Жанр: Научная фантастика
Пункт проката
Олег ЧАРУШНИКОВ
ПУНКТ ПРОКАТА
Фантастическая повесть
________________________________________________________________
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Глава 2. Хранитель лавки древностей
Глава 4. Тихочко, спокойночко
Глава 6. Большие Глухари
Глава 8. "Все на свете семечки, друзья"
Глава 10. Сэкономленный
Глава 12. Дублер начинает действовать
Глава 14. Разговор по душам
________________________________________________________________
Дуракам закон не писан
И тогда я положил на стол заявление.
Разумеется, ураган прекратился тут же. Тихо стало в кабинете. Любовно
переговаривались под окном озабоченные голуби, далеко за стеной чей-то
голос произнес вразумляюще: "А чего соваться-то? Слышишь, замолчали. Не
иначе, он Веньке голову отгрыз..." По коридору торопливо зацокали каблучки
- прелестная старинная мода конца XX века недавно вернулась к нам снова.
"Подслушивают, гады", - подумал я и поднял глаза на Виктора
Васильевича.
Увидев заявление, наш завлаб мгновенно успокоился. Будто и не было
воздевания рук, хлопанья по столу, зычного зоологического рыка; словно не
багровел до синевы начальственный затылок, не сыпались громогласные
обещания выявить, а затем истолочь в ступе всех, кто "вместо утвержденной
тематики тратит время на аллилуйщину буржуазным псевдосветилам", - ничего
не было. А были мир, покой и сердечное согласие между отцом-руководителем
и зарвавшимся, но осознавшим сотрудником.
- Ага-а, - значительно произнес Виктор Васильевич и положил на стол
мою папку, которой только что размахивал в воздухе.
"Сейчас он скажет: "так-так-так", поправит очки, дернет себя за ухо и
побарабанит пальцами по столу", - подумал я.
Виктор Васильевич плавным академическим жестом поправил
монументальные роговые очки, слегка дернул себя за мочку уха, плотно
уселся в кресло и придвинул заявление поближе.
Сел и я.
- Так-так-так... - оттаивающим голосом проговорил наш начальник и
пробарабанил по крыше стола солдатский марш. - Заявленьице припасли? Очень
актуально и своевременно. Весьма одобряю. Надеюсь, на новом месте...
"Ты не радуйся, змея, скоро выпишут меня", - вдруг промелькнуло у
меня в голове полузабытое школьное присловье.
Тут Виктор Васильевич осекся и опять начал багроветь.
- Позвольте, - заговорил он, машинально выравнивая внушительную стопу
скоросшивателей и папок. Четыре таких стопы украшали каждый из углов его
грандиозного письменного стола - наподобие колонн некоего неведомого
архитектуре канцелярского ордера.
- Па-а-азвольте! Что вы тут нацарапали? Какой отпуск? Я тебя,
прохвоста, спрашиваю!
Далеко за стеной ойкнули и затаились. Голуби оборвали весеннее
гулькание на полуслове, тяжело снялись с места и перелетели под окна
другой, более спокойной лаборатории. Каблучки испуганно зацокали от дверей
врассыпную.
С трудом сохраняя спокойствие, я встал.
Мне во что бы то ни стало хотелось сохранить за собой последнее
слово. И это удалось.
- Согласно КЗоТУ, уважаемый Виктор Васильевич, мне положен очередной
отпуск сроком двадцать четыре рабочих дня. Подчеркиваю: положен. Если,
конечно, вам не вздумается внести в Кодекс ваши "актуальные и
своевременные" изменения, как это вы попытались проделать только что со
вторым законом Ньютона...
У меня неожиданно перехватило горло, но отступать было уже некуда.
- Через месяц, - вдохновенно продолжал я переливчатым голосом, -
надеюсь вернуться и окончательно разъяснить вам, что Ньютон и Нью-Йорк -
понятия, быть может, близкие, но отнюдь не идентичные. Попытають также
(хотя и не уверен в успехе) доказать, что F-ma - не реакционный
империалистический закон, выведенный мракобесами для угнетения трудящихся
и теряющий действие в нашем светлом обществе, а... Да ладно, о чем тут
толковать!
С этими словами я схватил свою папку с рукописью статьи к 400-летию
со дня рождения Исаака Ньютона и выскочил из кабинета. Дверью, к
сожалению, хлопнуть не смог; после двух-трех подобных случаев Виктор
Васильевич распорядился наглухо обить ее войлоком со всех сторон.
Наскоро попрощавшись с ребятами, я вышел на улицу.
Суета отодвинулась разом. Предстояло целых двадцать четыре дня
отпуска, двадцать четыре дня отдыха и тишины.
Хранитель лавки древностей
Стояла весна: время луж, насморков и любви.
Вот только погода подкачала. Такую погоду терпеть не могут
отпускники. Понять их нетрудно. Вроде и тепло, даже иногда жарковато, и
листья на тополях новенькие, аппетитные - хоть сейчас в салат кроши, - а
все не то.
Главного, главного нету - солнца! Оно расползлось за облаками,
бледное и неровное, как желток второпях приготовленной глазуньи. Загорать
нельзя, а для грибов не сезон. Поэтому отпускники решительно не знают,
куда себя девать. Именно в такую пору администрация домов отдыха гораздо
чаще, чем обычно, рассылает по отделам кадров обстоятельные "телеги" о
нарушениях режима, амурных похождениях и других антиобщественных поступках
помирающих со скуки отдыхающих.
Зато в городе чудесно в это время. По ночам идут тихие дожди, лечат
бессонницу нервным горожанам. К утру на асфальте собираются мелкие теплые
лужицы. Не положить в такую лужу спичку и не понаблюдать, как она медленно
поворачивается вокруг себя, чуть продавив поверхность, - для городского
ребенка означает прожить день даром. Мамы даже и не пытаются оттащить
своих замурзанных чад от таких лужищ...
Это время наступает в моем городе в конце мая.
Я бродил по улицам, глазел по сторонам, отходил душой и не заметил,
как наступил вечер. Уже начинало темнеть, когда ноги занесли меня в
Петровский переулок.
Среди моих друзей это место было знаменито по двум обстоятельствам.
Во-первых, именно здесь, на углу, находилась известная кофейная "Сверчок",
которой командовал азербайджанец Измаил, милейший пожилой человек с
внешностью закоренелого мафиози. "Сверчок" славился отменным кофе и
фирменными эклерами величиной с мизинец. Во-вторых (а может, и во-первых,
кому как нравится), рядом, через дорогу, в старинном и некогда влиятельном
монастыре, заложенным еще теткой Дмитрия Донского, располагался
литературный музей им. Положительного героя, где никто никогда не бывал.
Так уж повелось, что проходя мимо низенькой медной двери с надписью
"Литмузей. Вход свободный", кто-нибудь из наших непременно замечал:
- А, кстати, не худо бы заглянуть сюда на днях. Говорят, там личные
вещи классиков, портреты и все такое...
- Непременно! - горячо подхватывали остальные. - Сейчас выпьем в
"Сверчке" по чашечке - и сюда. В конце концов это просто стыдно!
После этого вся компания просиживала в "Сверчке" до полуночи, слушая
обстоятельные рассказы Измаила о том, отчего нынешний кофе в подметки не
годится тому, что бывал раньше.
Я не знаю, почему так происходит. Быть может, людей сбивает с толку
табличка "Вход свободный". Народ у нас искусство любит, это доказано
прессой. Во всяком случае на импортные выставки типа "Звучащая живопись
Южной Венеры" попасть невозможно, хотя билеты кусаются весьма ощутимо.
Вообще, я давно заметил: чем дороже входные билеты, тем больше народу во
что бы то ни стало желает прорваться внутрь. Тут есть какая-то странная
закономерность.
Как бы то ни было, я решил отметить первый день отпуска чем-нибудь
необычным, пусть даже экстравагантным (тем более, что отпускных денег я
еще не получал). Поколебавшись напоследок, не заглянуть ли предварительно
в "Сверчок", я пересек улицу и направился к дверям музея. Сегодня так и
так был день решительных поступков.
К удивлению, привычного объявления на дверях не оказалось. Более
того, массивная кованая дверь, видевшая на своем веку всех шестерых Иванов
и трех Петров (в том числе Грозного и Великого) была свежеокрашена в
гигиенический тускло-коричневый цвет.
Чудес на свете много! Два-три мазка малярной кистью и нету больше
редкостного изделия древних кузнецов. А являет себя миру невзрачная
скучная дверка, ведущая, с первого взгляда, в подсобку какой-нибудь там
тарной базы и скрывающая за собой каморку с метлами, лопатами и парой
мятых ржавых тазов. Всего-то и нужно для чудесного преображения каких-то
полведра простой казенной краски.
Мы любим вмешиваться решительно во все на свете, если, конечно, это
нам ничем не грозит. Подивившись мании перекрашивать старинные монастыри и
колокольни в тоскливые индустриальные цвета, я ухватился за ручку - и тут
же понял, что производственную эстетику наводили буквально вчера. Кажется,
на своих ладонях я унес всю краску, доставшуюся кованой ручке, и она вновь
засветилась благородными медными тонами.
Теперь и вовсе терять было нечего. Дверь приоткрылась, и я вступил
под своды музея им. Положительного героя, держа руки нарастопырку, как
хирург или же как участник торжественного собрания, приготовившийся к
бурным одобрительным аплодисментам.
Скажу сразу: ничего мало-мальски литературного я в вестибюле не
обнаружил. Бросилась в глаза бочка с цементом, наполовину опорожненная,
носилки со следами раствора, а поотдаль стоял заляпанный стул, на сиденье
коего (на газетке) лежали скелетик рыбки и надкусанный помидор.
- Эй! - крикнул я гулко. - Есть тут кто? Ремонт, что ли, у вас?
Никто не ответил мне. Пахло чем-то едким, строительным. Над дверью в
конце вестибюля под самым потолком сидел в драной пыльной паутине средних
размеров крестовик и злобно взирал сверху на ремонтные безобразия.
- Хозяева есть? - спросил я паука.
Паук немедленно перебрался в щель между кусками облупившейся
штукатурки и не удостоил меня ответом, выразив тем самым глубокое
презрение ко всем желающим на ночь глядя приобщиться к истории прозы,
поэзии и драматургии.
Разумеется, проще всего было поворотить оглобли в "Сверчок". Но
движимый любопытством (а также желанием где-нибудь помыть руки) я локтем
открыл следующую дверь и вошел в просторный зал, опять же с овальным
низеньким потолком, узенькими окошками и кирпичными нештукатуренными
стеками.
Ремонт, как видно, еще не коснулся этого помещения, бывшего много
веков назад то ли общей спальней, то ли трапезной, где после дневных
трудов собирались монахи (монаси) и в благочестивом молчании проворно
хлебали щи с монастырской капустой.
Посреди на каменном полу стоял небольшой вскрытый ящик с гвоздями, а
сверху - молоток. На этом обстановка трапезной полностью исчерпывалась.
Я было уже приготовился покинуть негостеприимные палаты, но, скосив
глаза вправо, заметил на стене портрет. Из толстых резных рам пронзительно
взирал на меня худощавый мужчина лет пятидесяти, чрезвычайно строгого и
насупленного вида. Глаза его были устремлены на мои заляпанные ладони и,
казалось, говорили: "И где ж это, братец, тебя так угораздило? Экий ты
пакостник!"
Я проворно спрятал руки за спину и наклонился поближе, пытаясь
разобрать подпись под портретом и год создания. В это время сзади
кашлянули. Я живо обернулся и увидел очень маленького кругленького
старичка, восседающего на табуретке слева от входной двери, в тени.
Старичок смотрел на меня всепонимающими глазами и молчал. Молчал и я.
В конце концов это показалось неудобным.
- Державин? - уважительно спросил я, кашлянув, и покивал на портрет.
Всепонимающий старичок удивился до чрезвычайности.
- Извините, как вы сказали?..
- Да вот, портрет, говорю... Державина, да?
Миниатюрный старичок с завидной энергией сорвался с табуретки,
подбежал к портрету и внимательно его осмотрел. Затем обернулся и
уставился на меня с укоризной. Для этого ему пришлось задрать голову до
невозможности.
- Простите, - сконфуженно пробормотал я. - Давно как-то не видал
портретов писателей. В школе-то я все больше по физике да по матема...
От возмущения на лысой голове старичка взвился дыбом последний
реденький локон.
- Это Краснопевцев, - произнес он внушительно. - Иван Дмитриевич
Краснопевцев собственной персоной! Что вы, батюшка!
- А, - сказал я, мучительно напрягая память. - Как же. Это же
Краснопевцев! То-то я смотрю...
Старичок совершенно удовлетворился моим раскаянием, но тут же
насторожился и спросил с беспокойством:
- А у вас паспорт с собой?
Мне стало не по себе.
Дело в том, что последние паспорта отменили лет двадцать тому назад.
Каждый взрослый человек носит с собой небольшую пластиковую карточку с
закодированной информацией, да и то скорее всего эта штука доживает
последние дни.
- А в чем, э-э-э, собственно...
Тут старичок заметил мои выпачканные в краске руки, охнул и потащил
за собой.
- Сюда, сюда... - приговаривал он, проводя меня сперва через анфиладу
низких совершенно пустых комнат, затем по винтовой металлической лестнице
с прихотливыми ступеньками, затем опять через комнаты. - Сейчас, сейчас...
У меня есть все, что вам необходимо...
Через несколько минут, с трудом оттерев руки растворителем и два раза
тщательно вымыв земляничным мылом, чтобы отбить неистребимый ремонтный
запах, я сидел напротив моего спасителя в тихом закутке где-то под самой
крышей и пил чай. Чай был из самовара.
Старичок как-то сразу увлекся и поведал мне юмористическую историю о
том, как в шестилетнем возрасте он на спор залез с головой в бочку с
зеленой краской, и что из этого получилось. По его словам, через час в
радиусе не менее двухсот метров не осталось ни одной неиспачканной вещи,
человека или капитального строения. Сам шестилетний старичок оставался
частично зеленым еще два месяца и его даже возили в Москву советоваться со
специалистами.
Был он домашний, уютный и такой говорливый, что я отмякал душой с
каждой минутой.
Воспользовавшись паузой, пока хозяин сосредоточенно накладывал мне на
блюдечко вишневое варенье, я поинтересовался:
- А где же, уважаемый Петр Евсеевич, все ваши экспонаты?
- Какие-такие экспонаты? - отозвался Петр Евсеевич. - Нету у меня,
милый, никаких экспонатов.
- Ну как же! Вот мне говорили... Портреты писателей, рукописи, личные
вещи... Вы ведь директор музея, не так ли?
Никогда в жизни я не видел, чтобы люди из розовых с такой быстротой
становились желтыми от возмущения и досады. Петр Евсеевич выпал из кресла,
выбежал на середину комнаты и в дальнейшем повел себя в лучших традициях
старинных провинциальных трагиков. А именно: надулся, втянул голову в
плечи и, потрясая в воздухе кулачками, сдавленным фальцетом грозно
прокричал такой монолог:
- Никогда, о никогда Петр Симареев не опускался до жалких
административных низин! Я - Хранитель! Слышите вы, жалкие пигмеи?
Хранитель Бюро проката, основанного великим Краснопевцевым семь
десятилетий назад!
В сочетании с мизерным росточком такие театральные эффекты должны
были крепко действовать на свеженького человека. Я отхлебнул из чашечки
душистого чаю и изобразил на лице величайшее внимание и почтительность.
- Именно ему, великому Краснопевцеву, - продолжал декламировать
старичок, раскачиваясь коротеньким корпусом, - принадлежит эпохальное
открытие: человечество и каждый его представитель имеют право и обязаны
брать на прокат все! О, это была величайшая мысль!..
- Да вы, батюшка, варенье-то, варенье кладите, оно без косточек, -
добавил он вдруг обыкновенным голосом и тут же со свистом потянул в себя
воздух, готовясь продолжить монолог.
Воспользовавшись секундной паузой, я быстро спросил:
- Петр Евсеич, а музей куда делся?
Хранитель по инерции еще немного помахал кулачками, затем
окончательно вышел из образа, выпустил набранный воздух и присел за стол.
- А что музей? - сказал он буднично. - С музеем нормально. Перевели
его в другое здание.
- Это куда же?
- А вот тут, напротив.
- Напротив? Так ведь там "Сверчок"!
- Вот в "Сверчок" и перевели. В конце прошлого века там постоянно
бывал Панкреатидов. Слыхали о таком?
О Василии Панкреатидове я, конечно, слыхал. Великий мастер пера.
Дважды лауреат. Читать, правда, не доводилось. Но я всегда доверял нашей
критике.
- Теперь на входе там Достоевский висит, - продолжал хранитель,
прихлебывая чай, - а на выходе - Панкреатидов. Ну, а тут мы
устраиваемся... Еще варенья?
Сколько живу на свете, ни разу не бывал в бюро проката. Занятное,
должно быть, зрелище. Поэтому я опять кашлянул и сказал:
- Любопытно было бы взглянуть на ваше хозяйство, уважаемый хранитель.
- А давайте я вам покажу! - загорелся старичок.
- А давайте, - согласился я. - Жалким пигмеям все интересно. Тем
более они в отпуску.
Мы допили чай и отправились в путешествие по монастырю.
"Драндул„т-14"
Все-таки странно, как много порой зависит от освещения! Когда я,
предводительствуемый жизнерадостным старичком-хранителем, спустился под
темные от времени своды монастырского подвала, в немощном свете фонарей
самые простецкие предметы представали иными - незнакомыми, грозными и
слегка таинственными.
Из полумрака проступали то громоздкие силуэты детских колясок (ни за
какие коврижки не положил бы ребенка в это шаткое клеенчато-трубчатое
сооружение на колесиках), то неожиданно высовывался сбоку хобот древнего
пылесоса. В целом все это напоминало некую помесь между лавкой древностей
и ателье по ремонту отжившей бытовой техники. Хранитель бодро шествовал
впереди, лавируя среди ящиков, коробок и стеллажей с ловкостью ящерицы.
Где-то во мраке равномерно и отчетливо капала вода. По стенам, густо
поросшим плесенью, метались рваные тени. Короче, для полной картины не
хватало только факелов, бряцанья цепей, замогильных вздохов да парочки
привидений в поношенных саванах, которые бродили бы по подземелью
взад-вперед со свечными огарками в исхудалых руках.
- Вот закончим ремонт, все разберем, расставим по порядочку... -
бормотал сквозь зубы хранитель, прокладывая дорогу среди пыльных богатств.
Я крепко приложился коленом о какой-то железный короб и зашипел от
боли.
- Ч-черт, что за дребедень тут понаставлена!
- Это стиральные машины, - пояснил хранитель откуда-то из темноты. -
Большая редкость по нынешним временам. А это вот телевизоры пошли.
Я оглядел ряды чрезвычайно грязных маленьких экранов, едва
просвечивавших сквозь толстый налет пыли. На одном из них пальцем была
нарисована рожица и выведено крупно: "Толя - шельмец".
- Как вы сказали, Петр Евсеевич? Теле... что?
- ...визор. Ну, наши предки любили смотреть по нему всякие картинки.
Или новости слушали. Сидит этак вечером человек в кресле и "смотрит в
ящик", как тогда говорили. Народный обычай такой. Скорее, даже обряд.
- А почему экран такой маленький? И вообще, отчего бы им не выпускать
изображение на волю. Проще ведь!
Хранитель на минутку задумался. Но не в его привычках бы затрудняться
с ответом.
- Времена тогда суровые были, молодой человек, - сказал он
наставительно. - Любили, знаете ли, все в рамках держать. За пределы
экрана - ни-ни. Мало ли что!
- М-да, диковатый был народ...
- Что и говорить. Вот в эту дверцу попрошу...
По крутым каменным ступеням мы спустились в другое, более просторное
помещение, потолок которого терялся высоко во мгле. Я с радостью начал
узнавать более привычные вещи.
- Эге, да у вас тут и машина времени есть!
- У нас, милостисдарь, все есть. Это основополагающий принцип
Краснопевцева. Все и для всех.
- А я думал, они нарасхват...
- Новые нарасхват, - пробурчал хранитель. - У нас одна всего, да и
то... - Он горестно махнул рукой.
- А что такое?
- Да, извольте видеть, реле времени у нее барахлит. Был даже один
трагический случай...
И он поведал мне, как один видный историк захотел лично побеседовать
со Львом Толстым.
Преподавал этот профессор в Ленинградском университете свою историю,
писал ученые труды и достиг немалых степеней известности. Все бы хорошо,
но на склоне лет стали одолевать его мысли о бренности существования,
тщете мирской суеты и прочих грустных вещах. И решился он, дабы разрешить
сомнения, слетать в начало XX века, потолковать с великим старцем по
душам.
Сказано - сделано. Скопил профессор деньжонок (а у него оклад был
хороший и очень приличная квартира на Невском), явился в Бюро проката и
нанял машину времени до 1902 года и обратно с оплатой по хронометражу.
Инструктировал его лично Петр Евсеевич, в те времена совсем еще
нестарый человек, с едва начинавшей редеть шевелюрой, но уже тогда столь
же энергичный и жизнерадостный, как и поныне. Собственно, особо
инструктировать было незачем. Все делала электроника: и доставить куда
надо, и подождать, и увезти обратно - все автоматически. Переходная
капсула гарантировала полную безопасность ученого пассажира.
Ну, посадили профессора в капсулу, крышку закрутили, отправили. Полет
проходит нормально, самочувствие хорошее, только смотрит профессор на реле
- батюшки! - а оно уже пятое тысячелетие до нашей эры отсчитывает.
Сломалось, да и поди ж ты!
Дальше - больше. За окном динозавры заползали, птеродактили в
иллюминатор клювами стучат. Профессор хоть и историк был, а сразу понял:
мезозой на дворе.
Он по капсуле мечется, рычаги дергает, кнопки жмет, а реле знай себе
тысячелетия отщелкивать. А надо заметить, такса тогда была куда как
высокая. Да и за нарушение маршрута никто по головке не погладил бы. Видит
профессор - дело швах. Не расплатиться ему вовек. Придется библиотеку
продавать, и то неизвестно, хватит ли.
Трахнул он кулаком по крышке реле так, что внутри зазвенело,
пригляделся - подействовало! Потащила машина его назад, в будущее. Только
как-то с натугой, вяло этак, словно завод у нее кончается. Кой-как
дотянула до тринадцатого столетия и выдохлась.
А в это время как раз татаро-монгольское нашествие шло. Облепили
капсулу монголы в лохматых шапках, галдят, визжат, друг дружку отпихивают.
Посмотрел профессор сначала на них, потом на сумму, какую на реле времени
нащелкало, и упал в глубокий обморок.
Татаро-монголы народ любознательный. Попытались они иллюминатор
копьем высадить - не выходит. Скатили капсулу с высокого холма да об
камень - никакого эффекта, только профессор весь в синяках. Приволокли
китайскую стенобитную машину и ну долбить. Очень уж им загорелось
профессора из капсулы выковырять и в жертву богам принести.
Капсула бронированная, ничто ее не берет. Неделю монголы долбят,
другую, чуть-чуть все нашествие не сорвали с этим развлечением. Стали
лагерем, у Батыева шатра капсулу к дереву привязали и долбят.
Два месяца день и ночь бухали, профессор за это время оглох почти
полностью. И что же! - продолбились-таки, упрямцы. Вытащили профессора на
свет божий и поволокли в шатер Батыю показывать...
Ну, а в это время явилась в Бюро проката ревизия. Провели
инвентаризацию, хватились - вот так номер! - машины времени нету. Подняли
документацию - профессор на ней отбыл. Пени набежали жуткие! Надо
взыскивать, а с кого, спрашивается? Сели наши ребята на другую машину и
пустились вдогонку. Прибыли ко Льву Толстому, он о таком профессоре и
слыхом не слыхал. Ребята в мезозой - пусто. Пригнали на подмогу еще пяток
машин и стали прочесывать все подряд.
Насилу обнаружили. Прибежали наши ребята к профессору, а тот в юрте
сидит, важный, толстый, в халате и вареную баранину ест. Стали звать домой
- ни в какую. Не желаю, кричит! У меня, кричит, и денег таких нет, чтобы
за 400 миллионов лет платить, туда и обратно! И вообще, отстаньте от меня,
мне и здесь недурно: отдельная юрта, стадо верблюдов, гарем, все в ноги
кланяются и так далее, и тому подобное.
Хотели силком утащить, он монголов свистнул. Ну, наши ребята по
машинам и домой. А профессор в тринадцатом веке так и остался. Даже
бараниной, гад, не угостил.
- И ведь что характерно, - закончил свою историю Петр Евсеевич. - Он
у них там тоже историком устроился. Придворным. Хронику походов ведет,
мудрую внешнюю политику Батыя одобряет и поддерживает. По специальности,
то есть.
- А как же насчет бренности существования, Петр Евсеич?
- Что касаемо бренности и прочих проблем бытия, он так заявил: я,
дескать, только здесь себя настоящим человеком почувствовал. А рожа-то,
рожа! Наглая-пренаглая, аж лоснится! В руке баранья кость... Вот какие,
батенька, клиенты в нашем Бюро бывают. А ведь общественник был, примерный
семьянин, два раза на Доске почета висел... Слава богу, хоть казенную
машину времени вернул. Да и то стребовал пять блоков "Стюардессы" (у них
там в тринадцатом веке с табачком еще туго). О-хо-хох, грехи наши
тяжкие...
С этими словами хранитель поднялся с дубовой монастырской скамьи,
куда мы присели на время рассказа, и скрылся в темноте. Я последовал за
ним.
И вновь мы двигались мимо стеллажей, ящиков, бочек, коробок. Многое
лежало
...Закладка в соц.сетях
