Рассказы

Грег Бир. Рассказы
Музыка, звучащая в крови Чума Шредингера Сестры Касательные
Грег Бир. Музыка, звучащая в крови
----------------------------------------------------------------------- Greg Bear. Blood Music (1983). Пер. - А.Корженевский. Авт.сб. "Схватка". М., "АСТ", 1998. OCR & spellcheck by HarryFan, 28 September 2001 -----------------------------------------------------------------------
В природе существует принцип, который, мне думается, никто до сих пор не подметил... Каждый час рождаются и умирают миллиарды триллионов маленьких живых существ - бактерий, микробов, "микроскопических животных", и жизнь каждого из них не имеет особого значения, разве что в совокупности с множеством других таких же существ, когда их крошечные деяния суммируются и становятся заметны. Они мало что чувствуют. Практически не страдают. И даже смерть сотни миллиардов не может сравниться по своей значимости со смертью одного-единственного человека. В ряду огромного количества живых существ на Земле от мельчайших микробов до таких крупных созданий, как люди, существует определенное равновесие - примерно так же, как масса собранных вместе ветвей высокого дерева равна массе сучьев, расположенных внизу, а масса дерева равна массе ствола. Таков по крайней мере принцип. И я думаю, что первым его нарушил Верджил Улэм. Мы не виделись с ним около двух лет. И его образ, сохранившийся у меня в памяти, лишь весьма отдаленно напоминал загорелого, хорошо одетого джентльмена, что стоял передо мной. За день до этого мы договорились по телефону, что встретимся во время ленча, и теперь разглядывали друг друга, остановившись прямо в дверях кафетерия для сотрудников медицинского центра "Маунт фридом". - Верджил? - неуверенно спросил я. - Боже, неужели это ты?! - Рад тебя видеть, Эдвард, - произнес он и крепко пожал мою руку. За время, прошедшее с нашей последней встречи, он сбросил десять или двенадцать килограммов, а то, что осталось, казалось теперь жестче и сложено было гораздо пропорциональнее. С университетских лет Верджил запомнился мне совсем другим: толстый, рыхлый, лохматый умник с кривыми зубами. Нередко он развлекался тем, что подводил электричество к дверным ручкам или угощал нас пуншем, от которого все потом мочились синим. За годы обучения Верджил почти не встречался с девушками - разве что с Эйлин Термаджент, которая весьма напоминала его внешне. - Ты выглядишь великолепно, - сказал я. - Провел лето в Кабо-Сан-Лукас? Мы встали в очередь и выбрали себе закуски. - Загар, - ответил он, ставя на поднос картонный пакет шоколадного молока, - это результат трех месяцев под ультрафиолетовой лампой. А зубы я выправил вскоре после того, как мы виделись в последний раз. Я тебе все объясню, но только давай найдем место, где к нам не будут прислушиваться. Я повел его в угол для курильщиков: на шесть столиков таких оказалось только трое. - Слушай, я серьезно говорю, - сказал я, пока мы переставляли тарелки с подносов на стол. - Ты здорово изменился. И действительно выглядишь очень хорошо. - На самом деле я так изменился, как тебе и не снилось. - Эту фразу он произнес зловещим тоном, словно актер из фильма ужасов, и карикатурно поднял брови. - Как Гэйл? - Гэйл в порядке, - сказал я ему, - учит ребятишек в детском саду. Мы поженились год назад. Верджил перевел взгляд на тарелки - кусок ананаса, домашний сыр, пирог с банановым кремом - и спросил надтреснувшим голосом: - Ты ничего больше не замечаешь? - М-м-м, - произнес я, пристально вглядываясь в него. - Смотри внимательно. - Я не уверен... Хотя да, ты перестал носить очки. Контактные линзы? - Нет. Они мне больше просто не нужны. - И ты стал довольно ярко одеваться. Кто это проявляет о тебе столько заботы? Надеюсь, у нее не только хороший вкус, но и внешность. - Кандис тут ни при чем, - ответил он. - Просто я устроился на хорошую работу и могу теперь позволить себе пошвырять деньгами. Очевидно, мой вкус в выборе одежды лучше, чем в выборе еды. - На лице его появилась знакомая виноватая улыбка, потом она вдруг сменилась странной ухмылкой. - В любом случае она меня бросила. С работы меня тоже уволили, так что теперь я живу на сбережения. - Стоп, стоп! - запротестовал я. - Не все сразу. Давай рассказывай по порядку. Ты устроился на работу. Куда? - В "Генетрон корпорейшн", - сказал он. - Шестнадцать месяцев назад. - Никогда не слышал. - Еще услышишь. В следующем месяце они выбрасывают акции на рынок. Им удалось здорово продвинуться вперед с мебами. С медицинскими... - Я знаю, что такое меб, - перебил его я. - Медицинский биочип. - Они наконец получили работающие мебы. - Что? - Теперь настала моя очередь удивленно поднимать брови. - Микроскопические логические схемы. Их вводят в кровь, они закрепляются, где приказано, и начинают действовать. С одобрения доктора Майкла Бернарда. Это уже значило немало - Бернард обладал безупречной, научной репутацией. Помимо того, что его имя связывали с крупнейшими открытиями в генной инженерии, он до своего ухода на отдых по крайней мере раз в году вызывал сенсации работами в области практической нейрохирургии. Фотографии на обложках "Тайм", "Мега" и "Роллинг стоун" уже говорят сами за себя. - Вообще-то это держится в строгом секрете - акции, прорыв в исследованиях, Бернард и все такое. - Он оглянулся по сторонам и, понизив голос, добавил: - Но ты можешь поступать, как тебе вздумается. У меня с этими паразитами больше никаких дел. Я присвистнул: - Этак можно здорово разбогатеть, а? - Если тебе этого хочется. Но все-таки посиди немного со мной, прежде чем бросаться сломя голову к своему биржевому маклеру. - Конечно. К сыру и пирогу он даже не притронулся, однако съел ананас и выпил шоколадное молоко. - Ну рассказывай. - В медицинском колледже я готовился к исследовательской работе. Биохимия. Кроме того, меня всегда тянуло к компьютерам, так что последние два года учебы я содержал себя тем... - Что писал матобеспечение для "Вестингхауза". - Приятно, когда друзья помнят... Короче, именно так я и связался с "Генетроном" - они тогда только начинали, хотя уже располагали сильной финансовой поддержкой и лабораториями на все случаи жизни. Меня приняли на работу, и я быстро продвинулся. Спустя четыре месяца я уже вел собственную тему, и мне кое-что удалось сделать. - Он беззаботно махнул рукой. - А затем я увлекся побочными исследованиями, которые они сочли преждевременными. Но я упирался, и в конце концов у меня отобрали лабораторию. Передали ее какому-то слизняку. Часть результатов мне удалось спасти и скрыть еще до того, как меня вышибли, но, видимо, я был не очень осторожен... или рассудителен. Так что теперь работа продолжается вне лаборатории. Я всегда считал Верджила человеком амбициозным, слегка тронутым и не особенно тонким. Его отношения с начальством и вообще с властями никогда не складывались гладко. Наука для Верджила всегда словно недоступная женщина, которая вдруг раскрывает перед человеком свои объятия, когда он еще не готов к зрелому проявлению чувств, заставляя его бояться, что он упустит свой шанс, потеряет представившуюся возможность, наделает глупостей. Видимо, так и случилось. - Вне лаборатории? Что ты имеешь в виду? - Эдвард, я хочу, чтобы ты меня обследовал. Мне нужно очень тщательное физиологическое обследование. Может быть, с применением методов диагностики рака. Тогда я смогу объяснить дальше. - Стандартное обследование за пять тысяч? - Все, что сможешь. Ультразвук, ядерный магнитный резонанс, термограммы и все остальное. - Я не уверен, что получу доступ ко всему этому оборудованию. Магнитный резонанс вообще используют в обследованиях всего месяц или два. Черт, более дорогой метод и выбрать-то... - Тогда только ультразвук. Этого хватит. - Верджил, я всего лишь акушер, а не прославленный ученый. Гинеколог, излюбленная мишень анекдотов. Вот если ты вдруг начнешь перерождаться в женщину, тогда я смогу тебе помочь. Он наклонился вперед, едва не ткнувшись локтем в пирог, но в последний момент отклонил руку и опустил локоть буквально в миллиметре от тарелки. Прежний Верджил вляпался бы в самую середину. - Ты проведи тщательное обследование, и тогда... - Он прищурил глаза и покачал головой. - Пока просто проверь меня. - Ладно, я запишу тебя на ультразвук. Кто будет платить? - "Голубой щит". - Он улыбнулся и достал медицинскую кредитную карточку. - Я проник в компьютерное досье "Генетрона" и кое-что там поменял. Так что любые счета за медицинское обслуживание в пределах ста тысяч долларов они оплатят без вопросов и даже ничего не заподозрят.

Верджил настаивал на полной секретности, и я предпринял соответствующие меры. Его бланки, во всяком случае, я заполнил сам. Так что до тех пор пока счета оплачиваются, практически всю работу можно было провести без постороннего вмешательства. За свои услуги я денег с него не брал. В конце концов он и меня поил тем самым пуншем, от которого моча окрашивалась в синий цвет. Можно сказать, старые, добрые друзья. Пришел Верджил поздно вечером. В это время я обычно уже не работаю, но на этот раз остался в институте, дожидаясь его на третьем этаже корпуса, который медсестры в шутку называют отделением Франкенштейна. Когда он появился, я восседал в пластиковом оранжевом кресле. Под светом флюоресцентных ламп лицо Верджила приобрело странный зеленоватый оттенок. Раздевшись, он лег на смотровой стол, и прежде всего я заметил, что у него распухли лодыжки. Однако мышцы в этих местах оказались нормальными, плотными на ощупь. Я проверил несколько раз, и, судя по всему, никаких аномалий там не было, просто выглядели они очень необычно. Озадаченно хмыкнув, я обработал переносным излучателем труднодоступные для большого аппарата места и запрограммировал полученные данные в видеоустройство. Потом развернул стол и задвинул его в эмалированный лаз ультразвуковой диагностической установки, в "пасть", как говорят наши медсестры. Увязав данные установки с данными переносного излучателя, я выкатил Верджила обратно, затем включил экран. После секундной задержки там постепенно проступило изображение его скелета. Спустя еще три секунды, которые я просидел с отвисшей челюстью, на экране возникло изображение торакальных органов, затем мускулатуры, системы кровеносных сосудов и, наконец, кожи. - Давно ты попал в аварию? - спросил я, пытаясь унять дрожь в голосе. - Ни в какую аварию я не попадал, - ответил он. - Все это сделано сознательно. - Тебя что, били, чтобы ты не выбалтывал секретов? - Ты не понимаешь, Эдвард. Взгляни на экран еще раз. У меня нет никаких повреждений. - А это? Здесь какая-то припухлость. - Я показал на лодыжки. - И ребра у тебя... Они все переплетены крест-накрест. Очевидно, они когда-то были сломаны и... - Посмотри на мой позвоночник, - сказал он. Я перевернул изображение на экране. Боже правый! Фантастика! Вместо позвоночника - решетка из треугольных отростков, переплетенных совершенно непонятным образом. Протянув руку, я попытался прощупать позвоночник пальцами. Он поднял руки и уставился в потолок. - Я не могу найти позвоночник, - сказал наконец я. - Спина совершенно гладкая. Повернув Верджила лицом к себе, а попробовал нащупать через кожу ребра. Оказалось, они покрыты чем-то плотным и упругим. Чем сильнее я нажимал пальцем, тем больше начиналось сопротивление. Но тут мне в глаза бросилась еще одна деталь. - Послушай, - сказал я. - У тебя совершенно нет сосков. В том месте, где им полагалось быть, остались только два пигментных пятнышка. - Вот видишь! - произнес Верджил, натягивая белый халат. - Меня перестраивают изнутри.
Кажется, я попросил его рассказать, что произошло. Однако на самом деле я не очень хорошо помню, что именно тогда сказал. Он начал объяснять в своей привычной манере - то и дело сбиваясь на посторонние темы и уходя в сторону. Слушать его - все равно, что продираться к сути дела через газетную статью, чрезмерно напичканную иллюстрациями и вставками в рамочках. Поэтому я упрощаю и сокращаю его рассказ. В "Генетроне" ему поручили изготовление первых биочипов, крошечных электронных схем, состоящих из белковых молекул. Некоторые из них подключались к кремниевым чипам размером не больше микрона, затем запускались в артериальную систему крыс. Они должны были укрепиться в отмеченных химическим способом местах и вступить во взаимодействие с тканями, чтобы сообщать о созданных в лабораторных условиях патологических нарушениях или даже оказывать на них влияние. - Это уже большое достижение! - сказал Верджил. - Наиболее сложный чип мы удалили, пожертвовав подопытным животным, затем считали его содержимое, подключив к видеоэкрану. Компьютер выдал нам гистограммы, затем химические характеристики отрезка кровеносного сосуда, а потом сложил все это вместе и выдал картинку. Мы получили изображение одиннадцати сантиметров крысиной артерии. Видел бы ты, как все эти серьезные ученые прыгали до потолка, хлопали друг друга по плечам и глотали "клоповник"! "Клоповник" - это этиловый спирт, смешанный с газировкой "Доктор Пеппер". В конце концов кремниевые элементы полностью уступили место нуклеопротеидам. Верджил не очень хотел вдаваться в подробности, но я понял, что они нашли способ превращения больших молекул - как ДНК или даже более сложные - в электрохимические компьютеры, использующие структуры типа рибосом в качестве кодирующих и считывающих устройств, а РНК - в качестве "ленты". Позже, внося программные изменения в ключевых местах путем замены нуклеотидных пар, Верджилу удалось скопировать репродуктивное деление и слияние. - В "Генетроне" хотели, чтобы я переключился на супергенную инженерию, поскольку этим занимались все подряд. Самые разные монстры, каких только можно вообразить, и так далее... Но у меня были другие идеи. Время безумных ученых, верно? - Он покрутил пальцем у виска, издав плавно переливающийся звук, потом рассмеялся, но тут же умолк. - Чтобы облегчить процесс дупликации и соединения, я вводил свои самые удачные нуклеотропотеиды в бактерии. Затем стал оставлять их там на длительное время, чтобы схемы могли взаимодействовать с клеточными механизмами. Все они были запрограммированы эвристически, то есть самообучались в гораздо большем объеме, чем в них закладывали изначально. Клетки скармливали химически закодированную информацию компьютерам, а те, в свою очередь, обрабатывали ее, принимали решения, и таким образом клетки "умнели". Ну, для начала, скажем, становились такими же умными, как планарии. Представь себе E.coli, которая не глупее планарии, а? - Представляю, - кивнул я. - Ну а потом я совсем увлекся. Оборудование было, технология уже существовала, и я знал молекулярный язык. Соединяя нуклеопротеиды, я мог получить действительно плотные и сложные биочипы, своего рода маленькие мозги. Пришлось исследовать и такую проблему: чего я смогу достичь - теоретически? Получалось, что, продолжая работать с бактериями, я бы сумел получить биочип, сравнимый по производительности обработки информации с мозгом воробья. Можешь себе представить мое удивление? Но потом мне открылся способ тысячекратного увеличения производительности, причем с помощью того же явления, которое мы прежде считали помехой, - электронного дрейфа между сложившимися электронными схемами. При таких размерах даже незначительные флюктуации грозили биочипу уничтожением, но я разработал программу, которая предсказывала и обращала туннельный эффект в преимущество. Тем самым, подчеркивая эвристический аспект этих компьютеров, я использовал дрейф для увеличения сложности. - Тут я уже перестаю понимать, - признался я. - Я воспользовался преимуществом, которое дает элемент случайности. Схемы могли самовосстанавливаться, сравнивая содержимое памяти и исправляя поврежденные элементы. Целиком. Я дал им только базовые инструкции. Живите и размножайтесь! Становитесь лучше! Боже, ты бы видел, что стало с некоторыми культурами через неделю! Потрясающие результаты! Они начали развиваться сами по себе, словно маленькие города. Пришлось их все уничтожить. Особенно меня поразила одна чашка Петри: думаю, если бы я продолжал кормить ее жильцов, она отрастила бы ноги и дала ходу из инкубатора. - Ты, надо понимать, шутишь? - спросил я, взглянув на него в упор. - Или нет? - Слушай, они действительно знали, что значит становиться лучше, совершеннее. Они видели направление развития, но, находясь в телах бактерий, были очень ограничены в ресурсах. - И насколько они оказались умны? - Я не уверен. Они держались скоплениями по сто - двести клеток, и каждое скопление вело себя как самостоятельная особь. Может быть, каждое из них достигло уровня макак-резуса. Они обменивались информацией через фимбрии - передавали участки памяти и сравнивали результаты своих действий. Хотя наверняка их сообщество отличалось от группы обезьян прежде всего потому, что мир их был намного проще. Но зато в своих чашках они стали настоящими хозяевами. Я туда запускал фагов - так им просто не на что было рассчитывать. Мои питомцы использовали любую возможность, чтобы вырасти и измениться. - Как это возможно? - Что? - Он, похоже, удивился, что я не все принимаю на веру. - Запихнуть так много в столь малый объем. Макака-резус - это все-таки нечто большее, чем просто калькулятор, Верджил. - Возможно, я не очень хорошо объяснил, - сказал он, заметно раздражаясь. - Я использовал нуклеопротеидные компьютеры. Они похожи на ДНК, но допускают интерактивный обмен. Ты знаешь, сколько нуклеотидных пар содержится в организме одной-единственной бактерии? Последнюю свою лекцию по биохимии я слушал уже довольно давно и поэтому только покачал головой. - Около двух миллионов. Добавь сюда пятнадцать тысяч модифицированных рибосом - каждая с молекулярным весом около трех миллионов - и представь себе возможное количество сочетаний и перестановок. РНК выглядит как длинная спираль из бумажной ленты, окруженная рибосомами, которые считывают инструкции и вырабатывают белковые цепи. - Слегка влажные глаза Верджила буквально светились. - Кроме того, я же не говорю, что каждая клетка была отдельной особью. Они действовали сообща. - Сколько бактерий ты уничтожил в чашках Петри? - Не знаю. Миллиарды. - Он усмехнулся. - Ты попал в самую точку, Эдвард. Как планета, населенная E.coli. - Но тебя не за это уволили? - Нет. Прежде всего они не знали, что происходит. Я продолжал соединять молекулы, увеличивая их размеры и сложность. Поняв, что бактерии слишком ограниченны, я взял свою собственную кровь, отделил лейкоциты и ввел в них новые биочипы. Потом долго наблюдал за ними, гоняя по лабиринтам и заставляя справляться с химическими проблемами. Они показали себя просто великолепно. Время на их уровне течет гораздо быстрее: очень маленькие расстояния для передачи информации, и окружение гораздо проще... Затем как-то раз я забыл спрятать свое компьютерное досье под секретный код. Кто-то из руководства его обнаружил и догадался, чем я занимаюсь. Скандал был страшный! Они решили, что из-за моих работ на нас вот-вот спустят всех собак бдительные стражи общественной безопасности. Принялись уничтожать мою работу и стирать программы. Приказали, чтобы я стерилизовал свои лейкоциты. Черт бы их побрал! - Верджил скинул лабораторный халат и начал одеваться. - У меня оставалось от силы дня два. Я отделил наиболее сложные клетки... - Насколько сложные? - Они, как и бактерии, держались группами штук по сто. И каждую группу по уровню интеллекта можно было сравнить, пожалуй, с десятилетним ребенком. - Он взглянул мне в глаза. - Все еще сомневаешься? Хочешь, я скажу тебе, сколько нуклеотидных пар содержится в клетках млекопитающих? Я специально запрограммировал свои компьютеры на использование вычислительных мощностей лейкоцитов. Так вот, черт побери, их десять в десятой степени! И у них нет огромного тела, о котором нужно заботиться, растрачивая большую часть полезного времени. - Ладно, - сказал я. - Ты меня убедил. Но что было дальше? - Дальше я смешал лейкоциты со своей кровью, набрал шприц и ввел все это себе обратно. - Он застегнул верхнюю пуговицу рубашки и неуверенно улыбнулся. - Я запрограммировал их на все, что только можно, общаясь с ними на самом высоком уровне, который допускают энзимы и тому подобное. После чего они зажили своей жизнью. - Ты запрограммировал их плодиться и размножаться? Становиться лучше? - повторил я его фразу. - Я думаю, они развили кое-какие характеристики, заложенные в биочипы еще на стадии кишечных бактерий. Лейкоциты уже могли общаться друг с другом, выделяя в окружающую среду химически закодированные участки памяти. И наверняка они нашли способы поглощать другие типы клеток либо преобразовывать их, не убивая. - Ты сошел с ума. - Но ты сам видел изображение на экране! Эдвард, меня с тех пор не берет ни одна болезнь. Раньше я простужался постоянно, зато теперь чувствую себя как нельзя лучше. - Но они у тебя внутри и постоянно что-то находят, что-то меняют... - И сейчас каждая группа не глупее тебя или меня. - Ты действительно ненормальный. Он пожал плечами. - Короче, меня вышибли. Решили, видимо, что я попытаюсь отомстить за то, как они расправились с моей работой. Поэтому меня выгнали из лаборатории, и до сего момента мне не представлялось настоящей возможности узнать, что происходит в моем организме. Три месяца уже прошло. - И ты... - Я едва поспевал за перегоняющими друг друга догадками. - Ты сбросил вес, потому что они улучшили у тебя жировой обмен. Кстати, кости стали прочнее, позвоночник полностью перестроен... - У меня никогда не болит спина, даже если я сплю в очень неудобной позе. - Сердце у тебя тоже выглядит не так. - Про сердце я не догадывался, - сказал он, внимательно разглядывая изображение на экране. - А насчет жира... Об этом я думал. Они вполне могли улучшить у меня обмен веществ. В последнее время я никогда не чувствую себя голодным. Привычки в еде у меня не слишком сильно изменились - по-прежнему хочется того, чего и всегда хотелось, - но почему-то я ем только полезные продукты. Видимо, они еще не поняли, что представляет собой мой мозг. Они освоили железистую систему, но пока не осознали глобальной картины, если ты понимаешь, что я имею в виду. Они еще не знают, что я - это я. А вот что такое репродуктивные органы, усвоили просто замечательно. Я взглянул на экран и отвел глаза. - Нет, внешне все выглядит нормально. - Он захихикал. - Но как, ты думаешь, я подцепил эту красотку Кандис? Она рассчитывала просто на одноразовое приключение с технарем. Я и тогда уже неплохо выглядел: без загара, но уже постройнел и одевался весьма прилично. Ей, видишь ли, никогда раньше не попадался технарь, ну и она решила попробовать ради смеха... Но мои маленькие гении не давали нам спать чуть не до утра, и с каждым разом они становились все умнее и умнее. Я был словно в лихорадке. Улыбка исчезла с его лица. - Но однажды ночью я почувствовал, как у меня по всей коже бегают мурашки. Я здорово тогда напугался и решил, что эксперимент выходит из-под контроля. Кроме того, меня беспокоило, что может произойти, когда они преодолеют гематоэнцефалитический барьер и узнают обо мне, о настоящих функциях клеток головного мозга. Поэтому я начал кампанию сдерживания. Насколько я понимал, они пытались проникнуть в кожу, потому что по поверхности прокладывать коммуникационные каналы гораздо легче, чем устанавливать цепи через органы, мускулы и сосуды или в обход им. По коже получалось проще. Пришлось купить кварцевую лампу... - Тут он перехватил мой удивленный взгляд. - В лаборатории мы разрушали белок в биочипах, подвергая их ультрафиолетовому облучению, а я чередовал лампу дневного света с кварцевой. В результате они не лезут на поверхность, а я получаю отличный загар. - Ты еще можешь получить рак кожи, - добавил я. - Думаю, они сами сделают все, что нужно, чтобы меня уберечь. Как полицейские патрули. - Ладно. Я тебя обследовал, ты рассказал мне историю, в которую трудно поверить... но чего ты теперь от меня хочешь? - Я не настолько беззаботен, как могло показаться, Эдвард. Меня по-прежнему не оставляет беспокойство, и я хотел бы найти какой-нибудь способ ограничить их прежде, чем они узнают о моем мозге. Ты сам подумай: их теперь триллионы, и каждый не глупее меня. Они в определенной степени сотрудничают, так что я, возможно, умнейшее существо на планете, но на самом деле у них еще все впереди. Я бы не хотел, чтобы они захватили надо мной власть. - Он рассмеялся, и у меня по спине пробежал неприятный холодок. - Или украли душу... Поэтому я прошу тебя подумать над каким-нибудь способом ограничить их. Может быть, этих маленьких чертенят можно поморить голодом? Подумай. - Он вручил мне листок бумаги со своим адресом и телефоном, затем подошел к клавиатуре, убрал изображение с экрана и стер данные обследования. - Пока никто, кроме тебя, ничего не должен знать. И пожалуйста... поторопись. Ушел Верджил только в три часа ночи. Перед этим я взял у него кровь на анализ, затем пожал его влажную, дрожащую ладонь, и он в шутку предупредил меня, чтобы я не принимал образцы внутрь. Прежде чем уйти домой самому, я заложил кровь на анализ, результаты которого были готовы уже на следующий день. Я получил их во время перерыва на ленч, затем все уничтожил. Проделал я это совершенно механически, словно робот. Лишь через пять дней и почти столько же бессонных ночей я принял увиденное. Кровь его оказалась вполне нормальной, за исключением того, что машина выявила заражение: высокий уровень лейкоцитов - белых кровяных клеток - и гистаминов. На пятый день я наконец поверил. Гэйл вернулась домой раньше меня, но в тот вечер была моя очередь готовить ужин. Она поставила на проигрыватель один из детсадовских дисков и продемонстрировала мне образцы видеокомпьютерной живописи, которые создавали ее дошкольники. Я молча смотрел. Ужин тоже прошел в тишине. Ночью мне приснилось сразу два сна - видимо, признак того, что я наконец принял факты. Во время первого, от которого я постоянно ворочался и скомкал всю простыню, мне привиделось разрушение планеты Криптон, родного мира Супермена, где погибали в огне миллиарды супергениев. Скорее всего этот кошмар навеяла стерилизация образцов крови, которые я взял у Верджила. Второй сон оказался хуже. Мне снилось, как огромный город Нью-Йорк насилует женщину. В конце концов она родила множество маленьких зародышей-городков, завернутых в полупрозрачную пленку и залитых кровью после трудных родов. На утро шестого дня я позвонил Верджилу. Он ответил после четвертого гудка. - У меня есть кое-какие результаты, - сказал я. - Ничего окончательного, но хотел бы с тобой поговорить. Не по телефону. - Хорошо, - ответил он, и в его голосе мне послышалась усталость. - Я пока сижу дома. Квартира Верджила находилась в шикарном высотном доме на берегу озера. Я поднялся к нему на лифте, разглядывая рекламную болтовню голограммы с изображением товаров, свободных квартир и хозяйки здания, обсуждавшей общественные мероприятия на текущей неделе. Верджил открыл дверь и жестом пригласил меня внутрь. Он был в клетчатом халате с длинными рукавами и домашних шлепанцах. В руке держал незажженную трубку. Он молча прошел в комнату и сел в кресло; пальцы его вертели трубку, Не переставая. - У тебя инфекция, - произнес я. - Да? - Это все, что я смог узнать из анализов. У меня нет доступа к электронным микроскопам. - Я не думаю, что это на самом деле инфекция, - сказал он. - В конце концов это мои же собственные клетки. Может быть, что-то еще... Какой-нибудь признак их присутствия, их перемен. Едва ли можно ожидать, что нам сразу все станет понятно. Я снял пальто. - Слушай, я начинаю за тебя беспокоиться... Остановило меня выражение его лица - странное, лихорадочное блаженство. Прищурив глаза, Верджил смотрел в потолок и морщил губы. - Ты что - накачался? Балдеешь? - спросил я. Он помотал головой из стороны в сторону, потом кивнул очень медленно. - Я слушаю, - сказал он. - Что? - Не знаю. Это не совсем звуки... Но что-то вроде музыки... Сердце, кровеносные сосуды, течение крови по артериям и венам. Деятельность... Музыка, звучащая в крови... - Он взглянул на меня грустными глазами. - Ты почему не на службе? - У меня сегодня свободный день. А Гэйл работает. - Можешь остаться? - Видимо, да, - сказал я, пожимая плечами, потом обвел квартиру подозрительным взглядом, выискивая горы окурков или бумажные пакетики от наркотиков. - Я не под балдой, Эдвард, - произнес он. - Может быть, я не прав, но мне кажется, происходит что-то очень большое и важное. Думаю, они начали понимать, кто я есть. Я сел напротив Верджила, пристально его разглядывая. Он, похоже, совсем меня не замечал. Какой-то внутренний процесс захватил его целиком. Когда я попросил чашку кофе, он лишь махнул рукой в сторону кухни. Вскипятив воду, я достал из шкафа банку растворимого кофе, потом вернулся с чашкой в руках на свое место. Верджил сидел с открытыми глазами, покачивая головой. - Ты всегда знал, кем тебе хочется стать, да? - спросил он. - Более-менее. - Гинеколог... Только верные шаги по жизни, ни одного - в сторону... А я всегда жил по-другому. У меня были цели, но я не знал направления. Это как карта без дорог, одни только географические точки. И мне на все было наплевать, на всех, кроме себя самого. Даже на науку. Для меня это просто средство... Я вообще удивляюсь, что добился таких значительных результатов... Даже своих родителей я ненавидел. Неожиданно он схватился за подлокотники кресла. - Тебе плохо? - встревожился я. - Они со мной разговаривают, - ответил он и закрыл глаза. Около часа он лежал без движения, как будто спал. Я проверил пульс - ровный, наполненный, потрогал его лоб - чуть холоднее, чем следовало бы, потом пошел и приготовил себе еще кофе. Когда Верджил открыл наконец глаза, я, не зная чем себя занять, перелистывал журнал. - Трудно представить себе, как течет для них время, - произнес он. - Всего три или четыре дня у них ушло на то, чтобы понять наш язык и ключевые аспекты нашей цивилизации. Теперь они продолжают знакомиться со мной. Прямо во сне. Прямо сейчас. - Как это? Верджил сказал, что несколько тысяч исследователей подключились к его нейтронам, но подробностей он и сам не знал. - Они, вероятно, действуют очень эффективно, - добавил он. - И пока еще не причинили мне никакого вреда. - Нужно доставить тебя в больницу. - А что они там смогут сделать? Ты, кстати, придумал какой-нибудь способ ограничить моих умников? Я хочу сказать, это все же мои клетки. - Я думал об этом. Мы можем заморить их голодом. Нужно только найти различие в метаболизме... - Я не уверен, что мне хочется избавиться от них совсем, - сказал Верджил. - Они не причиняют мне никакого вреда. - Откуда ты знаешь? Он покачал головой, потом поднял палец и замер. - Тихо! Они пытаются понять, что такое пространство. Им это нелегко. Расстояния они определяют по концентрации химических веществ. Размерность для них - это как сильный или слабый вирус. - Верджил... - Слушай! И думай, Эдвард. - Он заговорил возбужденным тоном: - Наблюдай! Во мне происходит что-то значительное. Они общаются друг с другом через жидкости организма, и химические сигналы проникают даже сквозь мембраны. Они там мастерят что-то новое, может быть, вирусы, чтобы переносить данные, хранящиеся в цепях нуклеиновых кислот. Кажется, они имеют в виду РНК... Похоже на правду. Я их так и программировал... Но еще и плазматические структуры... Возможно, именно это твои машины и выделили как признак инфекции - их переговоры у меня в крови, информационные пакеты... Химические характеристики других особей. Равных. Начальников. Подчиненных. - Верджил, я внимательно слушаю, но мне действительно кажется, что тебе следует лечь в больницу. - Это моя свадьба, Эдвард, - сказал он. - Я - их вселенная. Они поражены новыми открывшимися горизонтами... Верджил снова умолк. Я присел на корточки рядом с его креслом и закатал рукава халата. Вся рука у него была словно исчерчена крест-накрест белыми линиями. Я уже собрался вызывать машину "скорой помощи", когда он вдруг встал и потянулся. - Ты когда-нибудь задумывался, - спросил он, - сколько клеток мы убиваем каждый раз, когда делаем даже простое движение? - Я вызову машину, - сказал я. - Нет, - произнес он твердо. - Я же сказал, что я не болен. И я хочу иметь возможность распоряжаться самим собой. Знаешь, что они сделают со мной в больнице?.. Это как если бы пещерные люди принялись чинить компьютер тем же способом, каким они чинят свои каменные топоры. Фарс... - Тогда какого черта я здесь делаю? - спросил я, разозлившись. - Ведь я ничем не могу тебе помочь. Я такой же пещерный человек. - Ты друг, - произнес Верджил, взглянув мне в глаза, и у меня возникло ощущение, что в мою сторону смотрит не только он один. - Ты мне нужен для компании. - Он рассмеялся. - Хотя на самом деле я отнюдь не одинок. В течение двух последующих часов он расхаживал по квартире, прикасался к вещам, выглядывал в окна, потом медленно, неторопливо приготовил ленч. - А знаешь, они действительно могут ощущать свои собственные мысли, - сказал он около полудня. - Я имею в виду цитоплазму. Судя по всему, она имеет собственную волю, своего рода подсознательную жизнь - в отличие от разума, который клетки обрели совсем недавно. Они слышат нечто похожее на химический "шум" отделяющихся и возвращающихся на место молекул. В два часа я позвонил Гэйл и сказал, что буду поздно. Меня буквально трясло от напряжения, но я старался говорить спокойно: - Помнишь Верджила Улэма? Я сейчас у него. - Все в порядке? - спросила она. Да уж куда там... - Все отлично, - ответил я. Верджил заглянул в комнату как раз, когда я попрощался с Гэйл и положил трубку. - Это целая культура! - провозгласил он. - Они постоянно купаются в море информации. И, постоянно вносят туда что-то новое. Получается своего рода "гештальт". Строжайшая иерархия. За клетками, которые взаимодействуют с другими неправильно, они высылают особые фаги. Специально изготовленные вирусы, предназначенные для конкретных клеток или групп. Против них нет абсолютно никакой защиты. Вирус протыкает клетку, она лопается, взрывается и растворяется. Но это не тирания. Я думаю, что на самом деле у них гораздо больше свободы, чем при демократическом устройстве. В том смысле, что они так сильно отличаются друг от друга. Ты можешь себе это представить? Они отличаются друг от друга даже больше, чем мы. - Подожди, - сказал я, взяв его за плечи. - Верджил, ты слишком много и сразу на меня навалил. Мне это больше не под силу. Я ничего не понимаю и не очень верю. - Даже сейчас? - Ладно. Допустим, ты даешь мне э-э-э... верную интерпретацию. Честную. И все это правда. А ты не задумывался о последствиях? Что все это означает и к чему может привести? Он прошел на кухню, налил стакан воды, вернулся и встал рядом со мной. Детская увлеченность на его лице сменилась трезвой озабоченностью. - Я всегда плохо представлял себе будущее. - А тебе не страшно? - Было страшно. Но сейчас я не уверен. - Он нервно подергал пояс своего халата. - Знаешь, я не хотел бы, чтобы ты думал, будто я действовал в обход тебя, через голову или еще как, но вчера я встретился с Майклом Бернардом. Он меня обследовал в своей частной клинике, взял образцы на анализ. Сказал, чтобы я прекратил облучение кварц-лампой. Сегодня утром, прямо перед тобой, он мне позвонил и сообщил, что все подтверждается. Но просил никому ничего не говорить. - Верджил замолчал, и на лице его снова появилось мечтательное, самоуглубленное выражение. - Целые города из клеток... Эдвард, они проталкивают сквозь ткани похожие на фимбрии каналы, чтобы распространять информацию... - Прекрати! - не выдержал я. - Что там еще подтверждается? - Как сказал Бернард, у меня в организме обнаружились "крайне увеличенные макрофагоциты". И он подтвердил анатомические изменения. Так что мы с тобой на этот счет не заблуждаемся. - Что он собирается делать? - Не знаю. Думаю, он сможет убедить руководство "Генетрона" возобновить работы в моей лаборатории. - Ты этого хочешь? - Дело не только в лаборатории. Сейчас я тебе покажу. Перестав пользоваться лампой, я изменился еще сильнее. Он расстегнул халат и сбросил его на пол. Все тело у него было расчерчено белыми пересекающимися линиями. На спине вдоль позвоночника эти линии уже начали образовывать твердый гребень. - Боже правый! - вырвалось у меня. - Еще немного - и мне уже нельзя будет появляться нигде, кроме лаборатории. В таком виде невозможно бывать на людях. А в больнице, как я говорил, просто не поймут, что со мной делать. - Но ты... Ты же можешь переговорить с ними, сказать, чтобы они действовали не так быстро, - предложил я, понимая, что произношу весьма странные вещи. - Да, могу. Но они не обязательно меня послушаются. - Я думал, ты для них бог или нечто вроде этого. - Те, кто подключился к моим нейронам, на самом деле не очень важные фигуры. Просто исследователи или что-то в этом духе. Они знают о моем существовании, знают, кто я такой, но это не означает, что они убедили тех, кто стоит на верхних ступенях иерархической лестницы. - У них идут дебаты? - Похоже на то. Однако все не так плохо, как тебе кажется. Если вновь откроют мою лабораторию, у меня будет и дом, и рабочее место. - Он выглянул в окно, словно высматривал кого-то внизу. - У меня больше никого нет. Кроме них. И они ничего не боятся, Эдвард. Никогда в жизни я не чувствовал ни с кем такого родства. - Снова блаженная улыбка. - Я в ответе за них. Я им как мать. - Но ты же не знаешь, что они будут делать дальше. Он покачал головой. - В самом деле, Верджил. Ты говорил, что это цивилизация... - Тысяча цивилизаций! - Тем более. А цивилизации, как известно, нередко кончают плохо. Войны, загрязнение окружающей среды... Я словно хватался за соломинку, пытаясь унять растущую панику. Мне явно не хватало опыта, компетенции, чтобы охватить происшедшее во всей его потрясающей грандиозности. То же самое относилось и к Верджилу. Когда дело касается глобальных проблем, менее проницательного и способного на зрелые решения человека даже представить себе трудно. - Но рискую только я один. - Ты не можешь знать этого наверняка. Боже, Верджил, посмотри, что они с тобой делают! - Со мной! Только со мной! - выкрикнул он. - Ни с кем другим! Я покачал головой и поднял руки, признавая свое поражение. - Ладно. Ну откроет Бернард лабораторию, ты переселишься туда и превратишься в подопытную морскую свинку. А что дальше? - Они не приносят мне вреда. Я сейчас больше, чем старый добрый Верджил Улэм. Я - целая галактика, черт побери! Сверхпрародитель! - Ты, может быть, имеешь в виду сверхинкубатор? Он пожал плечами, не желая ввязываться в спор. Всего этого мне оказалось более чем достаточно. Выдумав какие-то нелепые оправдания, я распрощался с ним и ушел. Потом долго сидел в холле внизу, успокаивая нервы... Кто-то должен убедить его. Но кого Верджил послушает? Он виделся с Бернардом... И того, похоже, история Верджила не только убедила, но еще и очень заинтересовала. Люди типа Бернарда обычно не подталкивают верджилов улэмов этого мира к необдуманным действиям - за исключением тех случаев, когда чувствуют, что ситуацию можно обернуть себе на пользу. Всего лишь догадка, но я решил попробовать. Подошел к уличному телефону, воткнул в щель кредитную карточку и позвонил в "Генетрон". - Будьте добры, разыщите, пожалуйста, доктора Майкла Бернарда, - обратился я к секретарше. - Простите, кто его спрашивает? - Это его секретарь из "Телефонного сервиса". Поступил крайне важный звонок, а его бипер, видимо, не работает. После нескольких минут ожидания Бернард взял трубку: - Кто вы такой, черт побери? У меня нет никакого секретаря в "Телефонном сервисе". - Меня зовут Эдвард Миллиган. Я друг Верджила Улэма. Нам, похоже, нужно встретиться и кое-что обсудить. Договорились о встрече на следующее утро. По дороге домой я пытался придумать себе какое-нибудь оправдание, чтобы не выходить на работу еще один день, потому что я совершенно не мог думать о медицине и пациентах, которые заслуживали гораздо большего внимания. Я испытывал чувство вины, озабоченность, злость и страх.

В таком душевном состоянии меня и застала Гэйл. Я нацепил маску спокойствия, и мы вместе приготовили ужин. Потом, обнявшись, долго стояли у выходящего к заливу окна, глядя, как зажигаются в сумерках городские огни. Несколько скворцов из оставшихся на зиму еще прыгали по увядшей лужайке в последних отблесках дневного света, потом унеслись с налетевшим порывом ветра, от которого задрожали стекла. - Что-то случилось, Эдвард? - мягко спросила Гэйл. - Ты сам расскажешь или будешь и дальше делать вид, что все нормально? - Просто настроение неважное, - ответил я. - Нервы. Работа в больнице. - О Боже, я поняла, - сказала она, садясь в кресло. - Ты решил развестись со мной и жениться на той женщине по фамилии Бейкер. Миссис Бейкер, о которой я как-то рассказывал Гэйл, весила триста шестьдесят фунтов и догадалась, что она беременна, только на пятом месяце. - Нет, - сказал я вяло. - О, великое счастье! - провозгласила Гэйл, легко касаясь моего лба. - Но если вытягивать из тебя все клещами, можно сойти с ума. - Видишь ли, я пока не могу об этом говорить, так что... - Я погладил ее по руке. - Какие мы отвратительно серьезные, - сказала она, поднимаясь. - Я пойду приготовлю чай. Ты будешь? Она обиделась, да я и сам мучался оттого, что никому не мог ничего рассказать. Хотя почему бы и не открыться ей? Мой старый друг превращается в галактику... Вместо этого я убрал со стола. В ту ночь мне долго не удавалось заснуть. Я сидел в постели, положив подушку за спину, и глядел на Гэйл. Пытался разобраться, что из всего того, что знаю, реальность, а что домыслы. "Я врач, - говорил я себе. - Профессия, связанная с наукой, техникой. И мне положено обладать иммунитетом к подобным футуристическим потрясениям". Верджил Улэм превращается в галактику. Как бы я себя чувствовал, если бы в меня пересадили триллион крошечных китайцев? Я улыбнулся в темноте и в тот же момент едва не вскрикнул: существа, обитавшие у Верджила внутри, были совсем чужими для нас, настолько чужими, что я или Верджил даже не могли рассчитывать на быстрое понимание. Может быть, мы вообще никогда их не поймем. Однако это все домыслы, а я очень хорошо знал, что на самом деле относится к реальности. Спальня. Городские огни, просвечивающиеся сквозь тюлевые занавески. Спящая Гэйл. Это очень важно. Гэйл, спящая в постели. Снова мне приснился тот самый сон. На этот раз город вошел через окно и набросился на Гэйл. Огромный, шипастый, ползучий, весь в огнях, он рычал что-то на непонятном языке, состоящем из автомобильных гудков, шума большой толпы и грохота строек. Я пытался бороться с ним, но он все-таки добрался до Гэйл... и превратился в поток мерцающих звезд, рассыпавшихся по постели, по всему, что нас окружало. Я резко проснулся и до самого рассвета больше не сомкнул глаз. Встал, оделся вместе с Гэйл и поцеловал ее перед уходом, ощутив сладострастную реальность доверчивых человеческих губ. Затем отправился на встречу с Бернардом. В его распоряжение был отдан кабинет в одной из больших пригородных больниц. Я поднялся лифтом на шестой этаж и воочию убедился, что могут сделать известность и состояние. Прекрасно обставленная комната, изящные гравюры на шелке, украшающие стенные панели из дерева, мебель из хромированного металла и стекла, кремового цвета ковер, китайская бронза, полированные шкафы и столы. Бернард предложил мне чашку кофе. Я не стал отказываться. Он сел сбоку от письменного стола, я - напротив него с чашкой кофе во влажных ладонях. На нем был серый с иголочки костюм. Седые волосы и четкий профиль дополняли картину. В свои шестьдесят с лишним он здорово напоминал Леонардо Бернстайна. - По поводу нашего общего знакомого... - начал Бернард. - Мистера Улэма. Блестящий ученый и, я не побоюсь этого слова, отважный. - Он мой друг. И я обеспокоен тем, что с ним происходит. Бернард остановил меня, подняв палец: - Но этот отважный человек совершил безрассудный, идиотский поступок. Того, что с ним произошло, просто нельзя было допускать. Решиться на такой шаг его вынудили обстоятельства, но это, конечно, не оправдание. Однако что сделано, то сделано. Настолько я понимаю, он вам все рассказал. Я кивнул: - Он хочет вернуться в "Генетрон". - Разумеется. Там все оборудование. И видимо, там же будет его дом, пока мы не разберемся с этой проблемой. - Разберетесь... Как? И какой в этом прок? - Легкая головная боль мешала мне думать. - О, я могу представить себе множество областей применения маленьких сверхплотных компьютеров на биологической основе. Право, это не так сложно. В "Генетроне" уже сделано несколько важных открытий, но тут совершенно новое перспективное направление. - Что вы имеете в виду? - Я не вправе обсуждать перспективы, - Бернард улыбнулся, - но это будет нечто совершенно революционное. И нам просто необходимо поместить мистера Улэма в лабораторные условия. Мы должны провести такие эксперименты на животных. Разумеется, придется начинать все с начала. Дело в том, что э-э-э... колонии Верджила нельзя перенести в другой организм: они базируются на его лейкоцитах. Поэтому нам нужно будет создать новые колонии, которые не будут вызывать в других организмах иммунную реакцию. - Подобно инфекции? - спросил я. - Думаю, можно допустить и такое сравнение. Но Верджил не инфицирован. - Мои тесты показали, что это не так. - Видимо, аппаратура среагировала на те участки информационных потоков, что плавают в его кровеносной системе. Как вы думаете? - Я не знаю. - Послушайте, я бы хотел, чтобы вы заглянули в нашу лабораторию, когда Верджил туда переберется. Ваш опыт может оказаться для нас полезным. Нас. Значит, он с "Генетроном" заодно. В состоянии ли он сохранить объективность? - Каков ваш собственный интерес во всем этом деле? - Эдвард, я всегда держался на переднем крае своей науки. И не вижу причин, почему бы не поработать здесь. С моими знаниями функций головного мозга и нервной системы, после всех исследований по нейрофизиологии, что я провел... - Вы могли бы помочь "Генетрону" избежать правительственного расследования, - сказал я. - Весьма грубо. Слишком грубо и, кроме того, несправедливо. - Возможно. Но я согласен. Я бы очень хотел побывать в лаборатории, когда Верджил туда переедет. Разумеется, если при всей моей грубости приглашение еще остается в силе. Бернард посмотрел на меня острым взглядом. Он понимал: я не буду играть на его стороне, и на какое-то мгновение эти мысли совершенно отчетливо проступили у него на лице. - Конечно. Он поднялся и протянул мне руку. Ладонь у него была влажная. Хотя Бернард старался этого не показать, нервничал он не меньше моего.

Я вернулся домой и просидел там до полудня. Читал и пытался разобраться в своих мыслях. Прийти к какому-то выводу. В частности, решить, что все-таки составляет реальность и что я должен защищать. Перемены человек может принимать только в определенных дозах. Нововведения - это хорошо, но понемногу и постепенно. Нельзя навязывать их силой. Каждый имеет право оставаться прежним, пока не решит, что готов. Величайшее научное открытие после... И Бернард будет навязывать его силой. "Генетрон" тоже. Мысли об этом казались невыносимыми. "Неолуддит", - обозвал я сам себя. Действительно, грязное обвинение. Когда я нажал кнопку с номером квартиры Верджила на переговорной панели в холле высотного здания, он ответил почти сразу. - Да, - сказал он возбужденно. - Поднимайся. Я в ванной. Дверь не заперта. Я вошел в квартиру и двинулся по коридору к ванной. Верджил сидел в розовой воде, погрузившись до самого подбородка. Он рассеянно улыбнулся и всплеснул руками. - Выглядит так, словно я перерезал себе вены, да? Не волнуйся. Все в порядке. "Генетрон" берет меня обратно. Бернард только что позвонил. - Верджил указал на отводной аппарат с интеркомом, установленный в ванной. Я сел на крышку унитаза и сразу обратил внимание, что у шкафа с полотенцами на самом краю полки над раковиной стоит отражатель для загара с многочисленными лампочками для дневного света. Однако провод был выдернут из розетки. - Ты в самом деле этого хочешь? - спросил я, опустив плечи. - Пожалуй, да, - сказал Верджил. - Они смогут позаботиться обо мне лучше других. Так что я решил привести себя в порядок и сегодня вечером отправляюсь. Бернард заедет за мной на своем лимузине. Класс! Отныне у меня все будет по высшему классу. Вода розоватого оттенка выглядела странно: это совсем не походило на растворенное мыло. - Что это у тебя в воде - пенный шампунь? - спросил я, но спустя секунду догадался сам - и мне стало вдруг нехорошо: настолько очевидными и неизбежными были эти события. - Нет, - сказал Верджил. Это я уже знал. - Нет, - повторил он, - это выделения через кожу. Мне не все рассказывают, но я думаю, что теперь они начали высылать разведчиков, первопроходцев. Астронавтов. Он внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде я не заметил даже тени озабоченности, скорее, просто любопытство: как, мол, я на это отреагирую. Подтверждение моей догадки, прозвучавшее в его словах, заставило меня внутренне сжаться, словно я готовился к удару. Прежде я совсем не думал о такой возможности, видимо, потому, что был занят другими аспектами проблемы. - Это первый раз случилось? - спросил я. - Да, - ответил он и рассмеялся. - Я все думаю, не выпустить ли этих чертенят в канализационную систему. Пусть узнают, каков на самом деле наш мир. - Они же распространятся тогда по всему свету! - Это точно. - Как ты себя сейчас чувствуешь? - Сейчас очень даже неплохо... Их тут, должно быть, миллиарды. - Еще один всплеск рукой. - Как ты думаешь? Может, стоит их выпустить? Быстро, почти не раздумывая, я опустился на колени у ванны. Мои пальцы сами нащупали провод от лампы для загара и воткнули вилку в розетку. Верджил как был мальчишкой, когда подводил ток к дверным ручкам, варил пунш, окрашивающий мочу в синий цвет, и разыгрывал тысячи других дурацких шуток, так им и остался. Он не вырос, не созрел до понимания, что его гениальности вполне достаточно, чтобы действительно изменить мир, но при этом нужно обладать еще и огромным чувством ответственности. Верджил протянул руку к пробке, затыкающей слив. - Знаешь, Эдвард, я... Он так и не договорил. Я схватил лампу, бросил ее в ванну и тут же отпрыгнул назад, потому что вода буквально взорвалась облаком пара и искр. Верджил закричал, судорожно дернулся - затем все замерло. Лишь продолжала шкворчать лампа, да от его волос поднималась тонкая струйка дыма. Я поднял крышку унитаза, и меня тут же стошнило. Потом я зажал нос и прошел в гостиную. Ноги вдруг отказались держать меня - и я рухнул на диван. Примерно через час, порывшись на кухне, я нашел коробку отбеливателя, нашатырь и бутылку виски. Вернулся в ванную и, старательно отворачивая взгляд от Верджила, налил в ванну сначала виски, потом нашатырный спирт, потом высыпал отбеливатель. Хлорка тут же забурлила в воде, и я вышел, плотно затворив за собой дверь. Когда я вернулся домой, в квартире звонил телефон, но я не стал снимать трубку. Вдруг это из больницы? Или Бернард? А может, полиция. Легко представлялось, как я буду с ними объясняться. "Генетрон" напрочь откажется подтвердить мой рассказ. Бернард вообще заявит, что ничего не знает. Я ощущал невероятную усталость во всем теле, мускулы сжимались в тугой узел от напряжения и... Даже не знаю, как можно назвать такое чувство. Чувство, возникающее после... Осуществления геноцида? Совершенно дикая мысль. Я не мог поверить, что своими руками убил сотни триллионов разумных существ. Уничтожил целую галактику... Смехотворное обвинение. Но мне было совсем не смешно. Гораздо легче верилось в то, что я убил человека, своего друга. Дым, оплавленный каркас лампы, растекшаяся лужица пластика розетки, обгоревший провод... Верджил! Я бросил ему в ванну включенную лампу для загара. Меня по-прежнему мутило. Сны, города, насилующие Гэйл (что, интересно, с его прежней подружкой, Кандис?). Вода, утекающая в трубу. Галактики, рассеянные вокруг нас. Бесконечный ужас... Но одновременно - огромный потенциал красоты. Новая форма жизни, симбиоз, трансформация. Убил ли я их всех? На мгновение меня охватила паника. Завтра, подумалось мне, я схожу туда и простерилизую квартиру. Что-нибудь придумаю. О Бернарде я даже не вспомнил. Когда вернулась домой Гэйл, я спал на диване. Поднялся я, чувствуя себя очень скверно, и она тут же это заметила. - Ты не заболел? - спросила Гэйл встревоженно, присаживаясь на край. Я покачал головой и спросил: - Что у нас сегодня на обед? - Язык меня не слушался. Слова давались с трудом. Гэйл положила руку мне на лоб: - Эдвард, у тебя температура. Очень высокая. Я дотащился до ванной и взглянул на себя в зеркало. Гэйл остановилась позади меня. - Что это? - спросила она. Под воротничком рубашки вся шея у меня была исчерчена белыми линиями. Как на шоссе. Видимо, они проникли в мой организм уже давно, несколько дней назад. - Влажные ладони... - проговорил я. Удивительно, что это не пришло мне в голову раньше.

Очевидно, мы чуть не умерли. Сначала я еще пытался бороться, но буквально через несколько минут ослабел настолько, что уже не мог пошевелиться. Гэйл оказалась в таком же состоянии спустя час. Я лежал на ковре в гостиной весь мокрый от пота. Гэйл - на диване. Лицо ее стало белым, словно тальк, глаза закрылись - как труп в лаборатории бальзамирования. Некоторое время мне казалось, что она действительно умерла. И даже в том беспомощном, болезненном состоянии меня не оставляла злость за неспособность вовремя подумать о всех возможных последствиях. Но вскоре и на это не осталось сил. Я не мог даже моргнуть; поэтому закрыл глаза и просто ждал. В руках, в ногах явственно ощущался ритм какой-то деятельности. С каждым толчком крови внутри меня возникал некий шум, похожий на звучание оркестра в тысячу музыкантов, играющих вразнобой целые фрагменты нескольких симфоний. Музыка, звучащая в крови... Постепенно звук становился резче, но одновременно и слаженнее: нагромождение акустических волн стихало, разделяясь на отдельные гармонические сигналы. Эти сигналы словно врастали в меня, в ритм моего собственного сердца. Сначала они подчинили себе наши иммунные реакции. Война - а это действительно была война, какой на Земле никто никогда не знал, война с триллионами, участвующими в сражениях, - продолжалась около двух дней. К тому времени когда я нашел в себе силы, чтобы добраться до кухонного крана, они уже принялись за мой мозг, пытаясь расколоть коды и найти бога, скрывающегося в протоплазме. Я пил и пил, пока меня не замутило, затем попил еще, уже медленными глотками, и отнес стакан воды Гэйл. Она прижала его к потрескавшимся губам и принялась жадно пить. Глаза ее покраснели, вокруг присохли желтоватые грязные крошки. Но теперь коже вернулось некое подобие нормального оттенка. Через несколько минут мы уже сидели за кухонным столом и вяло пережевывали пищу. - Что это за чертовщина с нами приключилась? - спросила она первым делом. У меня не было сил объяснять, и я лишь покачал головой. Затем почистил апельсин и поделил его на двоих. - Надо вызвать врача, - сказала она. Но я знал, что мы этого не сделаем. Я уже начал получать от них сообщения, из которых становилось понятно, что возникшее у нас ощущение свободы иллюзорно. Сначала сообщения были предельно просты. В мыслях вдруг возникали даже не команды, а скорее воспоминания о командах. Нам запрещалось покидать квартиру: видимо, те, кто нами распоряжался, поняли нежелательность таких действий, хотя сама концепция наверняка казалась им совершенно абстрактной. Нам запрещалось вступать в контакт с другими себе подобными. По крайней мере какое-то время нам будут разрешать принимать пищу и пить воду из-под крана. Когда спала температура, процесс трансформации пошел быстро и решительно. Почти одновременно нас с Гэйл заставили замереть. Она в тот момент сидела за столом, а я опустился на колени и едва видел ее краешком глаза. На руке у Гэйл уже начали образовываться гребни. Они многому научились, пока жили внутри Верджила, и теперь применяли совсем другую тактику. Часа два все мое тело невыносимо чесалось и зудело - два часа в аду, но потом они наконец прорвались к мозгу и нашли меня. Многовековые по их шкале времени попытки увенчались успехом, и теперь они получили возможность общаться с неповоротливым, медлительным разумом, который когда-то владел вселенной. Они отнюдь не были жестоки. Когда концепция вызванного их действиями неудобства и его нежелательности стала понятна этим маленьким существам, они сразу принялись за работу, чтобы устранить неприятные ощущения. И пожалуй, перестарались. Еще час я пребывал в состоянии абсолютного блаженства, лишив их всякой возможности контакта. На следующее утро нам снова разрешили двигаться. Главным образом для отправления физиологических нужд: от кое-каких продуктов жизнедеятельности они не могли избавиться сами. Я послушался - моча оказалась фиолетовой, и Гэйл последовала моему примеру. Мы долго смотрели друг на друга пустыми глазами, потом она выдавила из себя улыбку. - Они с тобой тоже разговаривают? - спросила Гэйл. Я кивнул. - Значит, я не сошла с ума. В последующие двенадцать часов контроль ослаб, и мне удалось набросать значительную часть этой рукописи. Подозреваю, что в это время в моем организме шла еще одна война. Гэйл могла немного шевелиться, но не более того. Когда они снова вернули себе всю полноту власти, нам было приказано обняться, и мы без колебаний подчинились. - Эдди... - прошептала Гэйл, и мое имя стало последним звуком, который донесся до меня снаружи. В таком положении, стоя, мы и срослись. Через несколько часов наши ноги превратились в массивную опору, которая растеклась по полу во все стороны сразу. Отдельные отростки поползли к окну, к солнечному свету, и на кухню - к источнику питьевой воды. Вскоре филаменты добрались во все концы комнаты, содрали краску и штукатурку со стен, затем обивку и наполнитель с мягкой мебели. К следующему утру трансформация завершилась. Я теперь не очень хорошо вижу, и мне трудно судить, на что мы похожи. Видимо, на две огромные плоские клетки, распустившие во все стороны сростки филаментов и растекшиеся по квартире. Великое имитирует малое. Мне было приказано продолжать записывать свои впечатления, но скоро это будет невозможно. День ото дня, по мере того как нас поглощают находящиеся внутри мыслители, оба наших разума теряют устойчивость. С каждым днем наши личностные характеристики утрачиваются. Мы действительно огромные, неуклюжие динозавры. Теперь наши воспоминания хранятся в миллиардах маленьких существ, наши личности рассредоточены по объему преобразованной крови. Скоро необходимость в централизации отпадет совсем. Мне сообщили, что водопровод и канализация находятся в их власти. Многие люди на других этажах уже подверглись трансформации. Через несколько недель по старой временной шкале мы доберемся до озер, рек и морей уже огромным числом. Я даже не могу догадаться, каковы будут последствия. Каждый квадратный дюйм поверхности планеты забурлит разумом. А годы спустя - может быть, раньше - все люди сольются, отбросив личное. Появятся новые существа, и их будущие мыслительные способности просто невозможно себе представить. Ненависть и страх теперь полностью оставили меня. Меня - нас - волнует сейчас только один вопрос. Сколько раз подобное случалось где-то еще? Землю никогда не посещали пришельцы из космоса. Да и зачем им это? Ведь в каждой крупинке песка можно найти вселенную.

Грег Бир. Чума Шредингера
----------------------------------------------------------------------- Greg Bear. Schrodinger's plague (1982). Пер. - Д.Вебер. Авт.сб. "Схватка". М., "АСТ", 1998. OCR & spellcheck by HarryFan, 28 September 2001 -----------------------------------------------------------------------
Служебная переписка
Карлу Кранцу от Вернера Дейтриха:
"Карл! Не знаю, что и делать с дневником Ламберта. Хотя нам практически ничего не известно об этой истории, я считаю, что мы должны передать дневник полиции. Записи напрямую связаны с убийствами и самоубийствами, в них есть намеки на уничтожение лаборатории. Меня не устраивает читка журнала в твоем кабинете: мне нужна своя копия. Как ты думаешь, многие ознакомились с дневником до тебя?"
Дейтриху от Кранца:
"Вернер! Я думаю, что он ходит по рукам никак не меньше месяца. Началось это за день-два до известных событий. Копии тех записей, что имеют отношение к вышеуказанным событиям, прилагаю. Остальное, как мне кажется, личное. Я бы хотел вернуть дневник адвокатам, ведающим наследством Ричарда. А уж те ознакомят с ним полицию. Но у меня есть причины оставить дневник у нас. По крайней мере на какое-то время. Внимательно изучи эти материалы. Если заметишь что-то совершенно невероятное с точки зрения физика, скажи мне. Если нет, придется крепко подумать. P.S. Я как раз заверяю перечень оборудования, уничтоженного в лаборатории Бернарда. Тут много чего непонятного. Несомненно одно - Бернард работал по договорам с правительством, вероятно, без ведома руководства университета. И как мог Гоа иметь доступ к этим материалам? Там же все засекречено".
Приложение: пять страниц.
Дневник.
"15 апреля 1981 г.
Странный выдался денек. Марти организовал неформальное совещание Гидроксиловых радикалов. Присутствовали физики: Мартин Гоа, собственной персоной, Фредерик Ньюмен, новый сотрудник Кай Паркс, биологи, Оскар Бернард и ваш покорный слуга, социолог Томас Фош. Встретились мы у кафетерия, Марти отвел нас в лабораторный корпус, рассказал нам о проводимом эксперименте. Потом мы вернулись в кафетерий. Не пойму, с чего он решил потратить на прогулку наше время. Бернард немного расстроен. Причина или причины мне неизвестны.
14 мая 1981 г.
Радикалы совещались вновь, за ленчем. Такой абсурдной галиматьи я в жизни не слышал. Как всегда, верховодил Марти. Здесь важны детали. - Господа, - начал Марти после того, как мы все поели. Сидели мы в отдельном зале. - Я только что уничтожил результаты важного эксперимента. И ушел в отставку с занимаемой должности. В течение месяца я должен вывезти из кампуса все мои бумаги и документы. Гробовое молчание. - На то есть причины. Я собираюсь их изложить. - Что все это значит, Марти? - раздраженно воскликнул Фредерик. Никто из нас не одобрял театральных жестов. - Я переправляю деньги налогоплательщиков поближе к нашему рту. Нашему коллективному научному рту. Фредерик, ты поможешь мне все объяснить. Мы все знаем, что Фредерик - один из лучших наших физиков. У него и гранты, и статьи в специализированных журналах. Мне до него не дотянуться. Фредерик, какая теория считается наиболее общепризнанной среди физиков? - Специальная теория относительности, - без запинки ответил Фредерик. - А следом за ней? - Квантовая электродинамика. - А теперь скажи нам, что такое кошка Шредингера. Фредерик оглядел сидящих за столом, похоже, ожидая подвоха, потом пожал плечами. Об исходе некоего квантового события, речь идет о микрокосмическом уровне, можно говорить лишь после того, как он зафиксирован наблюдателем. То есть исход не определен, пока не выполнены замеры. А значит, возможны варианты. Шредингер попытался связать квантовые события с событиями на макроуровне. Он предложил посадить кошку в закрытый ящик с устройством, которое может регистрировать распад одного нестабильного атомного ядра. Допустим, вероятность полураспада атомного ядра за определенный промежуток времени равна 0,5. При распаде ядра сработает устройство, молоток разобьет ампулу с цианидом, ядовитый газ попадет в ящик и убьет кошку. Ученый, проводящий эксперимент, может узнать, произошел ли процесс распада ядра или нет, только одним способом: открыв ящик. Поскольку окончательное состояние нестабильного атомного ядра невозможно определить без замеров, а замер в данном случае - открытие ящика с последующим определением, жива кошка или мертва, Шредингер предположил, что кошка может зависнуть в неопределенности, не живая и не мертвая, а где-то посередине. И судьба ее останется невыясненной, пока квалифицированный наблюдатель не откроет ящик. - Не пояснишь ли теперь, как и о чем могут сказать результаты этого мысленного эксперимента? - Марти в этот момент сам напоминал кошку, ту самую, которая только что слопала канарейку. - Если исключить вариант, когда кошка - квалифицированный наблюдатель, то до открытия ящика нет никакой возможности определить, жива кошка или мертва. - Как же так? - спросил Фош, социолог. - Я хочу сказать, совершенно очевидно, что кошка может быть или живой, или мертвой. - Вроде бы вы и правы. - Фредерик оживился. - Но мы связали квантовое событие с макрообъектом, а квантовые события - штука хитрая. Накопленный экспериментальный опыт показывает, что квантовые события не определены до момента регистрации и на самом деле они неустойчивы, взаимодействуют между собой, при этом возможно несколько исходов, пока физик не переводит это взаимодействие в финальную стадию посредством наблюдения за событиями. И измерением того, что он зафиксировал. - Получается, что в физических экспериментах разум приобретает огромную важность? - Совершенно верно, - кивнул Фредерик. - Современная физика требует невероятных затрат психической энергии. - Все это не более чем теория, не так ли? - спросил я. Дискуссия мне порядком наскучила. - Отнюдь, - покачал головой Фредерик. - Она подтверждена экспериментом. - Разве не может машина... или кошка... провести эти измерения? - спросил Оскар, мой коллега-биолог. - Это зависит от того, полагаете вы кошку разумной или нет. А машина... нет, потому что ее показания остаются неопределенными до тех пор, пока на них не взглянет физик. - Попросту говоря, - вмешался юный Паркс, - мы заменяем кошкой приятеля Уингера. Уингер - физик, который предложил посадить в ящик человека. Приятель Уингера достаточно разумен, чтобы определить, жив он или мертв, и способен правильно истолковать падение молотка на ампулу с цианидом, означающее распад атомного ядра. - Прекрасно, - воскликнул Гоа. - Значит, эта байка полностью характеризует научный подход тех, кто развивает одно из самых перспективных направлений физики. - С некоторыми уточнениями, - вставил Фредерик. - Разумеется, я как раз собирался внести еще одно. То, что я сейчас вам скажу, вы, возможно, воспримите как шутку. Напрасно. Я не шучу. Я занимаюсь квантовой механикой уже двадцать лет, и меня всегда мучили сомнения: а так ли справедливы фундаментальные положения науки, которая кормила и одевала меня. Эта двойственность очень мне мешала. Вызывала бессонницу, нервные срывы, я даже обращался к психоаналитику. Не помогали и те "уточнения", о которых упомянул Фредерик. В итоге я решил воспользоваться моим авторитетом и связями. Начал эксперимент. И задействовал в нем всех нас, включая себя. И многих, многих других, которые тоже могут считаться разумными наблюдателями. Оскар улыбнулся, с трудом сдержав смешок. - Марти, ты, должно быть, спятил. - Неужели? Неужели я спятил, мой дорогой Оскар? Я ведь ставил под сомнение научные принципы, тогда как ты попирал принципы моральные. - Что? - Оскар нахмурился. - Ты, наверное, пытался найти ампулу с биркой ЭРВ-74. - Откуда ты... - Потому что я украл эту ампулу, пока знакомился с твоей лабораторией. И скопировал некоторые из твоих записей. Чего ты так задергался? Ты же среди друзей, Оскар. Расскажи нам о ЭРВ-74. Расскажи сам, или расскажу я. Несколько секунд Оскар напоминал карпа, вытащенного из воды. - ЭРВ-74 расшифровывается как экспериментальный риновирус, мутация 74. Оскар проводит кое-какие исследования по заказу правительства. В том числе изучает и этот вирус. Расскажи нам, Оскар, что в нем особенного. - Ампула у тебя? - Уже нет. - Идиот! Этот вирус смертельно опасен! Я хотел уничтожить его, но ампула исчезла. Он же никому не нужен. - Как он действует, Оскар? - У него слишком долгий инкубационный период - триста тридцать дней. Для военных целей он не годится. По истечении этого срока для зараженных смерть наступает в девяносто восьми случаях из ста. Он передается как контактным, так и воздушно-капельным путем. - Оскар поднялся. - Я должен доложить об этом, Марти. - Сядь. - Марти вытащил из кармана разбитую ампулу с маленькой наклейкой. Протянул ее Оскару. Тот побледнел как полотно. - Вот мое доказательство. Тебе уже не удастся остановить эксперимент. - Это она? - спросил Паркс. - Ампула - да, - ответил Оскар. - Так что же ты сделал? - спросил я Мартина. Остальные радикалы словно впали в ступор. - Я изготовил устройство, регистрирующее квантовые события, в нашем случае распад крупицы радиоактивного америция. На короткий период времени я установил прибор, по принципу действия аналогичный счетчику Гейгера, так, чтобы он мог зафиксировать факт распада ядра. В тот момент вероятность распада составляла пятьдесят процентов. Если ядро распадалось, счетчик Гейгера срабатывал. А срабатывание счетчика приводило к вскрытию ампулы, после чего вирус попадал в герметически закрытое помещение. Я вошел туда сразу же, а точно через час пригласил туда вас пятерых. После этого уничтожил прибор и простерилизовал все помещение, в том числе и ампулу. Если вирус не попал в помещение, он уничтожен вместе с экспериментальной установкой. Если попал - мы все заражены. - Так он попал? - спросил Фош. - Я не знаю. Определить невозможно... пока. - Оскар, - подал голос я, - Марти проделал все это месяц тому назад. Мы все люди достаточно известные, читаем лекции, участвуем в совещаниях, много путешествуем. Скольких людей мы могли инфицировать... потенциально? - Вирус очень заразный, - ответил Оскар. - Обычный контакт гарантирует передачу вируса от одного... субъекта другому. Фош достал калькулятор. - Если мы каждый день заражали по пять человек, а они, соответственно, заражали еще по пять... О Господи! Вполне возможно, что на Земле уже заражены все! - Почему ты это сделал, Марти? - спросил Фредерик. - Если человечество, объясняя сущность Вселенной, не может предложить ничего другого, кроме этой, выводящей из себя теории, у нас не может быть иного желания, кроме желания жить или умереть, согласно ее постулатам. - Я тебя не понимаю, - покачал головой Фредерик. - Все ты прекрасно понимаешь. Оскар, можно ли обнаружить заражение вирусом? - Нет. Марти, этот вирус оказался никому не нужен, так что я собирался все уничтожить, даже записи. - А вот я нашел ему применение. Впрочем, сейчас это и не важно. Я хочу сказать следующее, Фредерик, согласно теории, сейчас ничего не может быть определено. Ядро могло распасться или не распасться, но определить это невозможно. Наши шансы, возможно, даже чуть лучше, чем пятьдесят на пятьдесят, если мы верим в теорию. Паркс поднялся, выглянул в окно. - Тебе следовало более тщательно обдумать эту проблему, Марти. Основательнее изучить все аспекты. - Почему? - Потому что вот я - ипохондрик, черт бы тебя побрал. И мне очень трудно понять, болен я или нет. - При чем тут твои болезни? - спросил Оскар. Фредерик наклонился вперед: - Марти говорит вот о чем. Поскольку квантовое событие еще не определено, его исход в немалой степени зависит от нашего здоровья или нездоровья триста дней спустя. Я ухватил его мысль: - Поскольку Паркс - ипохондрик, он поверит, что болен, и тем самым зафиксирует событие. Как бы подтвердит, что распад ядра произошел, и... - У меня разболелась голова. - Даже после того, как крупица америция и все записи уничтожены? - Если он действительно поверит, что болен, - уточнил Марти. - Или кто-то из нас поверит. Или мы и вправду заболеем, хотя в данном случае разницы я, честно говоря, не вижу. - То есть ты поставил на грань смерти все человечество... - Внезапно Фош рассмеялся: - Дьявольская шутка, Марти. Будем считать, что она тебе удалась. - Он не шутит. - Оскар поднял разбитую ампулу. - Надпись моя. - Образцовый эксперимент, не так ли? - усмехнулся Марти. - Подумать только, сколько нового мы узнаем! Корректна ли наша квантовая теория, так ли важна роль сознания в определении основополагающих законов существования Вселенной. Что же касается Паркса... - Заткнись! - взревел Оскар. И нам пришлось удерживать биолога, который уже бросился на Марти. Тот удалился с улыбкой на устах.

17 мая 1981 г.
Сегодня мы собрались вновь, все, кроме Марти. Фредерик и Паркс ознакомили нас с имеющимися материалами, подтверждающими квантовую теорию, то есть эксперимент Марта. Доказательства производили впечатление, но меня не убедили. Однако совещание затянулось надолго, и теперь мы знаем о странном мире квантовой физики куда больше, чем хотели бы. Фош и Оскар, в последние дни он очень подавлен, полностью убеждены, что атомное ядро Мартина находится, или находилось, в неопределенном состоянии, а цепь событий, ведущая к потенциальному распространению риновируса, еще не зафиксирована. То есть вопрос жизни и смерти рода человеческого остается открытым. Паркс же нисколько не сомневается, что по прошествии инкубационного периода проявятся все симптомы заболевания и он умрет. Мы не можем разубедить его. В одном мы здорово сглупили. Заставили Оскара подробно рассказать о симптомах болезни, особенно на ее ранней стадии. Теперь-то ясно, что Оскару следовало придержать эту информацию, хотя бы с тем, чтобы она не дошла до Паркса. С другой стороны, Фредерик указал нам на следующее: Оскару-то симптомы известны, если он почувствует, что болен, этого может оказаться достаточно для фиксации события. Фредерик в этом уверен. Но так ли это? Вдруг убежденности одного из нас недостаточно? А скольких достаточно? Или хватит одного Марта? А может, необходим консенсус? Большинство в две трети? Чудовищно нелепая ситуация. Я никогда не доверял физикам, и теперь я знаю почему. А тут еще Фредерик с его ужасным предложением.
23 мая 1981 г.
На сегодняшней встрече Фредерик повторил свое предложение. Остальные отнеслись к нему серьезно. Увидев такой настрой, я попытался возражать, но без всякого успеха. Я-то абсолютно убежден, что мы сделать ничего не можем. Если ядро распалось, мы все обречены. Через триста дней появятся первые симптомы болезни: ломота в спине, головная боль, обильное потовыделение, резь в глазах. Если не появятся, стало быть, пронесло. Даже Фредерик понимает абсурдность своего предложения, но добавляет: "Эти симптомы практически неотличимы от гриппа. И если один из нас уверует в то..." Уверует в болезнь, тем самым зафиксирует распространение вируса. Событие, случившееся триста дней тому назад. Его предложение, у меня даже рука не поднимается записать его, состоит в следующем: мы должны покончить жизнь самоубийством. Все шестеро. Поскольку только мы знаем об эксперименте, мы единственные, кто может зафиксировать событие, закрепить существующее положение вещей. Паркс, говорит он, особенно опасен, но и все мы потенциальные ипохондрики. Напряжение десяти месяцев, по прошествии которых могут проявиться симптомы болезни, сломает нас.
30 мая 1981 г.
Я отказался. Все очень тихие, сторонятся друг друга. Но я подозреваю, что Фредерик и Паркс что-то замышляют. Оскар вообще превратился в тень. Его, похоже, и раньше посещали мысли о суициде, но он слишком труслив, чтобы решиться на такое в одиночку. Фош... я не могу с ним связаться. О Господи! Позвонил Фредерик. Сказал, что у меня нет выбора. Они убили Марти и уничтожили лабораторный корпус, чтобы стереть все следы эксперимента. Теперь они идут ко мне. У меня лишь несколько минут, чтобы бросить дневник в университетский почтовый ящик. Бежать? Не успею. Они слишком близко".
Служебная переписка
Кранцу от Дейтриха:
"Карл! Я прочитал дневник, но не уверен, что все понял. Что ты выяснил насчет Бернарда?"
Дейтриху от Кранца:
"Вернер! В период, предшествующий известным событиям, Оскар Бернард действительно работал с мутацией риновируса. Много я не узнал, в тамошних коридорах слишком много людей в серых костюмах. Но идут разговоры, что вся документация по некоторым проектам бесследно исчезла. Ты можешь в это поверить? Я хочу сказать, можешь ли ты поверить, что мне эта теория кажется более чем убедительной? По-моему, слухи об этом дневнике необходимо похоронить? Я напуган и совершенно запутался".

Кранцу от Дейтриха:
"Карл! Мы должны выяснить полный перечень симптомов, не ограничиваясь ломотой в спине, головной болью, потливостью и резью в глазах. Да. Я твердо верю в теорию. Если Гоа провел эксперимент, о котором упомянуто в журнале... ты и я можем зафиксировать событие. Как и любой другой, кто прочел этот дневник. Господи, что же нам теперь делать?"
Грег Бир. Сестры
----------------------------------------------------------------------- Greg Bear. Sisters (1989). Пер. - О.Черепанов. Авт.сб. "Схватка". М., "АСТ", 1998. OCR & spellcheck by HarryFan, 28 September 2001 -----------------------------------------------------------------------
- Ну кто же, как не ты, Летиция? - увещевала ее Рина Кэткарт, проникновенно заглядывая в глаза и поглаживая по плечу узкой ладонью. - Ты пойми, ведь никому другому эта роль не подойдет. То есть я хотела сказать... - Она запнулась, чувствуя, что сболтнула лишнее. - Ну, просто никто, кроме тебя, не сможет так убедительно сыграть стар... то есть я хотела сказать - пожилую женщину. Чувствуя, как кровь приливает к лицу, Летиция Блейкли уставилась в пол, потом перевела взгляд на потолок, еле сдерживая слезы. Рина отбросила назад длинные, черные как смоль волосы и устремила на нее заклинающий взор. Ученики торопливо прошли мимо по чистенькому, устеленному дорожками коридору. Это крыло школьного здания выстроили совсем недавно. - Слушай, уже занятия начинаются, - напомнила ей Летиция. - А почему именно старуху? И почему вы не обращались ко мне раньше, с другими ролями? У Рины хватало ума понять, что она делает. А вот душевной чуткости ей явно недоставало. - Пойми, это твой типаж. - Значит, мой типаж - замухрышка? Рина промолчала, хотя ее так и подмывало ответить "да", разом устранив все неясности. - Или тебе нужен пончик? - К чему стыдиться собственной внешности? - Так вот к чему ты клонишь! Я - замухрышка, я - пончик! Я идеально подхожу на роль старухи в твоей дурацкой пьесе, и у тебя, единственной из всех, хватило наглости подойти ко мне с такой просьбой. - Мы просто решили дать тебе шанс. Ведь ты такая замкнутая... Надо ведь попробовать свои силы. Вот увидишь - стоит тебе сыграть, и ты почувствуешь себя частью... - Чушь собачья! - закричала Летиция, брызжа слюной. Рина боязливо попятилась. - Оставьте меня в покое - ясно вам? - Ругаться-то зачем... - протянула Рина обиженно. Летиция занесла руку для удара. Рина опять упрямым жестом откинула волосы и пошла прочь. Летиция прислонилась к кафельной стене и стала вытирать слезы. Она еще надеялась спасти косметику, но тщетно - тени уже размылись, мамина тушь потекла, оставляя на щеках черные разводы. Летиция тяжело вздохнула. Она вышла из умывальни и уныло побрела в класс, уже не боясь, что опоздает. Ей внезапно захотелось бросить все и вернуться домой. Войдя в класс через пятнадцать минут после звонка, Летиция с удивлением увидела, что ученики ведут непринужденную беседу, а мистера Бранта и след простыл. Пока она шла к своей парте, несколько членов драмкружка, в котором состояла и Рина, провожали ее ледяными взглядами. - Атавизм, - еле слышно произнесла Эдна Корман с другого конца ряда. - Пробирочная, - привычно парировала Летиция, наклонив голову набок, в точности копируя манеры Эдны. - А где мистер Брант? - спросила она, ткнув в спину Джона Локвуда. Ее сосед не особенно одобрял метод коллективного обучения и при подобных обсуждениях оставался в стороне. - Джорджию Фишер замкнуло, Брант поволок ее к консультантам. А нам сказал подключиться к сети и заниматься самостоятельно. - Ничего себе... - Джорджию перевели сюда из окландского класса для вундеркиндов два месяца назад. Своим умом девочка резко выделялась на общем фоне, но примерно раз в две недели ее замыкало. - Пусть я толстая и уродливая, но зато меня еще ни разу не замкнуло, - произнесла Летиция шепотом, для одного Локвуда. - Меня тоже, - сказал Локвуд. Он был ПР, как и Джорджия, но не вундеркинд. Летиции он нравился, но не настолько, чтобы перед ним робеть. - Хватит болтать, займись-ка лучше делом. Летиция откинулась на спинку стула, закрыла глаза и постаралась сосредоточиться. Тут же включился ее персональный модулятор, изображение запрыгало перед глазами, постепенно обретая устойчивость. Вот уже неделю как она зубрила пособие по психологии пациентов и уже добилась кое-каких результатов. Крошечная медсестра - продукт КГ (компьютерной графики) - в белом халате и шапочке принялась дотошно выяснять, что Летиции известно о правилах ухода за смертельно больными людьми. "Это ли не атавизм? - подумала Летиция. - Ну кто в наше время умирает от болезней?" Она переключилась на другую лекцию, и та же самая медсестра поведала ей о шоке, сопутствующем ПОП - пересадке органа и приживлению. По-настоящему Летицию интересовала лишь семейная медицина, но разве оттуда почерпнешь подобные знания? Некоторым плановым детям их родители придали умственные и физические особенности, незаменимые для карьеры пилота. Их организм был бихимичным, то есть одинаково приспособлен к жизни в условиях земной гравитации и в открытом космосе. Куда было НГ - натурально-генному человеку - с ними тягаться? Среди семисот юношей и девушек, зачисленных в этот колледж, НГ - носителей натуральных геномов - насчитывалось всего с десяток. Все остальные были гордыми обладателями перетасованных ген, то есть плановыми детьми - красивыми, с точно нормированным, неизменным количеством жировой ткани. Родители заранее определили их параметры, стараясь сделать красивыми и непохожими на других, и все их пожелания были учтены. В результате на свет появились высокие, здоровые подростки с послушными волосами, кожей без единого пятнышка, легко адаптирующиеся к любой среде (замыкания тут не в счет), приветливые, дружелюбные, постоянно излучающие веселье. На сленге, уже чуть устаревшем, их презрительно именовали пробирочными - именно так когда-то в народе расшифровывали аббревиатуру ПР. Летицию, немного полноватую, с неестественно белой кожей, вьющимися волосами, носом-картофелиной, с безвольным подбородком, асимметричной грудью - один сосок был больше другого и свешивался почти до парты - и болезненными менструальными периодами, в школе прозвали миссис Спорт за ее отвращение к гимнастическим упражнениям. НГ Спорт. Атавизм и Неандерталка. Конечно, все эти красавчики ПД сильно рисковали, демонстрируя свою враждебность к НГ. Случись у нее нервный срыв, и родители получили бы полное право обратиться в суд и потребовать реформы порочной системы образования. Это был не частный колледж, в котором родители платят за обучение своих детей баснословные деньги, а общественная школа старого образца, со стандартными программами обучения и незыблемыми правилами. Особо злых насмешников сурово карали. Правда, в глубине души Летиция понимала, что сама она тоже не подарок. Конечно, можно втереться в их компанию, сыграть старуху - сколько реализма придала бы пьесе ее атавистическая внешность - и весело заняться самоуничижением, как это делала Элен Роберти, в сущности, не такая уродина - стоило этой актрисе поменять прическу, и она выглядела бы вполне сносно. Или предстать перед публикой флегматичной и исполненной скрытого лукавства, как Берни Тибальт. КГ-медсестра наконец дочитала свою лекцию по ПОП. Летиция мало что почерпнула из ее объяснений. Теоретический курс казался ей довольно нудным, а для практических занятий она еще не созрела. Набор дисциплин был таков: спецсеминары по будущей профессии - при этом ее желания не учитывались - и две программы по эстетическому воспитанию, включавшие занятия в индивидуальном оркестре каждую пятницу и обзоры лит/видовских публикаций по уик-эндам раз в две недели. Для медицины Летиция не очень-то годилась, хотя и не желала этого признавать. Ее интеллектуальное созревание длилось дольше, потому что мозг натурально-генного ребенка уступал мозгу ПР, устроенному по оптимальной схеме. Летиция страдала от своего тугодумства. И сама часто сомневалась, что из нее выйдет хороший доктор. Ко всему прочему она еще была невероятно брезглива. А ведь никто, даже ее собратья-НГ, не захотят лечиться у доктора, бледнеющего при виде крови. Летиция мысленно попросила медсестру начать лекцию заново. А тем временем Рина Кэткарт с головой погрузилась в свою программу, и лицо ее теперь выражало полное блаженство. Она впитывала знания быстро и с наслаждением, словно сладкий нектар. Да, вот что значит мозг без изъянов. Минут через десять мистер Брант привел обратно Джорджию Фишер, бледную, с затуманенным взглядом. Девочка села в соседнем ряду, за два кресла от Летиции, и послушно включила модулятор, а Брант вернулся к пульту, чтобы, задав общую программу, скоординировать деятельность класса. Эдна Корман что-то шепнула Джорджии на ухо. - Не так уж сильно меня замкнуло, - мягко сказала та.

- Как дела, Летиция? - Перед ней возникло лицо КГ-автоконсультанта, искаженное помехами. Впрочем, не это сейчас волновало Летицию - главное, раз появился АК, значит, жди неприятностей, будь картинка хоть какой чистой. - Паршиво, - ответила она. - Да что ты! А в чем проблема? - Мне бы поговорить с доктором Рутгером... - Ага, значит, не веришь больше своему старому другу АК? - Просто мне нужно с ним поговорить с глазу на глаз. - Доктор Рутгер - человек занятой, дорогая моя. Человек ведь не может находиться сразу в нескольких местах - не то что твой друг АК. И все-таки - вдруг я смогу тебе помочь? - Тогда включи шестнадцатую программу. Изображение перед ней заколыхалось, и лицо постепенно обрело черты Мариан Темпесино, единственной из КГ-персонажей, в обществе которой Летиция чувствовала себя по-настоящему уютно. На этот раз помех не было - значит, программу использовали редко, что было только на руку Летиции. - Шестнадцатая на связи. Летиция, да на тебе лица нет! Что, никак не подстроишься под остальных? - Я хотела бы побеседовать с доктором Рутгером, но он занят. Так что пока я доверюсь вам. Пусть запись разговора поместят в мое личное дело. Я хочу уйти из этой школы. Хочу, чтобы родители забрали меня отсюда и перевели в специальное заведение для НГ. Лицо Темпесино осталось совершенно бесстрастным. Этим Летиции и нравилась программа шестнадцать. - Почему? - Потому что я - уродка. Родители сделали меня такой, и мое место - среди остальных уродов. - Ты не уродка, ты - натуральная. - Чтобы выглядеть не хуже других - например, Рины Кэткарт, - мне придется до конца жизни заниматься биопластикой. Мало того - меня еще попросили сыграть старуху в какой-то пьесе. Выходит, ни для какой другой роли я не гожусь? Ну сколько можно все это терпеть? - Да они просто хотят принять тебя в свою компанию. - Но ведь мне же обидно! - не выдержала Петиция. В глазах у нее стояли слезы. Изображение Темпесино заколыхалось - видимо, зафиксировав эмоциональный взрыв, АК перевел беседу на более высокий уровень. - А куда бы ты хотела перевестись, Летиция? Летиция задумалась на какое-то мгновение. - Туда, где уродство считается нормой. - Ну что же, тогда давай перенесемся лет этак на шестьдесят назад. Ты готова? Она кивнула и стерла очередную порцию туши тыльной стороной ладони. - Тогда поехали. Это было похоже на сон. Летиция видела все в каком-то тумане - пользуясь модулятором, она никогда не испытывала ничего подобного. Образы КГ, собранные с тысяч миль пленок со старыми фильмами, создавали иллюзию путешествия по времени. Она словно попала наконец в то место, которое ей хотелось бы назвать своим домом. Лица мелькали перед ней - неповторимые в своем уродстве, преждевременно состарившиеся, в очках. Попадались среди них и красивые, даже по сегодняшним меркам. Показав лицо крупным планом, объектив затем захватывал человека в полный рост, показывая его тело - потерявшее форму или тренированное, чрезмерно грузное или худосочное, бледное или красное от повышенного кровяного давления. Человечество, каким оно было шестьдесят лет назад, предстало перед ней во всем своем разнообразии, со всеми присущими ему изъянами. Именно то человечество, частью которого хотела бы быть Летиция. - До чего же они прекрасны! - мечтательно сказала Летиция. - Сами они так не считали. Именно тогда люди ухватились за возможность сделать своих детей красивыми, умными и здоровыми. Это было переходное время, Летиция. Так же как и сейчас. - Сейчас все на одно лицо. - Думаю, ты несправедлива, - возразил АК. - У нынешних людей тоже сохранились индивидуальные черты. - Но только не в моем поколении. - В твоем поколении - в особенности. Посмотри-ка. АК показал ей десятки лиц. Они почти не отличались друг от друга, зато все были красивые. На некоторых Летиция не могла смотреть без боли - она знала: никто из этих людей не станет ее другом, никогда ее не полюбит - для них всегда найдется кто-то красивее и желаннее НГ. - Жаль, что родители мои не жили в то время. И зачем только они сделали меня уродкой? - Ты не уродка. Ты просто развиваешься естественным путем. - Еще какая уродка. Они дразнят меня ДГН - дегенераткой. - А может быть, ты иногда сама нарываешься на грубые слова? - Нет! - Кажется, беседа заходила в тупик. - Видишь ли, Летиция, всем нам приходится подстраиваться под окружающий мир. Даже сегодня в мире хватает несправедливости. Ты уверена, что сделала все от тебя зависящее? Вместо ответа Летиция заерзала на стуле и попросила разрешения выйти. - Подожди минутку, - сказал АК. - Мы не закончили. Летиции был знаком этот тон. АК имели право проявить порой некоторую жесткость. Например, отправить самых дерзких учеников на уборку территории или задержать после занятий и поручить им работу, обычно выполняемую компьютерами. Летиция горестно вздохнула и снова уселась на стул. Она терпеть не могла подобных назиданий. - Юная леди, вы несете на своих плечах огромную ношу. - У меня ведь есть запас прочности. - А теперь успокойся и послушай меня. Всем нам позволено критиковать политику, кем бы она ни вырабатывалась. Такие понятия, как честь мундира и уважение к вышестоящим, не прижились в двадцать первом столетии. Теперь уважение нужно заслужить. На студентов это тоже распространяется. Среднестатистический студент, в соответствии с плановой политикой, обладает четырьмя основными талантами. Наша социальная политика обеспечивает каждому рабочее место, на котором найдется применение хотя бы двум из этих талантов. Их никто не принуждает выполнять именно эту работу, и, если какое-то занятие им не по душе, они вольны уйти. Но при этом общественное мнение требует, чтобы каждому из нас была гарантирована работа по специальности. В том числе и тебе. И как бы тебя ни называли, но твои умственные способности не ниже, чем у ПД, и количество развиваемых талантов - то же. Ты молода, время твоего созревания определено природой, но ты не хуже других. Ты не дефективная. Есть люди гораздо более упрямые, чем твои родители, но даже к их потомству это слово неприменимо. А ведь твоей маме по крайней мере обеспечили дородовой уход, ты получала корректирующие питательные добавки, твои родители позволили биотехнологам устранить твои аллергические реакции. - И что с того? - А то, что теперь все в твоей власти. Если у тебя не хватит воли, тебе станут уделять не больше внимания, чем обычному ПР. И тогда тебе придется выбирать работу второго или третьего порядка или даже... - АК сделал паузу, - или даже жить на государственное пособие. Ты этого хочешь? - У меня ведь высокая успеваемость. - Но ты выбрала профессию, не соответствующую твоим развиваемым способностям. - Мне нравится медицина. - Но ты слишком брезглива. Летиция пожала плечами. - И к тому же у тебя неуживчивый характер. - Ты просто скажи им, чтобы они от меня отстали. Я готова вести себя примерно, но не позволю обращаться с собой как с уродкой. А Эдна Корман назвала меня... - Она внезапно смолкла. У студентов словечко "атавизм" всегда было в ходу, но люди из школьного руководства, курирующие НГ, могут из-за такого пустяка подпортить Эдне личное дело. - ...Впрочем, ладно, это все ерунда. АК перевел беседу на прежний уровень, и перед ней вновь возникло лицо Темпесино. Соответственно изменился и тон беседы. - Ну вот, кажется, все выяснили. Вам просто нужно притереться друг к другу. Спасибо, что доверилась мне, Летиция. - И все-таки я хочу поговорить с Рутгером. - Мы уже послали запрос. Ну а пока займись, пожалуйста, учебой.

- Ты бы хоть немного внимания уделила брату, когда он что-то рассказывает, - попросила Джейн. Роалд, как всегда, очень пространно и занудно рассказывал о теоретическом курсе кораблевождения для начальных классов. Летиция вставила из вежливости пару реплик, а потом снова принялась сосредоточенно рассматривать поставленную перед ней тарелку. Есть не хотелось. Джейн, понаблюдав за ней украдкой, поняла ее настроение и протянула вазочку с клубникой, посыпанной сахаром. - Что тебя гложет? - Меня - ничего. Это я всех ем поедом. - Ха! - воскликнул Роалд. - Метко сказано. - Он ухмыльнулся, продемонстрировав всем, что у него не хватает двух передних зубов. Летиции виделось в этом что-то зловещее. Другим детям вставляют временные протезы. Но в их семье это не принято. - И когда вы наконец научитесь уважать друг друга, - укоризненно покачал головой Дональд. Потом взял вазочку у Роалда и, отложив немного ягод себе в чашку, поставил перед Летицией. - Одной пятнадцать, другому восемь... - С этой нехитрой арифметики начинались все его поучения, суть которых - нужно вести себя по-взрослому, в каком бы возрасте ты ни был. - Опять ты пообщалась с автоконсультантом? - догадалась Джейн. Она слишком хорошо знала свою дочь. - Да, опять. - Ну и? - Я сейчас не в настроении. - Почему бы? - спросил Дональд. - А потому. Опять ей все не так. Лишь бы похныкать, - пробурчал Роалд с набитым ртом. Сок капал с подбородка, он подставил ладошку и слизнул упавшие капли. Джейн пришлось-таки прибегнуть к помощи салфетки. После чего Роалд невозмутимо продолжил: - Она жаловалась. - На что? Летиция покачала головой и не ответила. Все уже доедали десерт, когда она вдруг хлопнула ладонями по столу: - Зачем вы это сделали? - Что сделали? - недоуменно спросил отец. - Почему Роалд и я - нормальные? Почему вы нас не сконструировали? Джейн и Дональд быстро переглянулись и затем не сговариваясь повернулись к Летиции. Роалд посмотрел на нее ошарашенно. - Ну теперь-то ты наверняка знаешь почему, - сказала Джейн, потупившись, то ли в замешательстве, то ли сдерживая гнев. Теперь уже Летиции ничего не оставалось как идти напролом: - Нет, я не знаю. Правда, не знаю. Наверное, вы сделали это по религиозным мотивам? - Ну, можно и так сказать... - замялся Дональд. - Нет, - твердо возразила Джейн. - Тогда почему? - Мы с твоей мамой... - Я не просто их мама, - вмешалась Джейн. - Мы с Джейн считаем, что у природы есть свои замыслы, в которые мы не вправе вторгаться. Если бы мы, поддавшись общему настроению, подписали предродовой контракт на создание ПД и решали бы путем жеребьевки, кого нам завести - девочку или мальчика, - мы тем самым учинили бы насилие над природой. - И все-таки ты пошла рожать в больницу? - Да, - признала Джейн, по-прежнему избегая смотреть на детей. - Но ведь это не натуральные роды, - язвительно сказала Летиция. - Почему ты не предоставила самой природе решать - мертвыми нам родиться или живыми. - Мы никогда не претендовали на то, чтобы нас считали последовательными, - сказал Дональд. - Дональд... - угрожающе произнесла Джейн. - Все имеет свои пределы, - пояснил Дональд, виновато улыбаясь. - Для нас таким пределом является вторжение в организм на хромосомном уровне. Вы ведь это проходили в школе. Знаешь, сколько протестов было, когда на свет появились первые ПД? Твоя бабушка тоже протестовала. Ведь мы с твоей мамой - НГ. Конечно, среди людей нашего поколения процент НГ гораздо выше. - А сейчас мы - уроды, - сказала Летиция. - Ну, смотря что ты под этим подразумеваешь. То, что среди подростков мало НГ? Тогда ты, пожалуй, права, - согласился Дональд, взяв жену за руку. - Но с другой стороны, это означает, что ты особенная, избранная. - Нет. Не избранная. Вы поставили нас на кон в азартной игре. Из нас вообще могли получиться НД - недоразумения. Не просто ДГН, а умственно отсталые или психопаты. Неловкое молчание зависло над столом. - Вряд ли, - наконец выдавил Дональд. - У нас с твоей мамой хорошие гены. Твоя бабушка настояла, чтобы мама вышла замуж за человека с хорошим генотипом. В наших семьях не было людей с врожденными дефектами. На это возразить было нечего. Почувствовав, что ее загнали в угол, Летиция отодвинула стул и, извинившись, выскользнула из столовой. Поднимаясь к себе, она слышала обрывки разговора. Родители о чем-то возбужденно спорили. Роалд взбежал по лестнице следом за ней и, обогнав, злобно спросил: - Зачем ты все это затеяла? Мало мне в школе этого дерьма, так нужно было его сюда принести? Она вдруг вспомнила сцены из прошлого, показанные АК. В те годы семье с их доходами дом с четырьмя спальнями был не по карману. В Соединенных Штатах и Канаде жило вполовину меньше людей, чем сейчас. Люди больше страдали от безработицы и экономической нестабильности. Автоматизированных рабочих мест было меньше. Процент людей, зарабатывающих на жизнь физическим трудом - строительством, выращиванием и сбором урожая, рытьем траншей, - был в десять раз выше, чем сейчас. Сейчас такого рода тяжелой работой занимались лишь члены религиозных сект или сельскохозяйственных общин Венделла Барри. В те времена Роалда и Летицию считали бы одаренными детьми с прекрасным будущим. Стараясь разобраться в своих ощущениях от этих картин, Летиция вдруг подумала, что Рина совершенно права. Из нее получилась бы отличная старушка. Мама вошла в комнату, когда Летиция поправляла волосы. Джейн застыла в дверях и заплакала. Летиция смотрела на ее отражение в бабушкином трюмо, завещанном ей четыре года назад. - Ты что? - мягко спросила Летиция, не выпуская изо рта старинные заколки. - Это скорее моя идея - моя, а не твоего отца, - сказала Джейн и подошла поближе, скрестив на груди руки. - Я - твоя мама. А мы ведь никогда не обсуждали эту тему. - Никогда, - согласилась Летиция. - А почему мы заговорили об этом сейчас? - Наверное, потому что я подросла. - Да. - Джейн посмотрела на картины, развешанные по стенам, - какие-то диковинные лесные пейзажи, выполненные в мягких, пастельных тонах. - Когда я ходила беременная тобой, мне было страшно. Одна мысль постоянно не давала мне покоя: а вдруг, пойдя наперекор всем, не послушав ничьих советов, мы совершаем непоправимую ошибку? Но я носила тебя под сердцем, чувствовала, как ты шевелишься в моем животе... и знала - ты наша, только наша, и мы, только мы в ответе за твое тело и душу. Я была твоей матерью, а не доктора. Летиция подняла на Джейн глаза, наполненные злостью, отчаянием и... любовью. - А теперь я слушаю тебя и, оглядываясь назад, пытаюсь представить: что бы я чувствовала, оказавшись в таком же положении? Наверное, тоже бы с ума сходила. Роалд еще не успел ощутить свою непохожесть на других - он слишком молод. Я пришла, чтобы сказать: я знаю, что поступила правильно. Правильно не по отношению к нам, не по отношению к ним, - тут она показала на бескрайний мир, простирающийся за окнами, - а по отношению к тебе. Это сработает. Обязательно сработает. - Джейн помолчала немного и вдруг достала из-за спины книгу в мягком коричневом переплете. - Я решила снова тебе ее показать. Ты помнишь прабабушку? Ее бабушка переселилась сюда из Ирландии вместе со своим дедушкой. - Джейн протянула ей альбом. Летиция неохотно взяла его и принялась листать. В альбоме были черно-белые фотографии, отпечатанные на бумаге и поблекшие от времени. Ее прабабушка не слишком походила на бабушку - ширококостную и грузную. Прабабушка, похоже, все жизнь проходила тощей. - Пока оставь альбом у себя, - сказала Джейн. - И подумай обо всем хорошенько.

Утром пошел дождь - строго по распорядку. Летиция ехала в школу в полупустом вагоне метро, рассматривая сквозь усеянное дождевыми каплями стекло проплывающие мимо окраинные ландшафты - ухоженные зеленые террасы, перемежающиеся с запущенными пустырями. Попав на школьную территорию, она направилась к обветшавшей постройке с уборной, старой и теперь почти неиспользуемой. Это место часто служило ей укромным пристанищем. Несколько минут она стояла в белом коридоре, глубоко дыша, потом подошла к раковине и сполоснула руки - так торжественно, словно совершала некий ритуал. А потом медленно, неохотно повернулась к своему отражению в треснувшем зеркале. Уборщица уже побывала здесь сегодня, оставив после себя свежий запах чисто вымытой сантехники. Ранним утром здесь всегда царило какое-то оцепенение. Летицию иногда даже пугала изолированность от внешнего мира. Войдя в старую уборную, и сама она как бы исчезала из настоящего и попадала в прошлое - на шестьдесят лет назад... А интересно, случись такое на самом деле, как бы она к этому отнеслась? На третьей паре Летиция получила письменное предписание явиться в кабинет Рутгера, "как только будет возможность" - на нормальном языке это означало немедленно. Проходя мимо Рины, она поймала на себе ее взгляд, ровным счетом ничего не выражающий. Рутгер был довольно красив - открытая улыбка, экстравагантная манера одеваться. Возраст - сорок три. Его возраст отсчитывали настольные часы жизни - страсть всех ПД старшего поколения. К нему - шефу отдела консультантов - в школе относились вполне благожелательно. Когда Летиция вошла в кабинет, Рутгер пожал ей руку и предложил стул. - Итак, вы хотели со мной о чем-то побеседовать? - Да, - сказала девушка. - У вас есть проблемы? - приятным баритоном расспрашивал ее Рутгер. Наверняка он неплохо пел. В прежние годы многие ПД этим увлекались. - АК говорит, что все дело в моем собственном восприятии. - Да? И каково же оно? - Я... я уродина. Я самая страшная девчонка в школе. Я - единственная уродина. Рутгер покачал головой: - Я не считаю вас уродливой. Но скажите мне, что хуже - быть уникальной или быть уродливой? - Сейчас все по-своему уникальны, - возразила Летиция с едкой усмешкой. - Да, так мы вас учим. Но вы в это верите? - Нет, - сказала она. - На самом деле все одинаковы. А я... - Она тряхнула головой. С какой это стати Рутгер копается в ее душе? - ...Я - атавизм. И при всем желании не могу стать ПР. - Думаю, это пустяковая проблема, - торопливо проговорил Рутгер. Он даже не присел - наверное, не рассчитывал на длинную беседу. - Мне она не кажется пустяковой, - возразила Летиция, чувствуя, что гнев ее вот-вот вырвется наружу. - Да бросьте вы. В молодости всякая ерунда кажется значительной. Вы кому-то завидуете, вы не нравитесь себе, во всяком случае, внешне. Ну и что - подобные комплексы лечатся диетой или в крайнем случае временем. Думаю, с возрастом вы обязательно расцветете. Уж поверьте - я в этом кое-что понимаю. А что касается отношения к вам окружающих... Меня тоже когда-то считали гадким утенком. Летиция изумленно посмотрела на него. - Да-да. Ей-богу. Меня считали уродцем в гораздо большей степени, чем вас. Сейчас в вашей школе учится десять НГ. А я был в своей школе единственным ПР. Нас постоянно в чем-то подозревали, случалось, доходило и до беспорядков. В одной из школ родители ворвались на территорию и убили нескольких ПД. Другие дети просто ненавидели меня. Нет, во внешности моей не было ничего отталкивающего, но родители постоянно нашептывали им, что ПД - чудовища наподобие Франкенштейна. Вы помните Общество Рифкина? Оно до сих пор функционирует, хотя и не пользуется теперь широкой поддержкой. Так вот: они считали, что я вылупился в инкубаторе, а затем рос в пробирке. Думаю, вам не пришлось испытать на себе настоящей ненависти. А вот я узнал все это сполна. - Но ведь вы были красавчиком, - упорствовала Летиция. - Вы знали - рано или поздно вы кому-то понравитесь или даже кто-то в вас влюбится. А каково мне? Кому я нужна с такой внешностью? Разве хоть один ПР захочет иметь дело с замарашкой? Она знала, что задает непростые вопросы. А Рутгер не стал притворяться, что знает на них ответ. - Ну хорошо, давайте рассмотрим самый худший вариант, - предложил он. - Никто вас так и не полюбит, вы закончите жизнь старой девой, в полном одиночестве. Вы этого боитесь? Глаза ее расширились от испуга. Раньше она никогда всерьез об этом не задумывалась. - Они выбирают для своих детей все самое прекрасное: стройное, атлетическое тело, блестящий ум. А у вас голова светлая, но сложение не атлетическое. Или по крайней мере вам это вбили в голову. У меня нигде не отмечено, что вы когда-либо пытались заняться спортом. И когда вы окажетесь в мире взрослых, то будете отличаться от остальных. Но почему бы вам не обратить это в преимущество? Вы бы очень удивились, узнав, что мы, ПД, буквально из кожи лезем, лишь бы чем-то выделиться из общей массы. И как этого тяжело добиться из-за того, что вкусы наших родителей практически совпадают. А вам это дано от рождения. Летиция продолжала внимательно его слушать, но она уже чувствовала, как между ними нарастает отчужденность. - Да, вот уж повезло так повезло, - сказала она. Рутгер оценивающе посмотрел на нее и пожал плечами. - Ну что же, приходите через месяц. Тогда и поговорим. А пока пусть автоконсультанты для вас постараются.

За обедом разговаривали мало, а после обеда - и того меньше. Летиция поднялась наверх. Конечно, спать еще рано, но она казалась себе какой-то нескладной, неуклюжей - может, хоть во сне удастся избавиться от этого чувства. Летиция надела пижаму и легла спать, а через час явился отец с обычным вечерним обходом. - Ты как следует укуталась? - спросил он. - Угу, - сонно пробормотала девочка. - Спи крепко. Ритуалы. Шаблонные фразы. И так каждый вечер. Вся ее жизнь - шаблоны и ритуалы, видно, родителей это вполне устраивает. Не успела она заснуть, как что-то ее разбудило. Во всяком случае, ей так показалось. Сев на кровати, Летиция долго не могла понять, где она находится, кто она такая, а поняв, вдруг расплакалась. Ей привиделся сон, странный и прекрасный сон, гораздо лучше, чем все, созданное модулятором. Подробности этого сна она не смогла вспомнить, как ни старалась, но пробуждение было просто невыносимо. На первом уроке у Джорджии Фишер опять случилось замыкание, и ее отправили в изолятор. Наблюдая за остальными, Летиция заметила в классе какое-то смутное брожение. Во время второго урока Эдна Корман вышла под явно надуманным предлогом и вернулась с порозовевшими щеками и красными, опухшими веками. В течение дня напряженность все нарастала, и Летиция удивлялась, что кто-то еще может сосредоточиться на занятиях. Сама она училась в этот день безо всякой охоты, все еще находясь под впечатлением сна, стараясь разгадать его подлинный смысл. На восьмом уроке она вновь села позади Джона Локвуда. Получилось, что цикл, начавшийся с утра, завершился на последнем уроке. Летиция с тревогой поглядывала на часы. Мистер Брант казался таким рассеянным, будто ему тоже привиделся сон, правда, не такой приятный, как Летиции. В середине урока Брант прервал их занятия с модуляторами и устроил обсуждение. Это был момент так называемой интеграции, когда материал, полученный через информационную сеть, закреплялся путем интеллектуального взаимодействия индивидуумов. Летиция сравнивала эти обсуждения с судебным разбирательством в старые добрые времена. Большинство тут же заговорило об экономике. Рина Кэткарт обычно держалась особняком - слишком многие ученики в этом классе затмевали ее своими способностями. Джон Локвуд прислушивался к обсуждению с едва заметной улыбкой, повернувшись к Летиции в профиль. Казалось, он вот-вот с ней заговорит. Летиция положила ладонь на край пульта и подняла палец, стараясь привлечь его внимание. Он заметил ее руку, отвернулся, потом вздрогнул и еще раз посмотрел на нее, на этот раз пристально, широко раскрыв глаза. И вдруг беззвучно скривил рот, словно в жизни не видел ничего страшнее ее руки. Подбородок его задрожал, потом стали сотрясаться плечи, и, прежде чем Петиция успела как-то отреагировать, Локвуд вскочил из-за стола и застонал. Ноги его подкосились, и он рухнул на пульт, безвольно свесив руки, а потом съехал на пол. Распластавшись на полу, Джон Локвуд - в первый раз в жизни - дергался всем телом и стонал, не в силах справиться с чудовищным замыканием. Брант нажал кнопку вызова "скорой помощи" и бросился к его парте. Но прежде чем он дотронулся до Локвуда, мальчик застыл в неподвижности, с открытыми глазами, судорожно вцепившись одной рукой в ножку стула. А Летиция с изумлением смотрела на своего врага, неожиданно оказавшегося таким слабым. Брант схватил мальчика за плечи и, чертыхаясь, выволок из класса. Летиция выскочила в коридор следом, собираясь ему помочь. Эдна Корман и Рина Кэткарт встали возле нее с непроницаемыми лицами. Другие ученики тоже высыпали в коридор, но старались держаться подальше от Бранта и его подопечного. Брант уложил Джона Локвуда на бетонный пол и, надавив ему на грудь, принялся делать искусственное дыхание. Потом достал из кармана пиджака шприц и сделал мальчику подкожный укол чуть пониже грудины. Летиция задержала взгляд на шприце и вздрогнула. Подумать только - он достал его не из аптечки, а прямо из кармана. Весь класс стоял теперь в коридоре, безмолвный, потрясенный случившимся. Прибыл санитар, а следом - Рутгер. Санитар уложил Локвуда на каталку, и они помчались по коридору, озаряя его сигнальными вспышками. - Вы вводили ему КВН? - спросил робот. - Да, пять кубиков. Прямо в сердце. Пока каталка плавно скользила по коридору, остальные ПД, класс за классом, тоже выскочили на шум и теперь стояли, беспокойно поглядывая по сторонам. Эдна Корман заплакала. Рина бросила взгляд на Летицию и тут же отвернулась, словно устыдившись чего-то. - Пять, - повторил Рутгер усталым голосом. Брант посмотрел на него, потом на учеников и объявил: все свободны. На какой-то момент Петиция замешкалась, и лицо Бранта исказилось гневом и скорбью. - Ступайте! Вон отсюда. Она бросилась бежать. Последнее, что Летиция услышала от Рутгера, были слова: - На этой неделе еще больше, чем на прошлой. Летиция сидела в пустой белой уборной, вытирая слезы и стыдясь собственной слабости. Ей хотелось вести себя по-взрослому - оставаться хладнокровной, предложить свою помощь тем, кто в ней нуждался. И все-таки ее до сих пор колотила дрожь, а слезы лились в три ручья. Мистер Брант разозлился так, как будто весь класс перед ним виноват. Он ведь был не просто взрослый, а ПР. Чего же еще от него ждать? Она посмотрелась в треснутое зеркало. "Я должна пойти домой или в библиотеку и сесть за учебу, - внушала она себе. - Сохранить достоинство - вот что важно". Две девочки вошли в туалет, нарушив ее уединение. Летиция не пошла в библиотеку. Вместо этого она отправилась в старинный зрительный зал из бетона и стали. Через заднюю дверь она попала на сцену, а оттуда тихонько прошла за кулисы. Три ученицы сидели в первом ряду, ниже уровня сцены, примерно метрах в десяти от Летиции. Она узнала только Рину - две другие были не из ее класса. - А ты знаешь его? - Ну не то чтобы очень хорошо, - сказала Рина. - Просто мы учились в одном классе. - Да ладно, не скромничай, - хихикнула третья. - Триш, не болтай ерунды. Рине сейчас не до шуток. - У него никогда раньше не случалось замыканий. Он ведь не вундеркинд. Никто такого не ожидал. - А когда он был зачат? - Не знаю, - сказала Рина. - Мы все примерно одного возраста, плюс минус два месяца. Смоделированы в один год, питались одинаковыми добавками. Если дело в генотипе, в добавках... - Я слышала, было уже пять таких случаев. - Я тоже. - В нашей школе такое если и случалось, то только с вундеркиндами, - сказала Рина. - И никто из них не умирал. Летиция отступила в темноту, зажимая рукой рот. Так значит, Локвуд умер! В какой-то момент у нее появилась безумная мысль выйти из-за кулис, подойти к креслам и сказать этим трем подружкам, что ей тоже очень жаль Локвуда. Но она тут же опомнилась - все поймут, что она подслушивала чужой разговор. В голосах девочек слышался страх. Утром в аудитории для занятий по медицине Брант сообщил им, что Джон Локвуд умер от сердечного приступа. Летиция интуитивно почувствовала, что он чего-то недоговаривает. Потом зачитали короткий некролог. Студентам, которым могла понадобиться консультация у психоаналитика, отвели для этого специальное время. За весь день ни Брант, ни кто-либо другой из ПД ни разу не употребил слово "замыкание". Летиция попыталась исследовать этот вопрос, но ее модулятор давал доступ к очень немногим библиотечным материалам на эту тему. В конце концов Летиция решила, что она просто не знает, где искать. Трудно было поверить, что никто не знает истинной причины происходящего.

На следующую ночь ей опять привиделся сон, еще более яркий, и Летиция проснулась в холодном поту, ее била дрожь. Она стояла перед толпой, но не могла различить ни одного лица, потому что сама была освещена, а толпа - погружена в темноту. В этом сне она ощутила себя счастливой до изнеможения. Это был какой-то особый сплав грусти и веселья - ничего подобного наяву она не испытывала. Она любила, но не знала, кого именно. Знала только, что не толпу, не отдельного человека из этой толпы, не кого-то из их семьи и даже не себя саму. Она сидела на кровати, обхватив руками колени, стараясь понять, спят ли остальные. И ей показалось, что лишь теперь, когда ожил каждый ее нерв, она в первый раз по-настоящему бодрствует. Боясь, что кто-то нарушит ее уединение, она тихонько выскользнула в коридор и на цыпочках прошла в мамину комнату для шитья. И там, подойдя к высокому зеркалу на подвижной раме, посмотрела на себя совершенно другими глазами. - Кто ты? - спросила она шепотом и, задрав ночную рубашку, стала осматривать свои ноги. Короткие голени, бугристые коленки, но бедра - не так плохи. По крайней мере не толстые. Руки - довольно женственные, не мускулистые, но и не особенно пухлые. Когда она долго читает в кровати, опершись на локти, они становятся цвета клубничного мороженого. По материнской линии ее предками были ирландцы. От них Летиции передались цвет кожи и широкое, скуластое лицо. У папы в роду были мексиканцы и немцы, но мексиканская кровь в ней почти не чувствовалась. Брат ее был гораздо смуглее. - Да, мы - полукровки, - прошептала Летиция. - И по сравнению с чистокровными ПД я выгляжу как дворняжка. Но самом-то деле они не чистокровные, а искусственно выведенные. Она поднимала рубашку все выше и в конце концов сняла ее через голову, оставшись совершенно голой. Дрожа от холода и взбудоражившего ее сна, она заставила себя целиком сосредоточиться на оценке собственной внешности. Прежде, рассматривая себя в зеркале, она специально не фокусировала взгляд, и в результате некоторые черты размывались, другие она не замечала вовсе, стараясь таким образом вылепить себе более совершенное тело, хотя бы в собственных фантазиях. Но теперь у нее появилось желание увидеть себя такой, какая она есть на самом деле. Широкие бедра, сильный пресс - затянутый жирком, но сильный. На медицинской комиссии она узнала, что это, возможно, существенно облегчит ей роды. - Выходит, я кобылка-производительница, - сказала Летиция, но без всякой горечи. Чтобы иметь детей, ей нужно стать привлекательной для мужчин, а пока, судя по всему, ей это не грозит. Она не обладала "сногсшибательными формами", так часто обсуждаемыми по телевизору или по-дурацки выставляемыми напоказ в лит/видовской продукции. Это были предписанные массовой культурой геометрические пропорции, которыми так редко наделяет людей природа и которые стали общедоступны благодаря достижениям генной инженерии: "Правильно выбранная вами модель поможет вашему ребенку добиться успеха в жизни". Какой чудовищный набор банальностей... Летиция почувствовала, как в ней закипает праведный гнев - еще одно чувство, прежде ей неведомое, - но тут же растворила его в радостном волнении. Кто знает, вдруг все это никогда не повторится, подумала она. Грудь ее была довольно скромных размеров, левый сосок побольше правого и более отвислый. Ребра не выпирают, мускулы тоже не очень рельефные, лицо округлое, с мягким, приветливым, чуть любопытным выражением, глаза широко распахнуты, кожа рябоватая, в крапинках, но со временем это пройдет, ступни продолговатые, с толстыми ногтями, еще ни разу не враставшими в пальцы. В ее семье ни у кого не было предрасположенности к раку - с этим, правда, сейчас уже научились бороться, но лечение было делом хлопотным. Никто также не был предрасположен к сердечно-сосудистым заболеваниям и прочим болезням, присущим людям нестабильных культур, с высокой мобильностью и быстрой сменой привычек. Летиция увидела в зеркале крепкое, надежно служившее ей тело. Попутно она отметила, что, наложив на лицо чуть-чуть грима, запросто сможет сыграть старушку. Нужно только нарисовать тени под глазами и подчеркнуть складки, на месте которых лет в тридцать - сорок появляется двойной подбородок и морщины. Но сейчас она не выглядела старой. Летиция опять ушла к себе в комнату, осторожно ступая по ковру. Оказавшись в комнате, она голосом подала команду и включила свет, легла на кровать, взяла с тумбочки фотоальбом, который принесла ей Джейн, и начала осторожно переворачивать тонкие черные страницы. А отыскав нужное место, долго вглядывалась в лицо своей прабабушки, а потом бабушки в младенческом возрасте.

Оркестр обучали три инструктора. Они расположились в одной из старейших студий, примыкающей к зрительному залу. Уроки эстетики в последнее время стали очень популярны - музыкальная аппаратура в школьных классах намного превосходила домашнюю, инструкторы тоже были нарасхват. Все они были ПД. После получаса групповых занятий каждый ученик мог вернуться к собственной клавиатуре и, заказав звуконепроницаемые сферы - во избежание какофонии, - практиковаться самостоятельно. Сегодня Летиция тренировалась всего полтора часа. А затем просто сидела, закусив губу, неподвижно уставившись в пустое пространство над клавиатурой. - Пожалуйста, уберите звукоизоляцию, - попросила она, поднимаясь с черной скамьи. Мистеру Тигью, старшему инструктору, она объяснила, что ей нужно сходить по одному поручению. - Не забудьте поупражняться с полирифмами, - посоветовал он. Выйдя из класса, Летиция направилась в большую аудиторию со сценой. Она знала - сегодня здесь собирается драмкружок, в котором занимается Рина. В аудитории было темно, прожектор выхватывал из темноты лишь небольшой участок сцены, где сидели члены труппы, разучивая роли из какой-то старинной пьесы. Рик Файетт, самый старший и спокойный из них, с короткими черными волосами, первый заметил ее, но ничего не сказал - только бросил взгляд на Рину. Рина прервала на полуслове свою реплику и, обернувшись, оценивающе посмотрела на Летицию. Эдна Корман увидела ее позже всех и покачала головой, так, словно увидела вдруг последнюю соломинку, за которую можно уцепиться. - Привет, - сказала Летиция. - Что ты здесь делаешь? - Голос Рины звучал скорее презрительно, чем удивленно. - Я подумала, может быть, вам все еще... - Летиция решительно вскинула голову. - Словом, может быть, я на что-то сгожусь? - Конечно, сгодишься, - сказала Эдна Корман. Рина отложила листок с ролью и встала. - А почему ты вдруг передумала? - Просто я решила: что в этом обидного - сыграть старушку? - сказала Летиция. - Подумаешь, какое дело... Я принесла фотографию своей прабабушки. - Она достала из кармана портмоне с фотографией - копией той, что хранилась в альбоме. - Можете загримировать меня под прабабушку. - А что, похожа, - сказала Рина, беря у нее портмоне. - Да, некоторое сходство есть. - Посмотрите-ка... - Рина передала фотографию дальше, и все стали с интересом ее рассматривать. Даже Эдна Корман не удержалась и бросила на нее беглый взгляд. - А ведь она действительно похожа на бабушку. - Вот это да, - сказал Рик Файетт и удивленно присвистнул. - Слушай, а из тебя получится классная старушенция.
Неделю спустя Рутгер неожиданно вызвал ее к себе. Летиция вошла в кабинет и спокойно уселась перед столом. - Значит, ты все-таки поступила в драматический класс. Летиция кивнула. - По какой же причине, если не секрет? Словами это было выразить нелегко. - Ну, просто я сделала кое-какие выводы из ваших слов. - Ну и как, есть между вами какие-нибудь трения? - Нет, мы сразу поладили. - Ну и замечательно. Тебе дали другую роль? - Нет, я играю пожилую даму. Они загримируют меня для спектакля. - И ты не возражаешь? - Нет. Казалось, Рутгер выискивает, к чему бы придраться, но ничего не может найти. В конце концов он поблагодарил ее за визит с улыбкой, в которой все еще сквозило подозрение. - Ну что же, ты свободна. Когда понадоблюсь тебе - заходи. Старайся держать меня в курсе. Труппа собиралась на репетиции каждую пятницу, на час позже, чем начинались занятия с оркестром. Летиция договорилась, чтобы музыкальную программу сбросили на ее домашнюю клавиатуру. После пробного чтения и получасового собеседования она получила разрешение участвовать в репетициях от консультанта драмкружка мисс Дарси, старой девы, НГ, которую она довольно редко видела в школе. Мисс Дарси выглядела старомодной, особенно когда обращалась ко всем ученикам "мисс" и "мистер", но при этом прекрасно разбиралась в драме и в сценическом искусстве. Во время читки Рина оставалась с Летицией и в конце сказала, что та появилась весьма кстати - идея дать роль старушки Рику Файетту была не очень-то удачной. Сам Файетт тоже был рад избавиться от этой роли, потому что одну роль ему уже дали и он боялся, что не справится сразу с двумя персонажами. Уже во время второй репетиции Файетт, оценив по достоинству игру Летиции, представил ее сказочно прекрасному, большеглазому и стройному Фрэнку Лероксу, еще одному члену труппы. Файетт объяснил: Лерокс слишком застенчив, чтобы выходить на сцену, но он будет гримировать их. Когда Лерокс стал к ней приглядываться, Петиция занервничала. - Да, у тебя есть свое лицо, - сказал он мягко. - Можно я его потрогаю, чтобы лучше уяснить контуры? Летиция не смогла не рассмеяться, но тут же смолкла, устыдившись своей глупости. - Ладно, - согласилась она. - Ты собираешься подрисовать мне морщинки и наложить тени? - И еще многое другое, - сказал Лерокс. - Он заснимет твое лицо в движении, - сказал Файетт. - Потом тщательно изучит и вылепит лазерно-пенную модель - это гораздо лучше, чем маска. В прошлом году он сделал маску, когда гримировал меня под Горбуна из Нотр-Дама. И получилось совсем не смешно. - Да, так будет намного лучше, - согласился Лерокс, осторожно прикасаясь к ее коже, проводя по щекам и подбородку, откидывая назад волосы, чтобы получше рассмотреть виски. - Я могу вылепить две или три скульптуры, изображающие твое лицо и шею в разных положениях. А потом сделаю литейные формы для мягкого материала. - Когда он закончит работать с тобой, ты сама себя не узнаешь, - пообещал Файетт. - Рина говорит, ты носишь с собой фотографию прабабушки. Позволь мне взглянуть, - попросил Лерокс. Легация протянула ему портмоне, и он долго рассматривал фотографию, прищурившись. - Какое прекрасное лицо, - сказал он наконец. - А я вот никогда не видел своей прабабушки. Бабушке моей на вид столько же лет, сколько и маме. Их можно принять за сестер. - Когда он закончит, - воскликнул Файетт, уже несколько начиная раздражать Летицию своей восторженностью, - вас с прабабушкой тоже можно будет принять за сестер!

Летиция вернулась домой вечером, заплатив в метро за поздний проезд. Она сама себе удивлялась. Все годы в колледже она держалась на отшибе, почти ни с кем не общалась, если не считать беззлобного пикирования с Джоном Локвудом. А теперь ей по-настоящему нравились и Файетт, и странный Лерокс с тонкими, бледными, сильными и чуть холодными руками. Лерокс - ПР, но совершенно очевидно, что его родители разошлись во вкусах. Кто он - вундеркинд? Никто этого не утверждал. Все ПД делали вид, что их вовсе не интересует их классификация - возможно, для них это был слишком болезненный вопрос, задевающий их гордость. Рина вела себя с ней доброжелательно, во всем помогала, но все-таки сохраняла некоторую дистанцию. Еще с крыльца Летиция услышала обрывки новостей, транслировавшихся в гостиной. Войдя, она никого там не застала - видимо, родители ушли на кухню. Пока она смотрела на ведущую издалека и под углом, та была полупрозрачной, голубоватого оттенка и напоминала призрак. По мере того как Петиция приближалась, ведущая обретала плоть, постепенно превращаясь в подлинную богиню с восточно-негроидными чертами лица, прямыми золотистыми волосами и бронзовой кожей. Но Летицию сейчас занимала не столько ее внешность, сколько то, что она говорила. - ...как установлено сегодня, примерно четверть ПД, зачатых пятнадцать-шестнадцать лет назад, могут оказаться носителями набора дефективных хромосом, известных как T56-WA5659. T56-WA5659, который первоначально был макроэлементом, используемым для наращивания интеллекта, резкого повышения творческих и математических способностей, впоследствии прошла очистку и вошла в стандартный набор при конструировании практически всех плановых детей. Пока невозможно сказать наверняка, какое воздействие на организм окажет эта цепь дефективных хромосом. Однако в нашем городе уже умерло двадцать детей. У всех них началась болезнь, по симптомам схожая с эпилепсией. О несчастных случаях в общенациональном масштабе пока ничего не известно. Общество Рифкина обязало все правительственные агентства подробно освещать эти события. Администрация советует родителям ПД, зачатых в указанное время, немедленно обратиться к медикам и проектировщикам за рекомендациями по поводу лечения. Детям более младшего возраста, возможно, придется пройти курс ретровирусной терапии. За более подробной информацией, пожалуйста, обращайтесь в студию Лит/вид, которая в этот момент уже вышла в эфир, или звоните по телефону... Обернувшись, Летиция увидела, что мама разглядывает ее с какой-то мрачной удовлетворенностью. Но, увидев, как потрясена ее дочь, она вдруг опечалилась. - Какое несчастье, - сказала она. - Кто знает, как далеко все это зайдет? За обедом Летиция съела совсем немного. А ночью проспала не больше двух часов. Уик-энд тянулся бесконечно долго.
Стоя перед зеркалом в зеленой комнате, Лерокс примеривал лазерно-пенные модели к ее лицу, осторожно поворачивая ее подбородок в разные стороны. Пока Лерокс работал, пробуя различные формы на Летиции и что-то бормоча себе под нос, остальные члены труппы репетировали сцену, не требующую ее участия. Когда репетиция закончилась, Рина подошла к зеленой комнате и, встав позади них, стала наблюдать за работой Лерокса. На лице Летиции, сквозь слой наспех налепленного розового пластика, проступила напряженная улыбка. - Ты будешь выглядеть просто потрясно, - заявила Рина. - Я буду потрясной старухой, - отшутилась Летиция. - Надеюсь, ты не комплексуешь по этому поводу, - сказала Рина. - Поверь, ты всем очень нравишься. Даже Эдне. - Я не комплексую, - сказала Летиция. Лерокс по кусочку снял с нее пластик и осторожно сложил в коробку. - Ну вот, я, кажется, ухватил суть, - сказал он. - Я уже так поднаторел в этом деле, что и Рину мог бы сделать старше на вид, если бы она мне позволила. Летиция почувствовала себя неловко. Скрытый смысл этой фразы легко угадывался. Рина залилась краской и бросила на Лерокса взгляд, полный гнева. А он, оглядев обеих, добавил: - Да, мне бы это ничего не стоило. Рина понимала, что, начав спорить, она будет выглядеть по-дурацки. Легация какое-то время стояла в полной растерянности, а потом решила хоть как-то спасти положение: - Все равно она не будет похожа на свою бабушку. Так что из меня старушка получится гораздо лучше. - Да, конечно, - согласился Лерокс, беря в охапку коробку и скульптуры и направляясь к двери. - Ты - вылитая бабушка. Оставшись вдвоем в зеленой комнате, Рина и Летиция какое-то время молча разглядывали друг друга. Свет старинной лампочки накаливания отражался от надтреснутого зеркала, окрашивая стены гримерной в перламутровые тона. - Ты - хорошая актриса, - сказала Рина. - А внешность и вправду не имеет никакого значения. - Спасибо. - Иногда я начинаю жалеть, что не похожа ни на кого из нашей семьи. - Но ведь ты очень красивая, - сказала Летиция, не задумываясь. Она не кривила душой. Рина действительно была прекрасна. По-левантински смуглая кожа, длинные черные волосы, маленький заостренный подбородок, большие карие глаза-миндалины, тонкий, чуточку вздернутый носик. Женщинам предшествующих поколений такое хорошенькое личико, ум и умение себя преподнести либо обеспечивали достойное место в шоу-бизнесе, либо позволяли войти в избранный круг богачей и знаменитостей. Помимо физической красоты, Рина обладала острым умом и какой-то особой мягкостью. ПД были здоровее, увереннее себя чувствовали, и ум их, если брать в целом, был более утонченный и устойчивый. Но Петиция совершенно не страдала из-за этого, по крайней мере сейчас. Это было какое-то волшебство. Испытанное только что чувство неловкости после ее хитрого хода улетучилось, и вот они уже непринужденно беседовали, буквально очарованные друг другом. - Мои родители тоже красивые, - сказала Рина. - Я ведь ПР второго поколения. - Неужели ты хочешь выглядеть как-то по-другому? - Нет, пожалуй, нет. С такой внешностью я вполне счастлива. Но я очень мало похожа на маму и папу. Я имею в виду цвет кожи, волосы, глаза и все такое... Впрочем, моя мама была не очень довольна своим лицом. Знаешь, она не особенно ладила с моей бабушкой... И винила бабушку в том, что та не подобрала для нее лица, соответствующего ее характеру. - Рина улыбнулась. - Наверное, все это звучит глупо. - Есть люди, которые никогда не бывают счастливы, - заметила Летиция. Рина подошла к зеркалу. - А что ты чувствуешь, когда видишь сходство между собой и твоей бабушкой? Летиция закусила губу. - До тех пор пока ты не предложила мне присоединиться к труппе, я толком не знала. - Она рассказала про то, как мама принесла ей альбом, как она разглядывала себя в зеркале - правда, не упомянув при этом про свою наготу, - про то, как сравнивала себя с людьми на старинных фотографиях. - По-моему, это то, что называется прозрением, - сказала Рина. - Наверное, это прекрасное чувство. Ну что же, тогда я рада, что попросила тебя, даже если все это и выглядело по-дурацки. - А ты... - Летиция запнулась. Очарование этого момента помимо ее воли постепенно проходило, и она не знала, уместно ли прозвучит ее вопрос. - Ты попросила меня тогда, чтобы дать мне шанс? Чтобы я не выглядела дурочкой и букой? - Нет, - не задумываясь сказала Рина. - Я попросила, потому что ты была нужна нам на роль старушки. Переглянувшись, они вдруг захохотал и, и очарование пропало окончательно, уступив место чему-то более устойчивому и долгому: дружбе. Летиция взяла руку Рины и слегка сжала в своей ладони. - Спасибо тебе, - сказала она. - Пожалуйста. Уж тебе-то по крайней мере не стоит волноваться. Летиция пытливо посмотрела на нее, чуть приоткрыв рот. - Ну а сейчас мне пора домой, - сказала Рина. Она сдавила ей плечо - с силой и в то же время мягко, и Летиция почувствовала: этот жест - нечто большее, чем отголосок недавнего гнева или ревности. А потом Рина повернулась и вышла из зеленой комнаты, предоставив своей подруге в одиночку собирать крошки латекса и клея.

Масштабы катастрофы все разрастались. Петиция, сидя в своей комнате, допоздна слушала новости, которые ей нашептывали призрачные ведущие, доктора и ученые, пляшущие перед глазами и сообщающие вещи, которые она, не в силах понять разумом, постигала душой. Какой-то ужасный монстр выкашивал ее поколение, не трогая при этом ее саму. В следующий понедельник, придя в колледж, она увидела студентов, сгрудившихся в коридоре в ожидании звонка и мрачно обсуждающих что-то вполголоса, провожая ее взглядами. На второй паре из обрывков разговора она узнала, что в минувший уик-энд умер Лерокс. - Он был вундеркиндом, - сообщила своему соседу высокая, стройная девочка. - Обычно они не умирают, хотя замыкания у всех случаются. А он вот взял да и умер. Дождавшись перерыва на ленч, Летиция поспешила в старую уборную. Никого там не застав, она все-таки не стала подходить к зеркалу. Летиция и так знала, как она выглядит, и принимала это теперь как должное. Гораздо труднее было свыкнуться с новым ощущением, зреющим внутри. От юной Летиции не осталось и следа. Оказавшись на поле боя, она не могла и дальше оставаться ребенком. Из головы у нее никак не шел Лерокс, который буквально преображал ее лицо, который так бережно к нему прикасался, восторгаясь им, как это может делать только настоящий профессионал. Летиция вспомнила его сильные, холодные пальцы и не смогла сдержать слез. На ленч она пришла опустошенная и напуганная. Однако к консультанту не обратилась. Она понимала - такое нужно пережить без посторонней помощи. В последующие несколько дней ничего из ряда вон выходящего не произошло. Вечерние репетиции проходили гладко. Близился день премьеры. Летиция довольно легко выучила свои реплики. Героиня ее была меланхоличной, что вполне соответствовало и ее собственному настроению. В четверг вечером, после репетиции, она вместе с Риной и Файеттом зашла в ближайший супермаркет, чтобы перекусить сандвичами. Летиция не предупредила родителей, что она задержится, сейчас ей не хотелось чувствовать ответственность перед кем-то, кроме своих товарищей. Она знала: Джейн расстроится, но ненадолго. Ей было необходимо поступить именно так. Ни Рина, ни Файетт не говорили впрямую об обрушившихся на них несчастьях. Они, как всегда, излучали оптимизм. Оба шутя предлагали Летиции сыграть без грима, и все это звучало весело, несмотря на их затаенную печаль. Они поедали сандвичи, запивали их фруктовой водой и рассуждали о том, кем станут, когда вырастут. - Раньше все было не так просто, - сказал Файетт. - Выбор у детей был небольшой. Школы не очень-то умели готовить людей к жизни в реальном мире. Обучение носило академический характер. - И проходило медленнее, - добавила Петиция. - Да и сами дети медленнее соображали, - сказала Рина, невольно улыбаясь. - Ну с этим я не согласна, - сказала Летиция. А потом они сказали хором: - Я, конечно, не отрицаю этого. Я просто с этим не согласна! Их смех привлек внимание парочки постарше, сидящей в углу. И на тот случай, если мужчина и женщина еще не очень разозлились, Летиция решила добить их окончательно. Она наклонила голову и резко дунула в соломинку, так что в стакане забурлило. Рина бросила на нее укоризненный взгляд, а Файетт прикрыл рот ладонью, давясь от смеха. - Ты могла бы заклеить все лицо резиной, - предложил Файетт. - Тогда я стану похожа на франкенштейнского монстра, а не на старушку, - возразила Летиция. - Ну и что, какая разница? - спросила Рина. - Хорошо вам, ребята, - сказала Летиция. - Ведь вы играете своих сверстников. - Мне играть не нужно, - сказал Файетт. - Я просто живу на сцене. - Очень хотелось бы подольше играть людей своего возраста, - сказала Рина. Никто не упомянул имя Лерокса, но у них было такое чувство, что все это время он сидел возле них, участвуя во всех шалостях. Вот так они его помянули.
- А ты сходила к своему проектировщику, к доктору? - спросила Летиция Рину, пока они стояли, скрытые от зрителей занавесом. Свет в зале уже погасили. Рабочие сцены - тоже из студентов - перевозили на тележках стены, обтянутые муслином. В воздухе стоял густой запах свежей краски. - Нет, - сказала Рина. - Я пока не волнуюсь. Меня зачали в другой период. - Правда? Она кивнула. - Все в порядке. Если бы возникли какие-то проблемы, я бы сейчас не стояла рядом с тобой. Не беспокойся. Больше они к этой теме не возвращались. И вот настал день генеральной репетиции. Петиция наложила свой собственный грим, подрисовала карандашом морщины, навела румянец и тени. До этого она долго тренировалась и теперь стала настоящим специалистом по старости. Держа перед собой бабушкину фотографию, она подрисовала морщинки вокруг рта, потом постаралась придать лицу такое же усталое выражение. Законченность облику придал старый, пропахший нафталином парик, извлеченный из бабушкиного сундука. Перед генеральной репетицией актеров придирчиво осмотрела мисс Дарси. В костюмах той далекой эпохи юноши и девушки как-то сразу повзрослели. Летиция вовсе не страдала оттого, что выделяется среди всех. Напротив, роль старушки придавала ей какой-то особый статус. - Во время спектакля не нервничай, старайся делать все плавно и естественно, - напутствовала ее мисс Дарси. - Никто не требует, чтобы ты отбарабанила свои реплики без малейшей запинки. Да, ты будешь играть перед зрителями, но они здесь не для того, чтобы хихикать над нашими ошибками. Сегодняшнее выступление - в честь Лерокса. Все дружно закивали. - А завтрашняя премьера - в честь вас всех. После этого все заняли свои места за кулисами. Рина улыбалась, но видно было, что она очень нервничает. - Эй, тебя не тошнит? - прошептала она. - А что, ты мне пакет дашь? - спросила Летиция, в шутку засовывая в рот два пальца. - Атавизм, - беззлобно бросила Рина. - Пробирочная, - ответила Летиция и крепко пожала ей руку. Поднялся занавес. Добрую половину зрителей составляли их родители, друзья и родственники. В том числе и родители Летиции. Темное пространство, начинающееся за освещенной сценой, казалось бездонным, скрывающим в себе мириады созвездий и туманностей. Неужели ее слабый голосок услышат в такой дали? Музыка, предваряющая первый акт, постепенно стихла. Настал выход Рины. Она направилась к сцене, а потом вдруг остановилась в нерешительности. - Ну, давай же, - легонько подтолкнула ее Летиция. Рина обернулась и посмотрела на нее, склонив голову набок, и потрясенная Летиция увидела, что глаза ее блестят от слез. Крупная слезинка медленно скатилась по щеке Рины и расплылась по сатиновой ткани. - Прости, - прошептала Рина дрожащими губами. - Я не могу... Скажи, скажи им... Перепуганная Летиция хотела подхватить ее на руки, но Рина оказалась слишком тяжела для нее. Летиция сумела лишь смягчить удар от падения. Распластавшись на полу, Рина забилась в судорогах. Слова застряли у нее в горле, глаза стали пустыми, с закатившимися белками. Летиция склонилась над ней, не решаясь дотронуться, не зная, как ей помочь. А позади нее стояли Файетт и Эдна Корман; такие же беспомощные и растерянные. Рина лежала, повернувшись лицом к колосникам, напоминая своими движениями марионетку. Она медленно поводила глазами, дергалась всем телом и беззвучно открывала рот. - Нет, только не ее! - закричала Летиция, не обращая внимания на тревожный ропот, пробежавший по залу. - Прошу тебя. Господи, не отнимай ее у меня! Файетт испуганно попятился, а в освещенный круг ступила мисс Дарси. Она обхватила Летицию за плечи, но девочка тут же вырвалась. - Только не она... - рыдала Летиция. Подоспевшие медики обступили Рину со всех сторон, заслонив от посторонних глаз. Мисс Дарси твердо, даже чуть грубовато выпроводила студентов со сцены, а потом собрала их в зеленой комнате. Ее застывшее лицо напоминало маску, горящие глаза еще сильнее подчеркивали бледность. - Мы обязаны что-то предпринять! - воскликнула Летиция, умоляюще посмотрев на остальных. - Вначале возьми себя в руки, - резко сказала мисс Дарси. - Мы делаем все, что в наших силах. - А как же спектакль? - спросил Файетт. Все повернулись к нему в немом изумлении. - Простите, - произнес он, и губы его дрогнули, - я просто идиот. Джейн, Дональд и Роалд тоже пришли в зеленую комнату. Летиция порывисто обняла Джейн, а потом закрыла глаза и уткнулась ей в плечо. Чуть позже родители вывели Летицию на воздух. Вечер только наступил, по двору прохаживались студенты с родителями. - Ну, нам пора домой, - сказала Джейн. - Нет, мы должны остаться. А вдруг ей станет лучше? - Летиция вырвалась из ее объятий и стала вглядываться в толпу. - Все так напугались. Я это чувствую. Она тоже напугалась. Я вижу ее. Она мне сказала... - Летиция осеклась, - она мне сказала... - Да, побудем здесь еще немного, - согласился отец. Он подошел к какому-то мужчине и перебросился с ним несколькими фразами, потом его собеседник покачал головой, и они разошлись. Роалд стоял в некотором удалении от них, засунув руки в карманы, унылый и подавленный. - Ну все, - заявил Дональд пару минут спустя. - Ничего нового мы здесь сегодня не узнаем. Так что пойдемте-ка домой. На этот раз Летиция не стала противиться. Вернувшись домой, она тут же заперлась в спальне. Слушать новости не хотелось. Зачем - она и так все видела собственными глазами. Спустя час отец подошел к ее двери и деликатно постучал. Очнувшись от тревожного, неглубокого сна, Летиция встала, чтобы впустить его. - Нам очень жаль, - сказал отец. - Спасибо, - промямлила Летиция, снова ложась в постель. Дональд уселся возле нее, как в детстве, когда ей было лет восемь-девять, а она стала оглядывать комнату, задерживаясь взглядом на игрушках, книгах, безделушках. - Звонила твоя учительница, мисс Дарси. Просила передать тебе, что Рина Кэткарт умерла по дороге в госпиталь. Мы с мамой все это время смотрели новости. Сейчас много ребятишек заболело. И много умерло. - Он ласково потрепал ее за волосы. - Думаю, теперь ты понимаешь, почему мы хотели иметь натуральных детей. Иначе был риск... - Нет, неправда! - воскликнула Летиция, захлебываясь словами. - Ты сделал это не потому, что боялся риска. Ты просто считал, что... что с этими людьми что-то неладно. - А разве это не так? - спросил Дональд, и взгляд его внезапно посуровел. - Они - дефективные. - Они - мои друзья! - закричала Летиция, так что Дональд вздрогнул. - Прошу тебя... Она привстала на кровати, снова заливаясь слезами. - Они люди! Нормальные люди, которые заболели. - Звучит не очень убедительно. - Я разговаривала с ней, - сказала Петиция. - Она, наверное, тогда уже все знала. Просто сказать, что с ними что-то неладно, недостаточно. Это не вся правда. - Просто их родителям нужно было заранее обо всем подумать, - настаивал Дональд. - Летиция... - Оставь меня в покое! Дональд ушел сконфуженный. А она снова улеглась в постель, снова и снова размышляя, о чем Рина хотела сказать ей перед смертью. - Теперь я знаю, что делать, - прошептала Летиция. Завтрак на следующее утро прошел в тягостном молчании. Роалд без всякого аппетита поглощал свою кашу, не сводя с родителей тревожного взгляда. Летиция вообще почти ничего не съела. Отставив полную тарелку, она резко поднялась и сказала: - Я иду на ее похороны. - Ну, я не знаю... - начала было Джейн. - Я иду на ее похороны, - упрямо повторила она.

Летиция сходила только на одни похороны - Рины. Там, встав возле свежевырытой могилы, она украдкой наблюдала за родителями Рины, мысленно сравнивая их с Джейн и Дональдом. А вернувшись домой, записала свои впечатления. Год выдался тяжелый. Сто двенадцать студентов из ее колледжа умерли. Еще двести тяжело заболели. Не стало Джона Файетта. Занятия драмкружка продолжались, но спектаклей они больше не давали. В школе наступила какая-то мертвенная тишина. Общий психоз все нарастал, поползли слухи, что высокая смертность вызвана не ошибкой в конструировании ПД, а эпидемией чумы. Нет, это была не чума. Два миллиона ее соотечественников заболели. Один миллион умер. Из специальной литературы Летиция узнала, что обрушившееся на них бедствие - самое ужасное за всю историю Соединенных Штатов. По всей стране начались беспорядки. Разъяренные толпы смели центры подготовки ПД. Женщины, беременные ПД, требовали легализации абортов. Общество Рифкина снова превратилось в весомую политическую силу. Каждый день, слушая новости после занятий, Летиция поражалась, насколько банальное благополучие ее семьи не вяжется с общей обстановкой в стране. В их семье никто не болеет. Дети растут нормальными. За две недели перед выпуском к ней подошла Эдна Корман. - Могу я с тобой поговорить? - спросила она. - Давай найдем место поспокойнее. - Да, конечно, - тут же согласилась Летиция. Близкими подругами они так и не стали, но Летиция находила Эдну Корман вполне сносной. Она увела ее в старую ванную комнату, с белыми плитками на стенах, где каждое слово отдавалось гулким эхом. - Ты знаешь, все, особенно старшие, смотрят на меня так, словно ждут, что у меня вот-вот ноги подкосятся, - сказала Эдна. - Я больше не могу этого вынести. Мне кажется, я не заболею. Но у меня такое чувство, что люди боятся ко мне прикоснуться. - Да, я знаю, - сказала Летиция. - Но почему? - спросила Эдна дрожащим голосом. - Я и сама не могу понять. Эдна стояла перед ней, безвольно опустив руки. - Неужели мы в чем-то виноваты? - спросила она. - Нет. И ты это знаешь. - Тогда объясни мне, пожалуйста. - Объяснить что? - Объясни, как нам выбраться из этого положения. Летиция какое-то время молча смотрела на нее, а потом обняла за плечи и прижала к себе. - Кажется, я знаю, - сказала она.
За пять дней до выпускного вечера Летиция попросила Рутгера предоставить ей слово на церемонии. Рутгер слушал ее, сидя за письменным столом и скрестив руки на груди. - А зачем тебе это? - поинтересовался он. - Есть вещи, о которых никто не говорит, но сказать о которых необходимо. И если никто другой не может этого сделать, то... - она сглотнула подступивший к горлу комок, - то... доверьте это мне. Он посмотрел на нее с сомнением: - Ты действительно считаешь, что способна сказать что-то важное? Летиция кивнула. - Тогда покажи мне текст речи. Она достала из кармана листок бумаги. Рутгер прочитал внимательно, покачал головой - неодобрительно, как вначале показалось, - и вернул ей листок. Стоя за кулисами в ожидании своего выхода, Летиция Блейкли прислушивалась к возбужденному гомону в зале. Руководил церемонией Рутгер. На этот раз все проходило довольно уныло. Летицию не покидало чувство, что она совершает ужасную ошибку. Не слишком ли она молода, чтобы говорить такие вещи? Все это может прозвучать неуклюже, почти по-детски. После короткого вступительного слова Рутгер пригласил на сцену Летицию. Проходя мимо того места, где упала Рина, она зажмурилась и сделала глубокий вдох, как бы вбирая в себя то, что осталось от ее лучшей подруги. Мисс Дарси проводила ее долгим взглядом. От волнения к горлу подступил комок. Глаза слепило от ярких прожекторов. Она встала посреди сцены, стараясь разглядеть знакомые лица в бескрайнем темном пространстве, простирающемся за сценой. Но видела лишь размытые силуэты. Краем глаза она заметила, как мисс Дарси кивает ей: - Можно начинать. - Для всех нас настали тяжелые времена, - начала Летиция высоким, пронзительным голосом. - Друзья уходят от нас, один за другим Люди теряют сыновей, дочерей. Наверное, даже с такого расстояния вам видно, что я не... не сконструирована. Я - натуральный человек. Впрочем, мы тоже болеем и тоже смертны. Но речь сейчас не об этом... - Летиция откашлялась. Нелегко ей давались эти слова. - Я решила, что имею право сказать вам кое-что очень важное. Да, люди допустили ошибку, страшную ошибку. Но сами вы - не ошибка. Я хочу сказать... то, что вас создали, - не ошибка. Мне остается лишь мечтать о некоторых вещах, которые вы воспринимаете как должное. Одни из вас могут долго находиться в открытом космосе, другие - понимать сложнейшие формулы, недоступные моему разуму. Третьим суждено долететь до самых далеких звезд и увидеть места, которые я никогда не увижу. Мы во многом разные, но для меня очень важно сказать вам... - Летиция, повинуясь чувству, напрочь забыла про написанную речь, - ...сказать вам, что я вас люблю. И мне все равно, что скажут другие. Мы любим вас. Вы очень важны для нас. Пожалуйста, не забывайте об этом. И не забывайте о той высокой цене, которую мы все заплатили. А потом наступила полная тишина. Летиции очень хотелось тихонько уйти со сцены. Но, переборов себя, она бросила в безмолвный, темный, как ночное небо, зал короткое "спасибо" и только потом, поклонившись, исчезла из сияния прожекторов. Когда Летиция проходила мимо мисс Дарси, та, всегда чопорная и строгая, крепко пожала ей руку. И в первый раз Летиция почувствовала, что мисс Дарси относится к ней как к равной. Пока длилось торжество, Летиция оставалась на сцене, рассматривая старую деревянную дверь, занавесы, противовесы, колосники, подвесные леса для осветителей. И вдруг она почувствовала, что тот давний сон, так поразивший ее, становится явью. Вот оно, то самое, ни с чем не сравнимое чувство - любовь не к домашним и не к самой себе. Любовь ко всем сразу. К своим братьям. К сестрам. К семье.

Грег Бир. Касательные
----------------------------------------------------------------------- Greg Bear. Tangents (1986). Пер. - Д.Вебер. Авт.сб. "Схватка". М., "АСТ", 1998. OCR & spellcheck by HarryFan, 28 September 2001 -----------------------------------------------------------------------
Загорелый коренастый мальчишка, в футболке и коричневых шортах, стоял по пояс в траве посреди калифорнийского луга. Поля панамы бросали тень на его азиатское лицо. Он не сводил глаз с большого двухэтажного фермерского дома, насвистывая под нос мелодию сонаты Гайдна для фортепьяно. Из окон верхнего этажа донесся раздраженный мужской голос: - Черт побери! Затем удар кулака по чему-то твердому. После минутной паузы женщина спросила: - Не получается? - Нет. Я плаваю в этом, но не вижу ни хрена. - Расшифровка не идет? - спросила женщина. - Тессерэкт. Если эта штука не густеет, значит, это не заливное. Мальчик присел на корточки, ловя каждое слово. - И что? - спросила женщина. - Ах Лорен, пока это холодный бульон. Мальчик лег в траву. На луг он попал, перескочив через изгородь, окружающую новый квартал на другой стороне дороги. Летом занятий в школе не было, а его мать, вернее, приемная мать, не любила, когда он целый день мельтешил перед глазами. Совсем не любила. Перед его мысленным взором возникла клавиатура гигантского рояля. И он, танцующий на клавишах. Музыку он обожал. Открыв глаза, он увидел склонившуюся над ним худощавую, седовласую женщину в твидовом костюме. Явно чем-то недовольную. - Это частное владение, - процедила она. Мальчик поднялся, отряхнул траву. - Извините. - Вроде бы я тебя где-то видела. Как тебя зовут? - Пол. - Это имя? - ворчливо спросила она. - Пол Тремонт. Хотя при рождении мне дали другие имя и фамилию. Я кореец. - А какое же твое настоящее имя? - Мои родители велели никогда не упоминать его. Меня усыновили. А вы кто? Седовласая женщина оглядела его с головы до ног. - Меня зовут Лорен Дивайс. Ты живешь неподалеку? Он указал на домики, теснившиеся по другую сторону дороги. - Землю под эти дома я продала десять лет тому назад. - Она помолчала, о чем-то задумавшись. - Вообще-то я не в восторге от детей, которые гуляют где не следует. - Простите меня, - потупился Пол. - Есть хочешь? - Да. - Сандвич с сыром подойдет? Он удивленно посмотрел на нее, кивнул. В просторной кухне, с линолеумом на полу, со стенами из красного кирпича, он сидел за дубовым столом, уминал сандвич и не сводил с нее глаз. Она столь же пристально смотрела на него. - Я пытаюсь писать о ребенке, - нарушила она затянувшееся молчание. - Это трудно. Я - старая дева и не понимаю детей. - Вы - писательница? - Он выпил молока. Она фыркнула: - Не из известных. - А наверху ваш брат? - Нет. Это Питер. Мы живем вместе двадцать лет. - Но вы же говорите, что вы - старая дева... так называют тех, кто не выходит замуж, кого не любят... - Замуж я не выходила. А наши отношения с Питером тебя не касаются. - Она положила на тарелку сандвич с тунцом, поставила ее и миску с супом на лакированный поднос. - Его ленч. Не спрашивая разрешения, Пол следом за ней поднялся на второй этаж. - Здесь Питер работает, - пояснила Лорен. Пол застыл в дверях, глаза его широко раскрылись. Электронные приборы, компьютерные терминалы, на полках геометрические фигуры из картона вперемежку с книгами и электронными платами. Она поставила поднос на стопку дискет, лежащих на столике. - Перерыв, - обратилась она к худому мужчине, сидящему к ним спиной. Мужчина повернулся на вращающемся стуле, скользнул взглядом по Полу и подносу, покачал головой. Его иссиня-черные волосы на висках переходили в яркую седину. Маленький нос, большие зеленые глаза. На столе перед ним стоял дисплей высокого разрешения. - Мы вроде бы не знакомы. - Он указал на Пола. - Это Пол Тремонт, соседский мальчик. Пол, это Питер Тути. Пол поможет мне с описанием того персонажа, о котором мы говорили утром. Пол с любопытством смотрел на дисплей. Красные и зеленые полосы сливались друг с другом, вновь разделялись. - Что такое тессерэкт? - спросил Пол, вспомнив незнакомое слово, услышанное через окно. - Это четырехмерный аналог куба. Я пытаюсь научиться видеть его мысленным взором, - ответил Тути. - А ты не пробовал? - Нет, - признался Пол. - На вот. - Тути протянул ему очки. - Как в кино. Пол надел очки, посмотрел на экран. - И что? Они сворачиваются и разворачиваются. Классно - тянутся к тебе, потом удаляются. - Он оглядел мастерскую. - Ух ты! - Мальчик бросился к черному музыкальному синтезатору, стоящему в углу. - "Тронклейвер"! Со всеми прибамбасами! Меня учат играть на пианино, но я бы предпочел синтезатор. Вы на нем играете? - Я играю с ним, - раздраженно ответил Тути. - Я играю со всеми электронными игрушками. Но что ты увидел на экране? - Он повернулся к Лорен, мигнул. - Я все съем. Все, что ты принесла. А теперь, пожалуйста, не мешай нам. - Вообще-то он собирался помочь мне, - надулась Лорен. Питер улыбнулся: - Да, конечно. Я задержу его ненадолго. Час спустя Пол заглянул на кухню, чтобы поблагодарить Лорен за ленч. - Питер - такой чудак. Он пытается что-то увидеть в других измерениях. - Я знаю, - вздохнула Лорен. - Сейчас я пойду домой, но потом вернусь... если вы не возражаете. Питер пригласил меня. - С чего мне возражать? - В голосе Лорен слышалось сомнение. - Питер пообещал, что научит меня играть на "трон клей вере". - Пол ослепительно улыбнулся и ретировался из кухни. Когда она поднялась за подносом, Питер сидел, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза. На дисплее зеленые полосы все так же сменялись красными. - Как насчет заказа Хокрама? - спросила она. - Этим я сейчас и занимаюсь, - последовал ответ. На второй день Лорен позвонила приемной матери Пола, чтобы сказать, где он, и узнать, разрешает ли она сыну находиться у них. Возражений не последовало. Женщина, похоже, даже обрадовалась. - Иногда он просто несносен. Если что, отправьте его домой. Но не сразу. - Она нервно засмеялась. - Дайте мне немного отдохнуть. Лорен холодно попрощалась с ней и положила трубку. Питер и Пол спустились на кухню, с листом, испещренным линиями. - Питер учит меня работать с его программой, - похвастался Пол. - Известно ли тебе, - Тути заговорил, как профессор из Кембриджа, - что можно рассматривать бесконечное число поперечных разрезов куба, рассеченного плоскостью? Пол скосился на набросок, сделанный Тути: - Конечно. - Если провести плоскость через куб, то двухмерные существа, которые на ней живут, назовем их плоскоземцами, увидят треугольник, квадрат, ромб или трапецию. Если двигать куб, то двухмерные существа увидят, как эти фигуры растут, изменяют форму и, наконец, пропадают. - Ну да. - Пол кивнул. - Это же просто. Прямо как в той книге, которую вы мне показывали. - А если плоскостью резать сферу, то плоскоземцы узрят сначала "невидимую" точку касания сферы и плоскости, затем круг, который будет расти, достигая максимума, чтобы затем уменьшаться до точки и исчезнуть. Тути нарисовал двухмерные фигурки, в восторге взирающие на происходящие перед их глазами изменения. - С этим все ясно, - вновь кивнул Пол. - Теперь я могу поиграть на "тронклейвере"? - Еще минуту. Потерпи. Так как должен выглядеть тессерэкт, попадая в наше трехмерное пространство? Вспомни программу, теперь... картинки на дисплее. Пол поглядел на потолок. - Я не знаю. - В голосе слышалась скука. - А ты подумай, - настаивал Тути. - Это что-то... - Пол сложил ладони углом, - что-то вроде тех египетских штук, но с тремя сторонами... или как ящик. Да, как ящик, но необычной формы, не прямоугольный. Если же ты должен провалиться сквозь плоскоземье... - Да, любопытная получится картинка. - Питер улыбнулся. - Руки, ноги, тело в разрезе, окаймленные кожей... - И голова, - добавил Пол. - С глазами и носом. Звякнул дверной звонок. Пол аж подпрыгнул. - Неужели мама? - обеспокоенно спросил он. - Не думаю, - ответила Лорен. - Скорее Хокрам. - Она пошла открывать дверь и вскоре вернулась с невысоким очень бледным мужчиной. Тути встал, пожал ему руку. - Пол Тремонт, Ирвинг Хокрам, - представил он своих гостей. Хокрам искоса глянул на Пола. Глаза его холодно блеснули. - Как продвигается моя работа? - спросил он Тути. - Все готово, - ответил тот. - Она наверху. Похоже, ваши ученые мужи трясли не то логическое дерево. - Тути принес папку с какими-то бумагами и распечатками и протянул Хокраму. Хокрам просмотрел распечатки. - Не могу сказать, что я очень доволен. С другой стороны, ошибок нет. Работа, как всегда, выполнена на самом высоком уровне. Вот ваш чек. - Он протянул Тути конверт. - Жаль только, что мы не получили результатов раньше. Я бы обошелся без лишних волнений, а компания сэкономила бы приличную сумму. - К сожалению, не получилось. - У меня есть для вас другая, очень важная работа... - Хокрам изложил суть дела. Тути подумал несколько минут, покачал головой: - Очень сложно, Ирвинг. Такого еще никто не делал. Потребуется месяц, чтобы понять, есть ли решение у поставленной задачи. - Сейчас меня именно это и интересует: разрешима ли она. От этого зависит многое. - Хокрам сцепил руки. Вроде бы еще больше побледнел. - Дайте мне знать как можно скорее. - Займусь этим незамедлительно. - А это ваш ученик? - Хокрам указал на Пола. - Нет, юный друг. Интересуется музыкой. Отлично играет Моцарта. - Я помогаю ему с тессерэктами, - вставил Пол. - Надеюсь, ты не мешаешь Питеру. Его работа очень важна. Пол покачал головой. - Вот и хорошо. - И Хокрам отбыл, зажав папку под мышкой. Тути вернулся в кабинет-мастерскую, прихватив с собой Пола, Лорен примялась было за роман, застыв с ручкой над блокнотом, но нужные слова не шли в голову. Она всегда нервничала после ухода Хокрама. Она поднялась по ступенькам, застыла на пороге кабинета. Такое случалось часто: ее присутствие не мешало Тути. Увлеченный работой, он ничего не замечал. - Кто этот человек? - услышала она вопрос Пола. - Я работаю на него. Он - сотрудник большой электронной фирмы. Большая часть оборудования, которым я пользуюсь, получена от него. Компьютеры, мониторы с высоким разрешением. Он предлагает мне разные задачи. А с результатами идет к своим боссам и говорит, что все сделано им. - Глупость какая-то, - пожал плечами Пол. - А что за задачи? - Коды, шифры. Компьютерная защита. Когда-то я этим занимался. - Вы хотите сказать, защита компьютера от несанкционированного доступа? - Пол просиял. - Нам рассказывали об этом в школе. - Все обстоит гораздо сложнее. - Тути улыбнулся. - Ты когда-нибудь слышал о немецкой "Энигме" или проекте "Ультра"? Пол покачал головой. - Я так и думал. Давай попробуем другую фигуру. - Он запустил новый вариант программы четырехмерной графики и посадил Пола перед экраном. - Так как будет выглядеть гиперсфера, попади она в наше пространство? Пол задумался. - По-странному. - Не так уж и по-странному. Ты уже видел ее на экране. - А, в нашем пространстве. Это просто. Этакий воздушный шарик, раздувающийся из ничего, а потом спускающийся. Сложнее представить себе, как в действительности выглядит гиперсфера. Я хочу сказать, окажись она направерх от нас. - Направерх? - переспросил Тути. - Ну да. Направерх и налевниз. Как бы ни назывались эти направления. Тути не отрывал глаз от мальчика. Присутствия Лорен они не замечали. - Вообще-то они называются ана и ката, - уточнил Тути. - И как же выглядит гиперсфера? Руки Пола описали широкие круги. - Она - как шар, и она - как подкова, в зависимости от того, откуда смотреть. Как воздушный шарик, пробитый жалами пчел, только поверхность гладкая, а не покрытая рябью. Глаза Тути раскрылись еще шире. - Ты действительно это видишь? - Конечно, - кивнул Пол. - Ваша программа для того и предназначена, не так ли? Позволяет увидеть фигуры вроде этой гиперсферы. Тути кивнул, слова мальчика потрясли его. - А теперь я могу поиграть на "тронклейвере"? Лорен попятилась. Она услышала что-то очень важное, это она поняла, но смысл услышанного остался для нее тайной. Час спустя Тути спустился вниз, оставив синтезатор на растерзание Полу. Сел за стол напротив Лорен. - Программа работает. Не для меня, но для него. Я только что показывал ему. Я показал ему фигуры с обратными тенями. Он все понял. А теперь сидит и играет Гайдна. С листа. Этот мальчик - гений. - Ты про музыку? Он пристально всмотрелся в нее, нахмурился. - Да, полагаю, и в музыке тоже. Но я говорю о его пространственном воображении... координаты и перемещения в многомерном пространстве. Знаешь, если взять трехмерный объект и перенести его в четырехмерное пространство, он вернется зеркально отображенным. Поэтому, если мою правую руку, - он поднял правую руку, - поднять направерх или опустить налевниз, она станет в точности как левая. - Не поняла, - покачала головой Лорен. - Что такое направерх и налевниз? - Так Пол назвал перемещения вдоль четвертой оси координат. Те, кто придерживается научной терминологии, называют их ана и ката. Все равно, что вверх и вниз для плоскоземца, которому доступны только движения вправо-влево и вперед-назад. Она подумала о превращении одной руки в другую. - Все равно не могу себе этого представить. - Я пытался, но тоже не смог, - посетовал Тути. - Наверное, наши мозги слишком закостенели. Наверху Пол переключил "тронклейвер" в режим дуэта кафедрального органа и электрогитары и наигрывал вариации на музыку Перголези. - Ты и дальше будешь работать на Хокрама? - спросила Лорен. Тути вроде бы и не услышал ее. - Невероятно, - пробормотал он. - Парень просто болтался неподалеку. Ты случайно привела его сюда. Невероятно.

- Ты можешь показать мне направление, ткнуть в него пальцем? - допытывался Тути у мальчика три дня спустя. - Рукой - нет, - ответил Пол. - Я его вижу, в уме, но... - И как же ты его видишь? Пол прищурился. - Какое-то огромное пространство. Мы словно подвешены среди чего-то другого. И возникает чувство одиночества. - Почему? - Потому что я подвешен и не могу вырваться. И никто не обращает на меня внимания. На скулах Тути заходили желваки. - Я думал, ты просто создаешь эти направления в своем воображении. А ты говоришь мне... ты действительно что-то там видишь? - Да. В том числе и людей. Ну, не совсем людей. И вижу я их не глазами. Глаза - что мышцы. Они не могут указать эти направления. Но голова... вернее, мозг... он может. - Охренеть можно, - вырвалось у Тути. - Извини за грубость. Нервы. Ты можешь показать этих людей на экране? - Тени, как мы и говорили. - Прекрасно. Нарисуй мне эти тени. Пол сел за компьютер, его руки застыли над клавиатурой. - Я могу показать их вам, но вы должны мне помочь. - Чем? - Я хочу, чтобы они услышали музыку. Тогда, возможно... они нас заметят. - Эти люди? - Да. Выглядят они странно. Они словно стоят на нас. Как-то связаны с нашим миром. И такие высокие... направысокие. Они нас не замечают, потому что в сравнении с ними мы совсем маленькие. - Господи, Пол, я понятия не имею, каким образом мы сможем донести до них нашу музыку... Я даже не уверен в том, что они существуют. Глаза Пола сузились. - Я не лгу. - Он потянулся к "мыши", на экране начали возникать силуэты. - Помните, это лишь контуры, которые мы можем видеть. Потом я нарисую направерхние и левонижние линии, которые свяжут контуры. Мальчик добавил сечениям густоты цвета, чтобы они выглядели объемными, улыбнулся, объяснил, что это необходимо, потому что проекция четырехмерного объекта в нашем пространстве становится, естественно, трехмерной. - Выглядят они как растения в саду, с цветами и прочим, у них много рук и пальцев... очень похожи и на водоросли в аквариуме. Тути, с отвисшей от изумления челюстью, не отрывал глаз от возникающей на экране картинки.
- По-моему, вы напрасно тратите время, - заявил Хокрам. - Заключение о разрешимости задачи мне нужно сегодня. - Он прошелся по гостиной, потом плюхнулся в кресло. - Я занимался другими делами, - признался Тути. - С этим мальчиком? - Да. Такой талантливый парень... - Послушайте, у меня могут быть неприятности. Я обещал, что сегодня исследование будет закончено. Получается, что я не держу слова. - Хокрам насупился. - Да чем вы занимаетесь с этим мальчишкой? - Я его учу. Вернее, он учит меня. Сейчас мы создаем четырехмерный конус, элемент переговорного устройства. Конус трехмерный, я про материальную часть, но магнитное поле формирует четвертую координату... - Знаете, как это выглядит со стороны, Питер? - спросил Хокрам. - На дисплее это действительно выглядит странно, согласен... - Я говорю о вас и мальчике. От радостной улыбки Тути не осталось и следа. Он помрачнел. - Не понимаю, о чем вы. - Я многое о вас знаю, Питер. Откуда вы пришли, почему вам пришлось уехать... И то, что мне известно, не делает вам чести. Лицо Тути залилось румянцем. - Не надо бы ему бывать у вас, - продолжил Хокрам. Тути встал: - Убирайтесь из моего дома. Больше я вас знать не хочу. - Обещаю вам, - Хокрам смотрел Тути в глаза, - что отсюда я прямиком пойду к родителям мальчика. Едва ли они захотят, чтобы их сын постоянно общался со старым... извините за выражение, педиком. Я им все расскажу, если вы не определитесь с решаемостью поставленной мною задачи. Я думаю, до конца недели вы управитесь. У вас еще два дня. Согласны? - Нет. Уходите. - Я знаю, что вы здесь нелегально. Сведений о вашем въезде в страну у иммиграционной службы нет. Учитывая вашу репутацию в Англии, вас наверняка признают нежелательной персоной. Я позвоню в иммиграционную службу, и вас депортируют. - У меня нет времени на вашу работу, - ответил Тути. - Так изыщите его. Вместо того чтобы "обучать" этого мальчика. - Убирайтесь отсюда. - У вас два дня, Питер. В тот же вечер, за обедом. Тути рассказал Лорен о стычке с Хокрамом. - Он думает, что я растлеваю Пола. Козел вонючий. Палец о палец для него не ударю. - Тогда тебе лучше поговорить с адвокатом, - ответила Лорен. - А может, сделать, Что он просит... Он будет доволен и заткнется. - С его паршивой задачей я разделаюсь за пару часов. Но я больше не хочу его видеть. И говорить тоже. - Он заберет все оборудование. Тути мигнул, энергично взмахнул рукой. - Тогда мы должны быстро все сделать, не так ли? Ах Лорен, напрасно ты привезла меня сюда. Лучше б оставила гнить в тюрьме. - Они забыли обо всем, что ты для них сделал. - Голос Лорен переполняла горечь. - Ты спасал их во время войны, а потом... Они решили упрятать тебя за решетку. - Она повернулась к окну, к затянутому облаками небу и лесу вдали.

Конус лежал на столе у окна в лучах солнца, подсоединенный к мини-компьютеру и "тронклейверу". Пол поставил на пюпитр перед синхронизатором нотные листы с написанной им музыкой. - Похоже на Баха, но им это будет понятнее. Вы ведь нездешний, Питер? - Он сел за клавиатуру. Тути молча смотрел на него. - Я хочу сказать, мисс Дивайс и вы отлично ладите, но вы не из этих краев, так? - С чего ты так решил? - Я прочитал кое-какие книги в школьной библиотеке. О войне. О проектах "Энигма" и "Ультра". Обратил внимание на некоего Питера Торнтона. На фотоснимке он очень похож на вас. В книгах его превозносят как героя. Тути выдавил из себя улыбку. - Но в одной книге я прочитал, что вы исчезли в 1965 году. Вас за что-то наказали. За что именно, не написали. - Я - гомосексуалист, - ответил Тути. - И что из этого? - Мы с Лорен познакомились в Англии, в шестьдесят четвертом. Стали добрыми друзьями. Меня хотели посадить в тюрьму, Пол. Она привезла меня в Штаты через Канаду. Тайно, без документов. - Вы вот сказали, что вы - гомосексуалист. Они же не любят женщин. - Это не совсем верно, Пол. Вот мы с Лорен питаем друг к другу самые теплые чувства. Нам есть о чем поговорить. Она рассказывала мне о своих творческих планах. Ты же знаешь, она хочет писать. Я - о математике, о войне. Я чуть не умер во время войны. - Почему? Вас ранили? - Нет. Слишком много работал. Переутомился, и все закончилось нервным срывом. Мой любовник, мужчина, помог мне продержаться и в сороковые, и в пятидесятые годы. В Англии тогда жилось несладко. Но он умер в шестьдесят третьем. Его родители присвоили себе наследство. Когда я оспорил их действия в суде, меня арестовали. Ты прав, Пол, в этой стране я чужак. - Я тоже. Родители не балуют меня вниманием. Друзей практически нет. И родился я в Корее, но ничего о ней не знаю. - Играй. - Лицо Тути застыло. - Давай посмотрим, будут ли они слушать. - Конечно, будут, - уверенно ответил Пол. - Их речь что наша музыка. Мальчик пробежался пальцами по клавишам "тронклейвера". Конус, подсоединенный к синтезатору через мини-компьютер, вибрируя, задребезжал. Битый час Пол раз за разом исполнял свое сочинение. Иногда в полном соответствии с нотной записью, иногда с вариациями. Тути сидел в уголке, вслушиваясь в скрипы и взвизгивания, издаваемые конусом. Насколько сложнее дать толкование четырехмерному звуку, думал он. Нет даже визуальных признаков... Наконец мальчик угомонился, помассировал уставшие кисти рук, потянулся. - Они должны услышать. Надо только подождать. Он перевел "тронклейвер" в автоматический режим игры, отодвинулся от инструмента. Пол ушел с наступлением сумерек. Тути засиделся в мастерской за полночь, вслушиваясь в металлические звуки, издаваемые конусом. Ночь напролет "тронклейвер" раз за разом проигрывал композиции Пола. Тути лежал на кровати в своей спальне, наблюдая за бликами лунного света на стене. Как далеко придется идти четырехмерным существам, чтобы попасть сюда, думал он. "Как далеко пришлось идти мне, чтобы попасть сюда?" Он не заметил, как заснул, а во сне перед ним появился Пол. Мальчик, с широко открытыми глазами, ритмично взмахивал руками, словно плыл в бассейне. "Со мной все в порядке, - говорил он, не шевеля губами. - За меня не волнуйтесь... У меня все хорошо. Я побывал в Корее, посмотрел, как там живут. Там мне понравилось, но в Америке лучше..." Тути проснулся весь в поту. Луна зашла, в комнате царила тьма. А в кабинете-мастерской продолжал попискивать конус. Пол пришел рано утром, насвистывая мелодию из Четвертого концерта Моцарта для скрипки. Лорен открыла дверь, и он поднялся наверх, к Тути. Тот сидел перед дисплеем, разглядывая четырехмерных существ, нарисованных Полом. - Ты видишь что-нибудь? - спросил он мальчика. Пол кивнул: - Они подошли ближе. Заинтересовались, Может, нам пора готовиться... к их появлению. - Он прищурился. - Вы представляете себе, как будет выглядеть след ноги четырехмерного существа? Тути задумался. - Хотелось бы увидеть. На первом этаже закричала Лорен. Пол и Тути поспешили вниз. Лорен стояла посреди гостиной, прижав локти к груди, поднеся одну руку ко рту. Первое появление четырехмерных выразилось в разрушении части пола и восточной стены. - Какие они неуклюжие, - прокомментировал Пол. - Кто-то из них натолкнулся на стену. - Что тут происходит? - взвизгнула Лорен. - Надо бы выключить музыку, - сообразил Тути. - Почему? - спросил Пол. С его лица не сходила победоносная улыбка. - Может, она им не нравится. Ярко-синий шар возник позади Тути, быстро увеличился в диаметре до ярда. Покраснел, съежился, на мгновение замер и исчез. - Локоть, - объяснил Пол. - Одной из его рук. Я думаю, существо слушает. Старается понять, откуда исходит звук. Я иду наверх. - Выключи музыку! - потребовал Тути. - Лучше я сыграю что-нибудь еще. - Мальчик побежал наверх. Из кухни донесся треск, потом шипение, дом завибрировал на низкой частоте. Источником вибрации стало четырехмерное существо, перемещающееся по их трехмерному дому. Тути дрожал от волнения. - Питер... - Руки Лорен сжались в кулаки. - Пол пригласил гостей, - объяснил Тути. Повернулся к лестнице. Первые четыре ступени лестницы и часть пола завертелись и исчезли. Потоком воздуха его едва не затянуло в дыру. Удержавшись на ногах, он наклонился, потрогал место разреза. Идеально ровная поверхность. Внизу зияла черная пасть подвала. - Пол! - позвал Тути. - Я играю им свое сочинение, - отозвался мальчик. - По-моему, им нравится. Зазвонил телефон. Тути автоматически схватил трубку. На другом конце провода бесновался Хокрам. - Сейчас говорить не могу... Хокрам заорал еще громче, его услышала даже Лорен. Тути положил трубку на рычаг. - Как я понимаю, его уволили. Вот он и злится. - Тути отошел на три шага, разбежался и перепрыгнул через черную дыру. Поднялся на пару ступенек, остановился как вкопанный. - Господи! - Его осенила новая мысль. - Они выбивают половицы из трехмерного пространства в четвертое измерение. Как Пол и говорит: неуклюжие увальни. Они могут нас убить! - Он позвонит в иммиграционную службу, - предупредила Лорен. Но Тути уже спешил наверх. Пол сидел перед "тронклейвером" и самозабвенно наигрывал новую мелодию. Тути шагнул к нему, но путь преградила зеленая колонна. Твердая, как скала. Она чуть вибрировала. Участок потолка в четыре квадратных фута исчез из трехмерного пространства. Колонна превратилась в палку, покрытую извивающимися, как змеи, волосками. Тути обошел палку и выдернул из розетки провод, идущий к "тронклейверу". Забор из коричневых сигар окружил компьютер. Сигары, вращаясь, удлинялись, тянулись к полу и потолку, потом превратились в ниточки и исчезли. - Они тут плохо видят. - Пол словно и не заметил, что его концерт окончен. Лорен поднялась по наружной лестнице и теперь стояла за спиной Тути. - Извините за разгром. А мгновением позже синтезатор, конус, миникомпьютер и соединяющие их провода исчезли, словно их и не было. - Ничего себе, - вырвалось у Тути. И тут же пришла очередь мальчика. Его перемещали более медленно, осторожно. Последней пропала голова. Пол светился счастьем: - Им понравилась музыка! Тути и Лорен остались вдвоем. Лорен застыла как статуя. Тути ходил по кабинету, ероша рукой волосы. - Может, он вернется, - пробормотал Тути. - Я даже не знаю... - Фразы он не закончил. Мог трехмерный мальчик выжить в четырехмерном пространстве, перемещаясь в право верх... или левовниз? Тути не протестовал, когда Лорен решила позвонить приемным родителям мальчика и в полицию. По прибытии полицейских он с каменным лицом стоически выслушал их вопросы и обвинения и рассказал все, что знал. Ему не поверили. Никто не знал, чему можно верить. Зафиксировав все разрушения на фотопленку, полицейские ретировались. Лорен заверила его, что их обоих или кого-то одного арестуют. Это лишь вопрос времени, сказала она. - Что-нибудь им наплетем, - ответил Тути. - Ты им скажешь, что виноват только я. - Не скажу. Но где он? - Точно сказать не могу. Но думаю, что с ним все в порядке. - С чего такая уверенность? Он рассказал ей про сон. - Но тебе это приснилось до его исчезновения, - заметила Лорен. - Для четвертого измерения никакого противоречия в этом нет.

В последний день в доме Лорен Тути, надев пальто поверх халата, с самого утра вновь и вновь прогонял свою программу, пытаясь увидеть ана и ката. Бесполезно, у него слишком закостенели мозги. За завтраком он повторил Лорен, что всю вину она должна свалить на него. - Может, все обойдется, - ответила она. - Доказательств-то у них нет. - Обойдется, как же, - вырвалось у него. В дверь позвонили. Тути пошел открывать, Лорен последовала за ним. Тути открыл дверь. На крыльце стояли трое мужчин в серых костюмах, один - с "дипломатом". - Мистер Питер Торнтон? - спросил самый высокий. - Да, - кивнул Тути. Дверной косяк и добрый кусок стены с шипением пропали. Трое мужчин уставились на образовавшийся проем. Затем высокий невозмутимо продолжил: - Согласно поступившим к нам сведениям, вы незаконно проникли в нашу страну. - И кто же вам это сказал? - полюбопытствовал Тути. За его спиной возник синий цилиндр, разросся до четырех футов и, вибрируя, повис в воздухе. Троицу так и сдуло с крыльца. Из середины цилиндра вылезла голова Пола, ниже - его рука. - Мне у них нравится. - Пол улыбался. - Они - друзья. - Я так и думал. - Мистер Торнтон... - не сдавался высокий. - Хотите со мной? - спросил Пол. Тути посмотрел на Лорен. Она чуть кивнула, едва ли понимая, на что дает согласие, и он сжал руку Пола. - Скажи им, что вина моя. И Питер Тути исчез из этого мира. Воздух схлопнулся там, где было его тело. Пропала и половина бронзовой лампы, что висела у двери. Не задавая больше вопросов, наложив в штаны, сотрудники иммиграционной службы ретировались к своему автомобилю. Больше они Лорен не тревожили. Она не могла сомкнуть глаз три ночи подряд, а когда заснула, к ней явились Пол и Тути, чтобы спросить, не хочет ли она составить им компанию. "Благодарю вас, мне лучше остаться здесь", - ответила она. "Тут очень весело, - настаивал мальчик. - Они любят музыку". Лорен покачала головой и проснулась. Невдалеке что-то свистело, тренькало, вибрировало. Она решила, что это аплодисменты. Глубоко вздохнув, она поднялась, чтобы достать блокнот и вновь взяться за книгу.

Закладка в соц.сетях