Жанр: Научная фантастика
Пустыня жизни
... зажать уши лишь бы его не слышать. А он звенел и звенел, даже когда
Алексей отнял бутылку. Замороженный, он так и остался во мне. В окна заползал
рассвет, такой пасмурный, что в pro тенях потускнел воздух комнаты, а хмурое, с
опущенными веками, лицо Алексея застыло бледным пятном, которое не скрашивали
рыжие, теперь будто подернутые пеплом волосы.
- Я еше не все сказал...
Я молча уставился на своего палача. О чем он говорит? Что еще ему надо?
— Пока длится катастрофа и прошлые времена близки, туда возможен
переход. Спонтанный, как это происходит, и целенаправленный, обратимый для
спасения тех, кто там оказался.
— Догадываюсь, — процедил я с желчным сарказмом. — Для этого
всего-навсего нужна обыкновенная
машина времени
...
Алексей странно взглянул на меня. Всегда решительный, он словно
колебался. Сам того не заметив, он потянул к себе мой стакан, сжал его в
пальцах.
— Машина, конечно, нужна. Но это-то как раз не проблема.
— Разве?
— Она, видишь ли, уже есть...
— Что? — Я вскочил. — Где она? Почему никто...
— Сядь, — тихо попросил Алексей. Он глядел на меня так, словно хотел и
не мог выговорить что-то решающее. — Пожалуйста, сядь.
Я сел.
— Мы больше делаем, чем говорим. К чему будить, быть может, напрасные
надежды? — Голос Алексея шелестел, как сухие листья. — Машина есть, мы сразу
взялись за ее разработку, дело не в этом. Сначала, как водится, мы запускали в
прошлое автоматы. Затем — животных. Те и другие возвращались... не всегда. Это
не беспокоило, мы были уверены, что все успеем отладить. Сегодня ночью
выяснилось — нет. Надо спешить, пока держится энергетический мост, иначе все
бесполезно. Нет у нас времени на доводку, нет! Человек должен идти в разведку
сейчас или никогда. Ты и Эя, так уж сложилось... В общем, лучшего выбора нет.
Теперь понимаешь, к чему весь этот разговор?
Я встал, машинально одернул куртку. Сердце бухало в сто колоколов.
— Когда идти?
Алексей тоже встал, его рот был полуоткрыт.
— Ты даже не спросил о степени риска...
— Это имеет значение?
— Что ты за человек такой! — Лицо Алексея скривилось. — два шанса из
пяти... Вот так, — добавил он, отворачиваясь.
Казалось, эти простые слова вдруг придавили его, он сказал все, что
должен был сказать, и теперь стоял опустошенный, только пальцы слепо шарили по
столу, сжимались и разжимались, словно стали независимы от своего владельца.
Я порывисто шагнул к нему, сгреб, как воробушка, стиснул и закружил в
объятиях.
— Пусти! — закричал он. — Ненормальный! Я тебя отстраню!
— Не посмеешь. — Я отпустил его, задыхающегося, чуть порозовевшего,
ожившего. — Не посмеешь! Из тысяч добровольцев ты все равно выберешь меня, и
потому что ты мой друг, и потому что только у меня есть свой человек в
палеолите. Три шанса из пяти! Я думал, меньше. И нечего смотреть на меня, как
на жертвенного агнца. Ого, ты еще увидишь Снежку, мы оба тебя расцелуем!
Это я, конечно, сказал зря, нельзя, искушая удачу, бравировать напускным
оптимизмом. Любая отборочная комиссия тотчас скинула бы мне десяток очков, но,
в конце концов, тут была не комиссия, а Алексей, которого надо было встряхнуть,
убедить, что вовсе не на смерть он меня посылает. Я-то уже знал, что
вероятности не просто статистика, ибо человек может на них влиять, но для него,
теоретика, они, естественно, были Лишь костяшками фатума, рока, судьбы. Ну
можно ли переносить опыт автоматов на человека, который должен спасать себя и
других? Он же не слепое орудие! Надо — и человек шел на баррикады, надо —
закрывал собой амбразуры, сам себе прививал чуму. Кто тогда считал вероятности?
А тут... Сложная структура хозяйства, сама жизнь слишком приучили нас все
взвешивать и рассчитывать. Да будь один шанс из ста, я все равно согласился бы!
— И вообще, — продолжал я. — Не будь Эй, знаешь, как выглядел бы твой
выбор? Дружеской протекцией. Алексей удивленно уставился на меня.
— Протекцией?
— Конечно. Предпочтением одного перед другими.
— Вот об этом я не подумал. Такой риск — и протекция? Нет, ты сошел с
ума. — Он наконец улыбнулся. — Все, больше ни слова. Иди к себе и отдыхай.
— До какого часа?
— Разбудят. Скажут. Сделают. Иди же! Он подтолкнул меня к двери.
Я шел, не чуя под собой ног. Страха не было, я знал, что он конечно,
придет, но не мог в это поверить. Уже рассвело повсюду сновали люди, я не
замечал никого, счастье эгоистично.
Должно быть, у меня был диковатый вид, потому что вдруг послышался
озабоченный голос:
— Что с вами? Помочь?
Я обернулся с улыбкой идиота.
— Наоборот. — Мне захотелось обнять говорившего. — Это я должен кое-кому
помочь!
— Но...
— Никаких
но
! Можем мы немного пожить без этих противных отрицаний и
противоречий? Слушайте новости, готовьтесь услышать прекрасные новости, а обо
мне не беспокойтесь. Я глуп и счастлив, только и всего.
Я весело помахал ему рукой. Должно быть, он проводил меня недоуменным
взглядом. Яне запомнил его лица, это мог быть любой. Какая разница! Никто еще
ничего не знал, конечно, я выглядел ненормальным. Во мне все спешило и пело, я
ускорил шаг, не без удивления обнаружив, что нога уже не болит. Верно замечено,
что хорошие новости лучше всяких лекарств.
И все-таки... В прорези окон, клубясь туманом, валил . промозглый
рассвет. Опять это
но
! Оно незаметно подкралось ко мне. Я замедлил шаг. Все
хорошо. Скоро все узнают, что хроноклазмы пойдут на убыль. Что наше будущее
спасено и сверх этого даже есть шанс многих вызволить из прошлого. Но, помимо
удачи моей разведки, это возможно лишь в том случае, если события не опередят
нас. Какой горький и беспощадный парадокс: долгожданный конец катастроф
означает гибель наших близких там, в прошлом! А продолжение бед, наоборот,
сулит им спасение. Зато умножает число тех, кого катастрофа может вырвать из
нашего времени. Так чего же желать? Будь выбор, что бы мы предпочли? Что бы я
решил?
Нашел о чем думать, осадил я себя. Нет выбора, и не надо. Все и так
решено, ну и прекрасно. Мне своих забот хватит. Во-первых, надо подружиться с
Эей и хорошенько ее расспросить. Во-вторых, не мешает отдохнуть. В-третьих...
В-третьих, я уже подходил к своей комнате, откуда почему-то доносился
неясный шум. Ничего не понимая, я рванул дверь, да так и застыл на пороге. По
полу, сметая стулья катался клубок сплетенных тел, это было так дико и
неожиданно, что я не сразу сообразил, чьи это красные искаженные лица,
заломленные руки, хрипящие рты, кто с кем дерется, что все это означает и
почему. А когда я наконец разглядел дерущихся, то это был шок посильнее
прежнего. .
— Вы что! — заорал я и кинулся их разнимать. Это было непросто, потому
что обе вцепились друг другу в горло, обе были сильны, обе исступленно ломали
сопротивление противника, но я пришел в такую ярость, что мигом, точно котят,
отшвырнул к одной стене Эю, а к другой — Жанну. Да, во второй воительнице я, к
своему изумлению, признал Жанну...
— Вы что, с ума посходили?!
— Это ты сошел с ума!.. Откуда здесь эта драная кошка?!
Одежда Жанны была разодрана в клочья, располосованное лицо пылало обидой
и гневом. Эе тоже досталось, и в ее глазах была ярость, только холодная,
напряженная, как у человека, который знает, за что и почему он дерется. Едва
оправившись от толчка, который ее отбросил, она со звериным упрямством в бешено
холодных глазах опять ринулась к Жанне, но подвела недолеченная нога, Эя
оступилась в прыжке. Я тут же схватил ее за руки, в них была неженская сила,
вдобавок Эя не замедлила пустить в ход зубы, но я тоже был в бешенстве и, чем
попало скрутив эту тигрицу, кинул ее на кровать.
— Что здесь происходит? — рявкнул я, переводя дыхание. О небо, давно ли
я пытался постичь теорию иной Вселенной и мысленно побеждал само время?!
— Это ты меня спрашиваешь?..
Взгляд Жанны полыхал презрением. Я очутился меж фуриями, только Эя
смотрела не на меня, а на Жанну, и ее руки, к счастью, были укрощены путами, в
которых я не без удивления признал оторванные рукава своей запасной рубашки.
— Это ты меня спрашиваешь?! Привел к себе какую-то бешеную, очень мило с
твоей стороны, так-то ты помнишь Снежку и переживаешь...
— Жанна!
— Что — Жанна? Прекрасно, привел и привел, твое, в конце концов, дело. —
Из ее глаз брызнули слезы. — Но я-то при чем?! Захожу навестить больного, а
вижу эту девку, которая спросонья, в чем мать родила, ни с того ни с сего
кидается на меня... Подло, подло, подло!
— Жанна, ты можешь замолчать? Выслушать? Кстати, о наготе... Держи
куртку.
Моя уловка подействовала лучше всех убеждений и просьб. Жанна в
недоумении оглядела себя, схватила куртку, поспешно провела рукой по лицу, по
растрепанным волосам и — сработал женский инстинкт — кинулась приводить себя в
порядок. Эя что-то прорычала ей вслед, я машинально погрозил кулаком кровати и
через захлопнувшуюся дверь душевой стал торопливо объяснять, откуда у меня эта
девушка и кто она.
Неистовый шум воды стих. Ни слова в ответ, но меня все-таки слушали.
Наконец дверь открылась. Смерть Феликса точно обуглила лицо Жанны, и, если бы
не свежие царапины, оно казалось сошедшим с древней потемневшей фрески, так
сухи были его удлиненные черты, бескровны поджатые губы, страстны горящие
черным светом глаза.
— Значит, вот как ты ее любишь... — прошептала она, будто в раздумье.
— Кого? — Я не понял.
— Никого. — Она глядела все так же тяжело, неподвижно, только грудь
вскидывалась от судорожного дыхания. — Забудь. Как легко ты, однако, нарушил
запрет!
— О чем ты, Жанна? Феликс, даже ничего не зная о Снежке, сразу сказал,
что я прав.
— Не трогай Феликса! — Она уцепилась за косяк. — Он мертв, мертв, вы,
живые, можете это понять?!
— Неправда! — воскликнул я. — То, что он думал и делал, — живо.
Казалось, моя вспышка ее успокоила.
— Возможно, — сказала она нехотя. — Память вместо человека — тебе...
Давай о живых. Думаешь, перед боем он мог сказать тебе что-то другое? Ладно,
оставим это. Вернемся к живым.
— Нет, объясни...
— Ничего я не хочу объяснять.
Злые глаза Жанны стали еще темнее и ярче, в них выступили слезы.
Только этого не хватало! Нет, легче понять вселенную, чем отдельного
человека. Чего ей от меня было надо? Кто же виноват, что я жив, а Феликс погиб?
Что я, быть может, обрету Снежку, а Жанна Феликса никогда? И при чем тут Эя? На
кровати лежала связанная, с тигриной яростью в глазах, девушка иного века,
другая девушка плакала, окаменев, а меж ними был я, и мне хотелось завыть, так
все это было нелепо, так некстати, зло разбирало на все эти переживания, такие
ничтожные по сравнению с делом, которое надо было делать.
— Жанна, — сказал я с раздражением в голосе. — Хватит загадок, терзаний
и недомолвок. Ты хотела видеть, как я переживаю гибель Феликса? За этим пришла?
— Нет!
— По-моему, да.
— Это не имеет значения...
— Верно. У нас нет времени.
— Не собираюсь тебе мешать, — Сухими глазами, будто и не плакала, она
взглянула на меня, затем на Эю. — Бедная девочка... Будет ли у тебя время
подумать о ней? Извини, — добавила она быстро. — Я тут наговорила лишнего, не
обращай внимания. Ты удачлив, но лучше бы тебе не ходить в прошлое. Желаю
доброй удачи, пойми это!
Она стремительно повернулась и вышла, оставив меня в полном недоумении.
Что она хотела сказать? Была ли это невольная месть за Феликса, который погиб,
спасая меня, или Жанна от чего-то предостерегала?
В растерянности я повернулся к Эе, с которой мне предстояло идти в
прошлое. Ответом был неукротимый взгляд разъяренной женщины, которая, казалось,
любое мое движение и слово готова встретить рычанием.
До чего же просты и бесхитростны все трудности природы по сравнению с
теми, которые мы сами себе создаем!
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Человек предполагает, а бог располагает
— так можно было бы сказать о
последовавших событиях. Не важно, что никакого бога нет, его роль отлично берут
на себя люди и обстоятельства.
Шли последние приготовления к старту в прошлое. В глубине ангара что-то
простуженно сипело, по овалу машины, мигая лампочками, ползли дефектоскопы,
всюду змеились бесчисленные кабели, они же свисали со сводчатого потолка,
откуда-то тянуло сырым сквозняком, хотя, казалось, все входы были закрыты.
Усталые, с напряженно-сосредоточенными лицами, разработчики обменивались
отрывистыми репликами, смысл которых по большей части был так же чужд моему
уху, как речь инопланетянина, фигуры людей то возникали силуэтами в сером,
будто задымленном свете, то исчезали в провалах форм и конструкций. Мимо меня,,
сигналя, проносились верткие и тоже как будто озабоченные киберы, все спешили
без суеты, что-то, как обычно, не ладилось, что-то требовало срочной переделки,
чего-то не оказывалось на месте — словом, все шло нормально. Представитель
новорожденной профессии, которая еще не успела получить наименования (не
называть же его
вдалбливателем информации
?), парень моего возраста с робкими,
но настойчивыми глазами цвета полевой незабудки и бледным от недосыпа лицом
втолковывал мне последние добавления к инструкции:
— ...Процессия хода оставлена без изменений, но ее удалось сузить до
величины плюс-минус... Запаздывание хронореверса решено не устранять, поскольку
это третьестепенный, практически не влияющий на безопасность фактор, а отладка
потребовала бы перемонтажа...
Я кивал, вылавливая лишь новые сведения, ибо уже знал наизусть всю
матчасть, все операции хода во времени, все правила, каковые, строго говоря,
еще только предстояло установить, потому что данных для их разработки, конечно
же, не хватало. В этом и состоял риск, хотя, разумеется, не только в этом. За
всю историю науки, пожалуй, ни одна экспедиция не организовывалась в такой
спешке и при такой нехватке исходных сведений. А что делать? На пожаре
действуют, а не исследуют. Невиданный случай — не было даже техдокументации,
она составлялась попутно. Поэтому и приходилось слушать, слушать, уже череп
распирало от этого половодья цифр и слов.
— ...Итак, повторяю. В окончательном варианте аппарат снабжен системой
улавливания и аккумуляции любой энергии, какая обнаружится на месте, чем от
трех до семи процентов снижен риск непредвиденного перерасхода резерва батарей.
Речь идет прежде всего о подпитке солнечной энергией, однако возможны и другие
решения, как то...
Голос моего педантичного Вергилия звучал с такой отчетливостью и
монотонностью, словно он истово боролся со сном и никак не мог одержать победу,
но, странное дело, его слова почему-то тотчас укладывались в памяти, причем не
только иконографической и кратковременной, а в постоянной. Это был своего рода
гипноз, сотрудники Алексея знали, кого выбирать в
наставники
.
На корпус машины вскарабкался, нет, вполз какой-то улиткообразный
аппарат. Должно быть, упрочнитель, так как позади себя он оставлял голубоватые
пятна, которые еще некоторое время спустя светились.
— ...Добавлен еще один индикатор. Прошу в кабину... Мы пролезли в
кабину. С прошлого раза, когда я тут был, разор в ней уменьшился, однако панель
еще не была установлена, на меня отовсюду смотрели оголенные, похожие на
медовые соты, блоки кристаллосхем, некоторые гнезда вообще пустовали, кое-где
торчали паутинные усики перцептронов, пахло нагретым рубекойлем, на полу, под
ногами, лежали (или валялись?) какие-то инструменты. Короче говоря, вид кабины
свидетельствовал, что хронотехнику, как и глиняные горшки, создают никак не
боги.
Единственное, что, похоже, не требовало доделок, это кресла, которых
прежде не было. Стандартные, снятые, очевидно, с новенького космолета и
освобожденные за ненадобностью от противоперегрузочных устройств, они радовали
глаз своей привычностью и незапятнанной голубизной. Мы тут же их опробовали.
Поерзав, я сразу убедился, что сиденья составлены так тесно, что, будь мой
Вергилий чуточку покрупней, правая пука водителя ощутимо лишилась бы свободы
маневра. Это могло помешать, и я было раскрыл рот, чтобы предъявить претензию,
но вовремя вспомнил, что Эя куда миниатюрней и, следовательно, никаких проблем
тут не должно возникнуть.
Ой ли? Представив Эю рядом, я мысленно покачал головой, затем невольно
улыбнулся. Было отчего хмуриться и улыбаться, вспоминая наше в то утро
объяснение, когда я мрачно взял лингвасцет, подошел к ней, разъяренной, и,
сдернув путы, сказал:
— Ну, подставить тебе горло, чтобы ты могла отплатить за добро, или как?
Я не надеялся, что лингвасцет немедленно заработает или что Эя
устыдится, мною не руководил никакой расчет, просто мне так опротивели все эти,
некстати, загадки и потемки женской психики, что я поступил по принципу
что
будет, то и будет
. На большее после всех встрясок не осталось душевных сил.
Однако, к моему удивлению, из лингвасцета вырвались гортанные звуки иной
речи, аппарат перевел или, во всяком случае, попытался перевести сказанное. Он
работал!
На Эю, впрочем, это не произвело особого впечатления. Она не вцепилась
мне в горло, как я того, признаюсь, ожидал, но и не ответила, а, разминая руки,
уставилась на меня черными от злости глазищами, в глубине которых застыл то ли
горький упрек, то ли затаенный вопрос.
— Сердишься? — продолжал я. — Тебе было больно? Извини, ты сама
заставила...
Снова молчание, немой взгляд повелительных и вместе с тем
страдальческих, как у обиженного ребенка, глаз.
— Чего молчишь? Ты понимаешь меня?
Она понимала, это я видел. В ее немоте мне почудился вызов.
— Так и будешь молчать? Ладно, уйду.
— К этой женщине?
Я так и сел. Палеолит заговорил. Но, бог ты мой, и там ревность! Только
это и проглянуло из глубины веков, первым приветом прозвучало оттуда, да так,
что хоть смейся, хоть плачь. Мне стало до того тошно, что я едва не заткнул
лингвасцет.
— Не твое дело, — сказал я через силу. — Так вот почему ты на нее
кинулась.
Глаза Эй сверкнули.
— Ты нарушил табу, она нарушила, — смерть!
Вот тебе, тупо подумал я. Вот тебе, идиот, не прикладывай свою мерку ко
всему на свете. Какое же табу, интересно, мы с Жанной нарушили? Женщине не
входить в чужую пещеру? Мне не покидать ее без Спроса?
Механический клекот лингвасцета придавал нашему объяснению оттенок
нереальности, хотелось выглянуть в окно, чтобы сообразить, какой сейчас на
дворе век. И с этой неразумной оголтелой дикаркой отправляться в
хронопутешествие?! Расспрашивать ее о Снежке?
— Ладно, — сказал я. — В чем же мы все-таки провинились? Что нарушили,
какое табу?
— Ты знаешь... Еще бы!
— ...Ты искупишь.
— Слушай, — не выдержал я. — Я спас тебя? Спас. Накормил, позаботился? В
чем же моя вина?
— Ты спас, позаботился, а затем привел другую женщину.
Так, все-таки ревность, дремучая, пещерная ревность... Ну, брат, попал
же ты в переплет!
— Глупышка, она сама пришла. Сама, я даже ничего не знал. Разве так не
бывает? Она мой друг, не более.
—А я?
— Ты тоже.
— Нет. Ты знаешь! Почему лжешь? Этой ночью я взяла тебя в мужья.
Я ошалело тряхнул головой. Мне хотелось опрометью кинуться вон, лишь бы
не слышать этого звенящего в ушах безумия. Я тупо уставился на лингвасцет, на
Эю. Может, он переврал? Или Эя сошла с ума?
Ни то, ни другое.
— Мы вместе спали во сне.
— Во сне... Вон оно что!
Я чуть не расхохотался, хотя мне было, ей-ей, не до смеха. Бедная
девочка! Это же надо, выйти замуж в сновидении...
И самое глупое, теперь неизвестно, что делать. Ведь это нее всерьез.
Реально. До сих пор меня обманывало, все-таки обманывало внешнее сходство Эй с
девушками моей эпохи. Так теперь истина предстала во всей своей
парадоксальности: сознание Эй не отличало сна от реальности! Или, скажем, не
всегда отличало. В нем путались подлинные и мнимые события, сновидение
уравнивалось в правах с действительностью. Эта особенность первобытного
сознания была давно известна историкам, но я, признаться, не очень-то им верил.
голове не укладывалось, что так может быть, хотя история, и не только
древняя, давала не менее разительные примеры путаницы действительного с
воображаемым. Разве ученые-богословы не подсчитывали, сколько чертей может
уместиться на кончике иглы? Разве какой-то там древний царь не наказывал море
плетями, разве тысячелетия спустя из людей не изгони злых духов, не сжигали
девушек за плотскую связь с дьяволом? Чем это лучше заблуждения Эй? Я—ее муж!
Муж только потому, что ей приснились мои объятия... Что же теперь делать?
Ничего подсказал мне здравый смысл, ровным счетом ничего. Встать и уйти,
крепко заперев за собой дверь, как если бы остался не человек, а пума. Что еще
можно сделать? Был план замечательный план: взять Эю, чтобы она помогла быстро
сориентироваться на месте, вернуть девочку к родным, использовать ее как
посредника, в худшем случае обменять на Снежку. Отличный план, только, как
видно, неосуществимый. Эя и хронолет?! Жаль бедняжку, только она, похоже, в
самом деле может убить уже пыталась это сделать, когда после
брачной ночи
ко
мне с хозяйским видом заявилась другая женщина.
Все это было очень трезво, логично... Не мог я этого! Не мог я встать и
уйти, вот и все. В конце концов, Эя ни в чем не виновата, она не зла, не
свирепа, просто она действовала так, как ей предписывали нормы, обычаи и
предрассудки ее времени. Вдобавок она любила... Мысль о ее любви заставила меня
содрогнуться.
Я достал нож, протянул его Эе.
— Я не виноват. Я не спал с тобой, это тебе приснилось. Все это козни
злого духа, который хочет нас погубить. Но если ты уверена, что я виноват, —
убей.
Я действовал по наитию. Впрочем, я был уверен, что успею перехватить
нож, так как Эя, конечно, понятия не имела о самбо.
Ее глаза расширились. Она взяла нож, недоверчиво провела пальцем по
острию, блеск стали ее, кажется, удивил.
Я не шевелился.
— Ты любишь меня? — спросила она, поворачивая нож.
— Нет.
— Я тоже нет.
Вот те раз! Все мои умозаключения снова пошли насмарку, и, стыдно
признаться, эти ее слова слегка кольнули мое самолюбие.
— Тогда какого... — Я вскочил.
— Ночью я хотела тебя, я взяла тебя. Раньше я думала, что ты дух, но ты
мужчина, раб...
Мне захотелось треснуть лингвасцет, хотя он тут был ни при чем. Вряд ли
в ее эпоху были рабы, машина, верно, подобрала это слово по аналогии. Может
быть, в тогдашнем языке и понятие
любовь
имело другое значение? Вполне
возможно. А вот матриархат тогда, без сомнения, был. Нет, не хотел бы я жить в
таком обществе, ни в патриархальном, ни в матриархальном, даже подумать об этом
страшно. Родись я в то время... Впрочем, тогда я был бы совсем другим
человеком.
— Мужа, который не любит и не любим, не убивают. Нет табу...
Уф! Что ж, и на том спасибо. Эх, девочка, какие же мы друг для друга...
инопланетяне. Только тебе, как ни странно, пожалуй, проще освоиться в моем
мире, чем наоборот, потому что ты все тотчас сообразуешь со своими
представлениями, пусть ложными, зато все-все объясняющими, а я так не могу, мне
во всем надо добраться до истины, вот и блуждаю сейчас в потемках. Ведь чем
меньше света, тем труднее зрячему, а слепому это все равно.
— ...Нет табу, есть другая женщина. Такого мужа наказывают.
— Что-что?..
— Но ты меня спас. Долг противоречит долгу...
О небо, когда же это кончится?! Пещерная, грязнолицая девчонка среди
чудес иного мира решает, наказать или не н казать своего высокообразованного
потомка,. Такая ирония кого угодно сведет с ума.
— Знаю! — Эя подпрыгнула. — Ты сильный, добрый, странный, чужой, ты
можешь стать... Хочешь?
Блеснув, лезвие ножа рассекло воздух.
Вступив на покатый лед, надо скользить до конца. Я машинально кивнул,
тут же сообразив в испуге, что кивок, быть может, значит для Эй совсем не то,
что для меня. К счастью, как потом оказалось, кивок и в ее мире выражал
согласие.
— Дай руку...
Стиснув зубы, я протянул руку. Она приложила к ней свою, и прежде чем я
успел опомниться, нож рассек кожу обоих.
Наша кровь брызнула и смешалась.
— Теперь ты сестра мне, я сестра тебе, мы одна душа, одна жизнь!..
Глаза Эй сияли, как два черных солнца. Она говорила что-то еще, в
упоении шептала какие-то заклинания, лепетала детские восторженные слова,
означающие, что она теперь не одна, что у нее есть сильная, бесстрашная сестра,
и так навсегда, навсегда!
Бедный, н
...Закладка в соц.сетях
