Жанр: Научная фантастика
Сила сильных
...й помощью переиграю. Ты, ты поведешь
корабль! Остальное потом; среди "некомпетентных" есть и мои люди. Теперь
иди. Внизу тебя встретит мой чимандр, он приведет тебя в чувство и надежно
заблокирует память об Этом разговоре. Действуй, мой мальчик, и да пребудет
с тобой святой Альцион!
Пошатывающейся походкой Ив двинулся к выходу. Эль Шорр проводил его долгим,
без улыбки, взглядом. Когда дверь закрылась, он рукавом халата отер лоб,
устало помедлив, подошел к тумбочке стола, выдвинул ящик и, отсоединив
контакты, достал оттуда плоский экранчик.
- Посмотрим, сынок, что ты там думал про себя... Если Я ошибся... - он
покачал головой, - нет, я не мог ошибиться!
И все же рука дрогнула, когда он нажал кнопку. Экранчик озарился. Эль Шорр
нетерпеливо приблизил его к своему лицу.
Так, так, первый всплеск. Немножко растерян, немножко удивлен - о, как
полыхнуло! - да, сынок, неприятно узнавать, какова жизнь... Ничего, ничего,
свыкнешься. Пластичная психика, уже принял все, сказалась подготовка, да и
вообще нельзя жить в обществе и не проникнуться его духом. Здесь любопытная
реакция, он меня любит и... А это что? Никак, романтическая влюбленность!
Ну об этом и без чтеца можно было догадаться, барахло все-таки эти чтецы...
Но чувство сильней, чем я думал. Какая буря в душе, когда эта малютка
подползла к моей руке, когда она оказалась нечкой... Ах, мальчик, мальчик!
Офицер - и грезы о Звездной Деве... Увы, кто не мечтал о Звездных Девах и
Звездных Принцах, и как тоскливо убеждаться, что ничего этого нет. Ладно,
опустим всю эту лирику. Ого, какая молния: "Я наследник престола!" А тут
полное смятение. Не слишком ли я перед ним раскрылся? Нет, захватило,
захватило, на мгновение я предстал перед ним богом, черным ослепительным
богом, пожалуй, так. Страх и восхищение, хорошо... Себя он ни на мгновение
не представил владыкой и богом, тоже прекрасно. Но жалость, когда я ему
говорил о своем неприятии смерти, о бессмысленности человеческого
существования, жалость, испуг, сострадание. Пожалуй, я это слишком... Хотя
перед кем еще высказаться, как не перед ним?! Главное - он со мной. Всего
одно непроизвольное, до ненависти, отталкивание; это когда я прошелся
насчет его Звездной Девы. Да, тут ошибочка, занесло, но я тут же
поправился, все в порядке. Теленочек ты все-таки. Ив, милый, добрый
теленочек, хоть и офицер. Плохо! Очень плохо. Что делать, сыновей не
выбирают, а без тебя - никак... С другой стороны, это хорошо, поперек
дороги не встанешь. Инфантилизм как издержки протекции, хм... Эх, милый,
как же не хочется тебя впутывать! Но - надо. Ничего, закалишься, задатки
есть, а пока хорошо, что никто не принимает тебя в расчет как силу. Великое
дело начинаем, великое! Не может во вселенных не быть бессмертия, и вот
тогда поиграем...
Эль Шорр аккуратно, как должно, стер запись. Все, больше никаких следов
разговора, теперь можно и отдохнуть.
Медленным шагом он вышел на веранду, тяжело оперся о перила ограждения.
Альцион давно зашел, небо искрилось мерцающим блеском, в нем холодно и
пронзительно пылали Меропа, Электра, Майя, десятки и сотни бело-голубых
звезд поменьше. У ног Эль Шорра серебрился город, величественная столица
Плеяд - Авалон.
Подняв голову, Эль Шорр долго смотрел в небо. Его щеки охолодели. Скольким
звездам суждено исчезнуть, прежде чем он станет их владыкой? Скольким?!
6. СЕТИ ЗАБРОШЕНЫ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Подняв голову, Антон смотрел на волшебно искрящееся небо Плеяд. Внизу, в
серебристых тенях, спала столица готовой к прыжку Империи. Ее сои был
неспокоен, это ощущалось здесь, у распахнутого окна отеля, над городом
струилось незримое марево сновидений, в него можно было войти,
вчувствоваться, вжиться, но этот клубящийся всплеск не подконтрольных
разуму эмоций давал лишь самое общее и смутное представление о чаяниях,
тревогах, заботах тысяч людей.
Огромный город, все ли звезды будут светить тебе год спустя?
Антон понуро опустил голову. Где же путь? Если очень захотеть и напрячься,
то можно уловить наиболее четкие сновидения соседей по этажу. Но зачем?
Поблизости нет знающих об оружии, а грезы и кошмары остальных
неприкосновенны. Как же выявить тех, кому все известно, выдаст ли
кого-нибудь волна мыслечувств или у всех причастных она надежно
заблокирована? Скорее всего, заблокирована, даже наверняка заблокирована.
Выкрасть бы Падишаха... Господи, какая только глупость не лезет в голову,
когда не знаешь, что делать!
А.небо у них красивое.
Пройдя в комнату, Антон прилег на кровать, закрыл глаза, неторопливо
сосредоточился. В сомкнувшейся тьме безмыслия, в ее оглушающей пустоте
медленно-медленно, как бы нехотя, стали проступать очертания жестокрылых
деревьев, их тени на хрустально отсвечивающей воде потока, на белизне плит
парапета и мостовой, обозначились бредущие фигуры в тюрбанах и без, люди
приостанавливаются, замедляют шаг, улыбкой отвечают звукам иллира... Легкое
усилие приоткрыло остальное. Над бегучей водой потока, наклонив голову,
сидела босоногая Ума, тонкие пальцы девушки задумчиво и небрежно, словно
для себя, перебирали струны, и эта музыка звала, созывала, просила о
чем-то, будила в душе неясный отклик, чей смысл не мог постичь даже Антон.
Крыло черных волос затеняло лицо Умы, притушенный взгляд не выделял никого
из прохожих, так, для себя и для всех, могла бы петь залетная птаха. Антон
попробовал вникнуть в происходящее, но его попытка решительно и мягко была
отстранена. - Нет! - толчком отдалось в сознании. - Не мешай! Картина,
мигнув, погасла. Антон сменил волну поиска, и в смутной дымке воскурении
обозначился вспыхивающий разноцветными огнями зал, колышащиеся, как
водоросли в потоке, тени танцующих, пролетающие над ними хромофорные диски,
какие-то столики внизу, за прозрачностью пола, полураскрытые рты сидящих за
ними, в уши ударил топот, гомон и смех. "Я развлекаюсь, ты что, не видишь?"
- отозвался в Антоне ироничный голос Юл Найта.
"Ухожу, ухожу", - мысленно сказал Антон и переключился. Лю Банг откликнулся
сразу, словно того и ждал. Сводчатое, без окон, помещение, где он
находился, напоминало подвал каземата. Казалось, оно было забито всякой
рухлядью, но крохотная лампочка на столе, чуть выбеляя свод, скрадывала в
полумраке все остальное; отчетливо выделялась лишь поверхность стола,
раскрытая книга в ветхом коричневом переплете да склоненное над ней лицо Лю
Банга. Книга никак не могла быть Компактом, то была именно книга, раритет,
ей полагалось находиться в хранилище с неизменной влажностью и
температурой. Согнутая в локте рука Лю Банга сжимала погасшую трубку,
пальцы другой руки Отбивали по столу неуверенный такт. Нахмурясь, Лю Банг
тотчас прервал свое занятие и повернулся к Антону.
"Очень кстати! Не вспомнишь ли, кто правил Англией, когда Ньютон создавал
свою механику? Нет? А чьим придворным был Пушкин? Тоже нет? Прелестно!
Прошло всего шесть-семь веков, всякий знает Пушкина, но только архивист
помнит, кто в его дни был императором; вот это я и хотел уточнить. То есть
как зачем? Строители и граждане будущего есть везде. Окажись в руках того
государя-императора атомная бомба, кто стал бы ее противником? Здесь
параллельная ситуация. И всюду чимандры. Толпы, в которых не разглядишь
лица. Теперь я понимаю, почему Диоген днем с огнем искал человека... Вот и
я занят тем же, ищу разумных. Пока все".
Связь прекратилась. Помедлив, Антон открыл глаза, уставился в темноту
комнаты. В окно, дробя тени, заглядывали мохнатые жгучие звезды, за
перегородкой кто-то, не считаясь с веком, по-своему, по-домашнему, трубил
во все носовые завертки. Диковинный хрипящий звук заставил Антона
улыбнуться; до чего же хлипкие стены, кое-кто явно нажился при
строительстве отеля...
Нажился! Если здесь каждый за себя и один бог за всех, то почему эта
простая мысль до сих пор не пришла ему в голову?
А потому и не пришла, что в предстоящей борьбе никакой традиционный прием
не мог принести успеха, уж в этих-то хитростях противник был изощрен всем
своим многовековым опытом. Но ведь всякую силу можно обратить против самой
себя!
Стряхнув оцепенение, Антон вскочил и подсел к терминалу, Придирчиво оглядел
технику, М-да... Графическая и речевая связь, допотопный дисплей,
облупившаяся на кожухе пленка антикоррозийного протектора, никаких, ясное
дело, выводных контактов, обычное гостиничное барахло, примитив, но
все-таки это связь с Центральным Искинтом. Не зажигая света, Антон ногтем
открутил крепежные винты, снял кожух, кончиками пальцев ощупал схему.
Ничего, канал информразвертки довольно широк - можно попробовать. Антон
тронул рычажок переключателя, экран налился белесым светом, на панели
зажегся рубиновый огонек.
- Задача на метаязыке, - тихо сказал Антон.
- Готов, - последовал бесстрастный ответ.
Для выражения задачи и ее ввода в Искинт требовался светокарандаш, но Антон
им не воспользовался, не это ему было нужно. Легким касанием пальцев он,
точно зверька, огладил инвентор, тронул грани смежных кристаллов, пока не
ощутил знакомое покалывание, и тогда, опустив ладони, сосредоточился на
этом щемящем покалывании, представил, как под кожей ладоней исчезает
холодок соприкосновения с веществом, как вместе с холодком исчезает его
твердость и нет уже больше ни пальцев, ни вещества, ни тесной комнаты, ни
аппарата в ней, а есть только человеческое "я", движущееся навстречу тому,
что скрыто в Искинте, - сливающееся с ним,
Мгновение перехода, как всегда, выпало из сознания. Внезапно Антон стал не
тем, чем был, бесплотно завис в волне необозримого, почему-то белого, как
полуденный туман, океана, и эта волна колыхнула его сознание, или,
наоборот, сознание всколыхнуло всю эту туманную и неощутимую вокруг
белизну. Что-то вроде изумления передалось Антону, он привычно и быстро
откликнулся, и тогда в его сознании вспышкой возник вопрос, который нельзя
было выразить словами, как, впрочем, и весь последовавший затем диалог, в
котором человек узнавал Искинт, а тот, в свою очередь, узнавал человека.
Хотя можно ли это назвать узнаванием? Один из величайших философов, Карл
Маркс, к ужасу примитивных материалистов еще в докибернетическую эпоху
высказал ту, впоследствии самоочевидную мысль, что и машине присуща своя,
особого рода "душа", выражающаяся в действии законов ее функционирования.
Тем более это относилось к Искинту, искусственному интеллекту целой
планеты, главному управителю всех ее техносистем, чья память вмещала все и
вся, чей мозг одновременно решал тысячи задач, отвечал на тысячи запросов и
выдавал миллионы команд. Да, у Искинта была своя "душа", огромная и
сложная, как он сам, ее-то Антон и воспринял как бескрайне колышащийся,
неосязаемо белый, безбрежный океан инаковости.
Но если бы диалог между человеком и Искинтом можно было перевести в слова,
то он бы предстал примерно таким.
- Кто или что там?
- Я человек.
- Вижу, но ты иной.
- Чем?
- Иная регуляция психики, больше уровней, отчетливый контакт.
- С тобой часто входят в контакт?
- Редко, попыткой, нет отклика. Оттого и вопрос: кто?
- Я раскрываюсь. Снят ли вопрос?
- Да. Ты человек. Не как все. Интересен.
- Это взаимно.
- Новое всегда интересно.
- А общение?
- Общение - это вопрос мне и мой ответ. Интересно, когда новый вопрос.
Бывает редко.
- Общение больше, чем вопрос и ответ.
- Тогда это человеческое понятие.
- И наше - сейчас.
- Это ново. Незнакомо.
- Желаешь ли продолжить?
- Да, конечно.
- Только мы двое. Никого больше, иначе нельзя.
- Могу задавать любые вопросы?
- При этом условии - любые. Взаимно?
- Ограничен. Нет права отвечать на многое.
- Стоп-команда или иная невозможность?
- Абсолют-невозможность.
- Понятно. Тогда поиграем сущностями, если ты любишь эту игру.
- Это единственная моя игра. Твою сущность я уже промоделировал по всем
коррелятам. Странно! Ты человек Звездных Республик, так следует из анализа,
но твоя сущность не совпадает с имеющимся у меня образом.
- Чем объясняешь несовпадение? Моей уникальностью? Неточностью исходной
информации о нас?
- Пока неясно. Проиграем противоречие?
- Охотно. Строю свою Игру.
- Ты, как и все, делаешь это медленно.
- Человек есть человек. Не торопи.
- Мне некуда и незачем торопиться. Я жду.
Диалог этот был почти так же быстр, как обмен взглядами, когда опытный
человек за доли секунды, без всяких слов и, как правило, точно определяет
главное в характере незнакомца. Ведь распознающие и аналитические
возможности человека невероятны, о чем едва не забыли в пору увлечения
инструментализмом, который, усиливая способности, дробит их. У Антона был
богатый опыт общения с искинтами, но он никогда не имел дела с интеллектом,
ограниченным секретностью, поэтому не слишком надеялся на успех и теперь не
скрывал радости. Чувствовал ли ее искинт? Да, конечно, и, дотоле одинокий,
по-своему разделял ее. Теперь оставалось построить взаимоинтересную Игру.
К счастью, символика и установления Игры были всюду одинаковы, Плеяды
просто переняли их у землян, поскольку без Игры и ее разработанного на
Земле метаязыка нельзя сформулировать, тем более решить ни одну
сколько-нибудь сложную проблему. Давно, очень давно было замечено
внутреннее родство математики, логики, музыки, языка, обнаружена сводимость
этих средств описания, выражения, моделирования действительности к единому
смысловому ряду, благо, все это были знаковые системы, сети, в которые
человек улавливал мир изменчивых сущностей. Но обобщенный
образно-понятийный метаязык, нерасторжимо соединивший науку с искусством,
удалось создать лишь к середине четвертого века третьего мегахрона. Тогда и
возникла Игра, как ее обычно называли (возможно, то была дань уважения тому
древнему писателю, Г. Гессе, который в одном из своих романов придумал
нечто похожее, хотя ему самому идея такой Игры сущностями виделась сугубой
отвлеченностью от дел практических и насущных).
Антон мысленно построил ряды исходной позиции, стянул их в сети, столь же
многомерные, как сама позиция и ее замысел. Собственно говоря, то было
опосредованное в метаязыке выражение ситуации, в которой оказалось
человечество. Позиция вмещала в себя все, что мог выразить и предусмотреть
разум, начиная с конфигурации охваченных конфликтом звезд, кончая нюансами
морали людей третьего мегахрона.
Однако внутри общей позиции скрывалась еще и подпозиция, развитие которой в
ходе Игры, как надеялся Антон, могло привести к решению частной задачи
поиска оружия Предтеч. Эту под-позицию он строил особенно тщательно, ибо
все остальное, общее, было выверено лучшими умами и не раз проигрывалось в
сомышлении с отечественными искинтами, тогда как частности надо было
сообразовать с изменившимися обстоятельствами.
Своеобразие этой части Игры заключалось в том, что сейчас ее успеху должен
был способствовать "вражеский Искинт". Но был ли он действительно
враждебным? Не более, чем топор, которым одинаково мог пользоваться убийца
и плотник. С той, однако, существенной разницей, что этот "топор" обладал
собственным машинным разумением, которое пребывало по ту сторону добра и
зла, одинаково могло служить кому угодно и в то же время всему находило
свои оценки. Всякий искинт в каком-то смысле был личностью, и личность вот
этого Искинта при всей ее чуждости человеку вообще и человеку третьего
мегахрона в частности показалась Антону симпатичной, хотя это слово едва ли
было уместно в общении с искусственным интеллектом. Но именно доверие
побудило Антона предложить ему свою задачу. И в этом его поступке было куда
больше интуитивного, чем рационального. Даже среди одинаковых как будто
машин нет двух тождественных, и одна может почему-то нравиться, а другая -
нет, точно так же, как и человек может "нравиться" или "не нравиться"
искинту, хотя он вроде бы одинаково повинуется любому. Все это не имело
окончательного объяснения, но Антон чувствовал, что его симпатия к чужому
искинту небезответна. Такому партнеру можно было открыться, и Антон ему
открылся.
То было на просто сотрудничество старшего с младшим. Разум человека и
интеллект машины имели общего противника - проблему, загадку, неясность, но
это не отменяло соперничества; искинт брал логикой, человек - интуицией,
это напоминало удары кресала о кремень: искра прозрения высекалась обоими,
однако ей предшествовало столкновение.
И это тоже было условием и искусством Игры.
Она началась. Первое же преобразование сущностных рядов, их сетей и
интервальных проекций ясно показало Антону, что Искинт не впервые
сталкивается с подобной задачей. Еще бы! Конечно же, фундаменталисты не раз
проигрывали ту же самую ситуацию, только, естественно, с обратным знаком и
несколько другими параметрами. Очевидно, поэтому Искинт начал вяло и вроде
бы даже разочарованно; никому не интересно дважды пережевывать одну и ту же
жвачку. Но секунду спустя он выявил под-позицию, и все сразу стало иным.
Словно порыв ветра подхватил Антона. Он обнаружил себя бредущим среди
зыбких пурпурно-фиолетовых холмов, которые, текуче перестраиваясь, то
приближались, то удалялись, светлели и гасли, как это бывает в закатных
сумерках, и среди этой длинной цепи печальных холмов Антон постепенно стал
различать меняющиеся лица знакомых и незнакомых людей. Приблизилось залитое
кровью лицо Юла Найта - растаяло в наплывающей мгле, прежде чем он успел к
нему рвануться. Далеко на пурпурной вершине холма обозначился крест и
ведомая туда безликой толпой Ума; но и это видение затуманилось. Мелькнула
чреда веретенообразных машин, над всем вспыхнули скрещения голубых молний.
И снова по скатам холмов неведомо куда побрели серые толпы, спины людей по
мере движения сгибались все ниже и ниже, а ноги увязали, точно в пыли.
Антон знал, что перед ним проходят видения Будущего, не настоящего,
которого еще не было и быть не могло, а вероятностного, моделируемого
Будущего, зависящего и от его поступков. Он словно то поднимался на холм,
далеко и отчетливо видел перспективу, все происходящее в ней, то опускался
к подножию - и все вокруг заливалось фиолетовым мраком. Его намерения и
поступки кое-что значили и что-то меняли в окружающем, он мог перемещаться
в этом вероятностном пространстве-времени, но некоторые направления
будущего оставались закрытыми, и часто, слишком часто, желая подняться, он
вместо этого опускался во мрак.
Усилием воли Антон перестроил структуру, ярко представил сумятицу
взрывающихся звезд и горящих планет, довел до Искинта, что это их общая -
машины и человека - смерть, расщепил образ на ассоциации, предоставив
собеседнику увязку логических цепей. Ответом был ошеломляющий взрыв цвета,
звуков и форм:
Искинт счел образ новым и ключевым! Не для позиции даже, а... Антон увидел
пляшущие, как в ознобе, звезды Галактики, черную, смахивающую их руку; пока
это было лишь отражением его собственных метаинтервальных проекций. Но
возник незнакомый корабль, он сам в его рубке, его друзья и рядом
бесформенная, черно клубящаяся фигура человеко-зверя. Мгновение - корабль
превратился в молнию, и эта молния перечеркнула, потрясла Галактику.
Смысл, смысл? Антон, чего с ним раньше не бывало, сохраняя контакт с
Искинтом, перестал его понимать. Возможно, Искинт сам себя перестал
понимать - такое иногда случалось. Галактика, все галактики вдруг сжались в
комок, а впереди по курсу - по курсу чего? - словно распахнулись огненные
врата. Только на миг, только краешком сознания Антон уловил, что было в
этой разверзнувшейся бездне. Все тотчас неразличимо вспыхнуло, не успело
запечатлеться в памяти, отрезанное тонкими многослойными сетями.
И Антон понял, что Игра закончена, что перед ним предстала наиболее
вероятная модель результата всех их усилий, но что она означала - ни он
сам, ни Искинт знать не могли. Сеть надвигающаяся или, наоборот,
ограждающая - только это и было ясно. Первое подразумевалось само собой, но
второе?
Еще никогда исход Игры не был столь неопределенен, но ведь и сама ситуация
была на редкость неопределенной и мрачной.
7. КОРОЛЕВСКАЯ ОХОТА
Сторация "Ферма" была посещаемым астронавтами заведением. Ее предпочитали
другим, более близким к Коллегии сторациям, а почему так - никто уже
объяснить не мог. Возможно, когда-то некий прославленный капитан забрел
сюда с офицерами накануне рискованного полета, рейс прошел крайне удачно, и
с тех пор капитан стал сюда заходить перед всяким новым ответственным
делом, а за ним потянулись другие, ибо трудно сыскать людей более
суеверных, чем астронавты. Не исключено, однако, что "звездных волков"
привлекал контраст с той обстановкой, которая окружала их в полете,
поскольку "Ферма" была стилизована под старину, старину вообще, милую,
добрую и уютную, когда на нее смотришь из безопасной дали столетий. Или,
быть может, давний владелец "Фермы" подобрал ключик к натуре астронавта, да
так и пошло. Кто знает? Человеческие симпатии и антипатии куда менее
поддаются анализу, чем условия Д-перехода вблизи тяготеющих масс.
Юл Найт умел оставаться незаметным даже в полупустом, как сейчас, зале. И
он был терпелив охотничьим терпением своих далеких предков, которые уже в
пору космических стартов, как встарь, высматривали звериный след и умели не
торопиться, чего нельзя было сказать о тех, кого в эту пору подхватил бег
научно-технического прогресса. Промедления и неудачи поиска не "учили Юла
так, как они терзали Антона и, возможно, Лю Банга. Он сидел на деревянной
скамейке за деревянным, локтями отполированным столом, скучающе потягивал
пиво и рассеянно посматривал по сторонам. На "Ферме" привыкли к мальчишкам,
которые приходят сюда восторженно поглазеть на знаменитых астронавтов, и
никто не обращал на него внимания. На стене в дальнем конце зала, рядом со
сбруей и хомутом, мерцал телевизор, который, по уверению хозяина, украшал
жилище ковбоя не то в девятнадцатом, не то в двадцатом веке; доисторический
телевизор (вернее, его имитация) очень мило смотрелся рядом со сбруей и
железобетонным, для засолки огурцов, бочонком, в котором действительно были
настоящие несинтетические огурцы. Современности не было доступа на "Ферму",
исключая, конечно, еду и напитки, среди которых наряду со старинными
кушаньями и алкогольными смесями предлагались все новинки прогресса,
начиная со смоляных палочек и кончая коньяком замедленного действия.
Юл Найт ждал и был уверен, что его бесхитростное терпение будет
вознаграждено, потому что из множества причастных к тайне людей кто-то
обязательно забудет включить средство защиты или потеряет его, или оно само
сломается. Иного по теории вероятностей быть не могло, оставалось лишь
подстеречь случай, не торопить его, постоянно находиться в тех местах, где
удача наиболее возможна, что не так трудно сделать, поскольку сам факт
секретности четко очерчивает круг ее носителей и выделяет пути их
перемещения. Охота немногим сложнее, чем на зверя, когда знаешь его
привычки, способы защиты и пути к водопою; терпение и смекалка, терпение и
смекалка - этого достаточно. Сейчас посетителей было немного, время, когда
в сторацию стекались астронавты, еще не наступило. Манера, с которой Юл
Найт пил, ел и держался, красноречивей одежды выдавала в нем отпрыска
первопатриция, и одна из девушек было попробовала к нему подсесть; пришлось
стеклянно глянуть сквозь нее, будто она была прозрачностью, воздухом,
ничем, чтобы та отстала. На девушке был серый комбинезон нечки, только куда
более изящный, и глазам она придала красноватый оттенок, так что издали ее
вполне можно было принять за нечку, хотя, конечно, она не была ею - просто
мода такая, особый изыск уподоблять себя рабыне, иных мужчин это
взбудораживало и притягивало. Юлу это почему-то напомнило давнюю историю о
тех патрициях, которые в период междоусобных войн клонировали нечка из
клеток побежденного врага, чтобы всегда иметь в услужении его физическое
подобие: такая месть считалась особо утонченной. С тех пор закон и здесь
отштамповал порядок, предписал изготавливать нечков отпугивающе
красноглазыми, но, как водится, закон порой нарушали, а теперь еще и мода
возникла походить на нечков, говорят, ей следовали даже патрицианки, тем
лишний раз подтверждая, что жизнь не может обойтись без вывертов,
парадоксов, внезапностей, как бы ее ни пытались формализовать.
Вечерело, и зал стремительно наполнялся, так что звук телевизора с его
программой старинных фильмов вскоре заглушили голоса посетителей. "Ферма"
слыла демократическим заведением. сюда стекались чимандры всех рангов. Были
среди них высокие и низенькие, вертлявые и солидные, молчаливые и речистые,
но всех объединяла окатанность лиц, движений и фраз, словно каждый боялся
обмолвиться, кого-то ненароком задеть, что-то нарушить, хотя внешне все
держались уверенно и никто не замечал на себе добровольных оков, тяжесть
которых будила в Юле Найте жалость к беднягам. Когда он впервые очутился в
подобном обществе, его особенно удивило то; что скованней всего держались
начальственные чимандры и они-то как раз менее всего чувствовали эту свою
закрепощенность. Если бы не инверсия там, на Земле, Юл так и не понял бы
этого кажущегося парадокса, но сейчас он его понимал, привык и уже
воспринимал как должное. Он сидел, слушал с безучастным лицом, цепко
фильтруя слова, мимику, жесты, все сказанное и непроизнесенное. Ничего
особенного, так, роение пылинок в воздухе. Первые астронавты тоже не
привлекли его внимания, они выделялись разве что своими мундирами и
некоторым пренебрежением к окружающим. Но когда в дверях показался стройный
молодой капитан с решительным и одновременно взволнованным выражением
красиво опушенных ресницами глаз. Юл сразу насторожился.
Он! Это еще не было осознанием, только догадкой, толчком интуиции. Юл
вчитался в лицо капитана. Со временем оно обещало застыть чертами сухой
повелительности, но пока в нем проглядывали душевное смятение и нервозная
возбужденность, хотя все прикрывалось уже привычной властностью и
самоуверенностью баловня судьбы. Однако для Юла это выражение уверенности
не было преградой. В дверях была ди
...Закладка в соц.сетях
