы вышли на площадку, - хватит строить загадочную мину, выкладывайте-ка, в чем дело.
Что такого ужасного Луи натворил?
- Попытку мятежа, которая чуть было не увенчалась успехом.
Только я хотел не сюда Безопасней было бы.., снаружи.
Зажав мои руки под мышками, как в тиски, охранники провели меня но полу без ковровой дорожки, затем через дверь,
еще через одну дверь - а потом я ощутил на лице дыхание, словно дыхание любимой, которую давно считал умершей.
Спотыкаясь, я спустился на три ступеньки вниз. Охранники ослабили хватку, разжали руки.
Воздух!
И под тапочками - не эвклидово бетонное скопидомство, а непривычная, разнофактурная земля. Затрудняюсь сказать, что
именно я делал, кричал ли я в голос, или из слепых глаз моих текли слезы, или как долго вжимался я щекой в холодный
камень. Я был вне себя. Счастья настолько всеобъемлющего я не испытывал ни разу в жизни: потому что вокруг был
настоящий воздух и несомненный камень того мира, который я несколько месяцев назад не по своей воле покинул.
Они говорили уже несколько минут. Не помню, хаастово изумленное "Что?!" привело меня в чувство, или адский холод,
или просто вернувшееся ощущение персональной опасности.
- Убить его, - ровным голосом произнес Скиллимэн. - Что уж может быть яснее.
- Убить?
- При попытке к бегству. Видите, он к нам спиной. Одеяла на бегу выронил. Вы обязаны стрелять. Сцена, освященная
традицией.
Должно быть, Хааст еще как-то проявил нерешительность, потому что Скиллимэн попер, как танк:
- Убить, убить. Иначе никак. Я логически безупречно доказал, что если он останется в лагере Архимед, последствия будут
совершенно однозначные. Скоро он поумнеет настолько, что любой из нас, даже нос к носу с ним, и глазом не успеет
моргнуть, как вляпается в его дьявольские сети. Я же говорил вам, о чем они сегодня шушукались - о побеге! Он сказал: это
должен быть такой побег, чтоб удался, несмотря на то, что мы подслушаем все их планы! Подумайте только, как он должен
нас презирать! Как ненавидеть!
В воображении мне виделось, как Хааст слабо мотает головой из стороны в сторону.
- Но.., не могу же я.., не могу...
- Вы должны. Должны! Должны!!! Если не сами, тогда прикажите кому-нибудь из охранников. Спросите, не вызовется ли
кто сам.
Уверен, один из них только рад будет вам помочь.
Трудяга был тут как тут.
- Я, сэр?
- Шаг назад! - прикрикнул Хааст, с былым металлом в голосе.
Потом, помягче, Скиллимэну:
- Не могу же я позволить охране.., э-э...
- Тогда воспользуйтесь своим служебным пистолетом. Если вы этого не сделаете, и сию же минуту, у вас никогда не будет
гарантии, что вы уже не угодили в расставленную им сеть. Вы создали это чудовище Франкенштейна, вы же должны с ним
покончить.
- Сам.., не могу. Слишком мы.., часто.., и.., а вы? Сможете? Если дать вам пистолет?
- Дайте! Сами увидите.
- Сержант, дайте доктору Скиллимэну ваш пистолет.
В повисшей долгой паузе я встал и развернулся - чтобы ощутить на лице полную силу ветра.
- Ну, Саккетти? Ну что? Вам не хотелось бы сказать что-нибудь?
Оставить пару строчек нетленного наследия? Подставить другую щеку? - Судя по специфически напруженному голосу, в
седле своей воли Скиллимэн держался не гак чтоб очень крепко.
- Только... Спасибо вам Тут так замечательно, наверху. Так невыразимо замечательно. Ветер. И.., скажите, пожалуйста...
Сейчас ночь?.. Или день?
В ответ молчание, потом выстрел. Еще один. В общей сложности семь. После каждого счастье мое расширялось
диаметрально, словно бы скачками.
"Жив! - подумал я. - Живой!"
После седьмого выстрела тишина была самая долгая. Потом Хааст сказал:
- Сейчас ночь.
- Скиллимэн?..
- В белый свет, как в копеечку. По звездам.
- Буквально?
- Да. Метился, кажется, по преимуществу в Пояс Ориона.
- Ничего не понимаю.
- По команде "карты на стол" какой-то там Луи Саккетти показался мелковатой мишенью для срывания злобы столь
всеобъемлющей.
- А последняя пуля? Он покончил?..
- Может, и хотел, но не осмелился. Последний выстрел был за мной.
- Все равно не понимаю.
Баритоном, сиплым от простуды, Хааст прогудел мелодию "Лестницы в рай".
- Хааст, - произнеся. - Вы.., ты?..
- Мордехай Вашингтон, - сказал он и накинул на плечи мне оба сброшенных одеяла. Я задумался.
- Вернемся-ка вниз, нас ждут.
95.
Фрагменты развязки.
Хааст/Мордехай сопроводил меня в комнату, соседнюю с театром, куда - пока я выставлял свой Музей Фактов - перенесли
и сложили оставшееся от его магнум опуса оборудование. Охранники были заняты не столько мной, сколько Трудягой; Труд,
громко сетовал на грубое обращение и упирался.
Оборудование стояло точно так же, как в вечер большого фиаско (как я тогда думал). Меня и Тр. усадили, соответственно,
на места Мордехая и Хааста. В голове у меня, слава Богу, был полный туман, и я безропотно позволил пристегнуть себя и
обмотать проводами.
На самом-то деле где-нибудь в глубине души я уже догадывался, к чему идет дело, - так что за случившееся мне винить
некого, кроме себя самого. Помнится, когда щелкнул рубильник, я на какую-то долю секунды отключился. Открыв глаза, я
увидел...
Уже чудо - увидел!
...собственное тело, старый больной полумертвый мешок с костями. Мешок шевельнулся; открыл глаза - и не увидел
ничего; руки мешка ощупали его лицо; лицо исказилось в крике.
Я опустил взгляд на свое тело и чуть в обморок не упал - на этот раз от восторга. Впрочем, имею ли я право называть его
своим? Или оно еще по большей части Трудяги?
96.
Продолжение фрагментов развязки.
Мордехай объяснил, как в первые лагерные месяцы они разработали условный язык, чтобы, не вызывая подозрений, тайно
сообщаться между собой. Вся "алхимическая" лабуда - это был шифр, тайный код посложнее египетских иероглифов и
усложненный вдобавок апериодичными полетами свободной фантазии - в качестве своего рода помех, чтоб аэнбэшные
компьютеры совсем уж безнадежно завязли. После того как появился язык, были предприняты самые разнообразные
изыскания, но наиболее многообещающим оказалось направление, упоминавшееся-таки по ходу нашего с Щипанским и
компанией мозгового штурма, - механическое копирование и хранение
Закладка в соц.сетях
