Музей человека

Виталий Бабенко
Музей человека

Как-то вечером Игоряша вернулся домой с работы не заблудившись и,
тыча ключом в замочную скважину, вдруг понял, что замка в двери нет. Ни
дырки, ни пробоя, ни наспех замазанной деревянной пробки - гладкая
филенка, и все. Может быть, ошибка? Может, Игоряша попал не туда?
Дудки. Номер дома, подъезд, этаж - все соответствовало. Тем более номер
квартиры...
"Прфр-р-р-у-у" - тонкий свист у Игоряши не получился. Как раз
номер квартиры и отсутствовал. А на месте пластмассовой пластинки с
трехзначным числом казенного начертания была привинчена штучная
бронзовая табличка.
Сердце Игоряши затрепыхалось, подпрыгнуло и громко екнуло. На
табличке красовалась филигрань:
"Музей - мемориальная квартира Игоряши И. Эпоха реставрации
социализма. 1989-2029 гг. Охраняется Съездом народных депутатов".
Сказать, что Игоряша окаменел,- значит не сказать ничего. Он высох,
полинял, пошел лишаями и струпьями, пустил корни и ветки, зазеленел и тут
же пожух. Мысли его просыпались и заскакали, сталкиваясь, как из прорехи
гнилого мешка - горох.
"Это какого же ханя, братцы, а? Я что, помер уже?.. А замок?! Может,
сплю? Ну, воще... Етушки-нетушки, а год-то?! Двадцать девятый... Стало
быть, помер! И враз тебе - музей... Но за что, руль твою двадцать?! Съезд
депутатов - мама родная! - охраняет... Жить-то теперь где?.. Новую
площадь депутаты разве дадут? Хрен! Я ж помер, так их и не так, и не туда, в
три перебора под ребро!!!"
Утробно рыдая и шепча нежности, какие не слыхивала ни одна мать,
бухнул Игоряша всем телом в музейную дверь и - влетел в прихожую.
Повалил стойку для шляп. На пол шлепнулся. Галстук порвал о гвоздь, в
паркет вбитый. Дверь-то оказалась не запертой...
А между прочим, смертный туман обиды, застлавший глаза, помешал
Игоряше разобрать нижнюю строку на табличке: "Вход свободный"
значилось там мелким шрифтом. Это Игоряша потом прочитает. И; прочитав,
обалдеет.
Пол шатало. Игоряша мысленно сгруппировался, ноги расставил,
уперся руками и выпрямился-таки. Обвел темным взором помещение. Все
как и раньше, но - атмосфера, но - вибрации воздушные, но - фибры
невесомые, аромат неуловимый. Музей он музей и есть. Веяло чем-то
нежилым, каменным, горелым. Суконкой вощеной пахло, перьевой метелкой
для пыли, перекалившимся утюгом, лежалым в углах мусором,
притаившимся клопом за обоями. Странный запах с кухни доносился -
знакомый, но неузнаваемый пока. Еще пахло временем. Пространством
замкнутым. И... самим Игоряшей. Этому обстоятельству живой-неживойполуживой
Игоряша очень обрадовался и даже ощутил пробуждение
гордости: его собственный дух царил, хозяйский запах - пенистый, текучий,
с парком. Значит, правильно: ЕГО музей.
От тени под дальней стенкой отделилась старушка в гороховом до пят
форменном платье и мышиной косынке, с нарукавной повязкой, на которой
по трафарету было написано "караул".
- Не дело, гражданин, не дело,- стуча желтыми зубами, заскрипела
старушка негодующе.- Не домой вваливаетесь, а в музей входите, в
святилище муз, да. Вот вешалку повалили, на паркете натоптали, гвоздь
галстуком зацепили. Дурно. А ведь этот гвоздь самолично товарищ Игорь
вбивали, не зря трудились, надо полагать. Зачем же интерьер портить? Раз
заглянули к нам, так ведите себя соответственно. Кепку вот сюда повесьте,
сапоги там поставьте - пфуй, кель одёр! - тапочки наденьте. Вот теперь вы
наш гость. Здравия желаю!
В дверь квартиры постучали снаружи. "Отставить!" - заорала
престарелая караулыцица что было мочи. И тут же, снизив голос, пояснила
Игоряше:
- Вы у нас впервые, потому не знаете. А правило такое: зараз по
одному посетителю. Для спокойствия, удобства и деликатности.
Игоряша и слова сказать не успел, не возразил - "да это же я,
Игоряша, хозяин сего дома, и музей этот мой!" - как караульная старушка
цепко схватила его за рукав и увлекла в комнату.
Какое счастье! Ничего не изменилось в квартире. Бережно отнеслись
устроители музея к наследию владельца, пальцем не тронули обстановку,
лишь ярлыки повесили, инвентарные номера прибили, да кое-что - особо
ценное - под стеклянные колпаки упрятали.
Вот машинка стоит - для комканья бумаги. Занятный приборчик, в
детстве еще Игоряшей задуманный и три года назад воплощенный в
реальность. Долгими скучными вечерами любил Игоряша - отослав жену из
дома на поиски этилированного бензина в заброшенных бензоколонках,-
следить, как работает машинка. Как, орудуя железными кулачками, мнет и
комкает она бумагу, давит ее хитроумным пуансоном и снова мнет: газеты
ли, журналы ли, книги ли в тонкой обложке периода реконструкции - все
равно. И вот хитрость какая: подсунь ей бумагу потолще, эпохи реставрации,
или картон там - затрясется, заворчит, закашляет... Тут ее спасать надо -
совать что потоньше да постарее. Машина прижмет журнальчик стальным,
забранным гладким тефлоном, коленцем и опять тузит, дубасит, колотит
кулачками. Глядишь, бумага в труху и превращается. А потом эту труху
машина кварцевыми зубами пожирает. Жаль вот - старинный пергамент не
под силу ей. Не может сладить - и все тут. Игоряша и прижимные винты
подкручивал, и резьбу на заводном ключе менял, и главную пружину
поставил новую, титановую - все напрасно. Так и осталась машинка только
лишь для бумаги. И то хорошо! Теперь приборчик - под колпаком,
выносная кнопка "пуск" - на отдельном, красного дерева, пульте. А рядом
стопки газет, пачки журналов, полки с книгами. Любому посетителю -
просто рай: заложил печатную продукцию в пластмассовый бункер, включил
машинку - и смотри, любуйся. Мечта!

Вот письменный стол Игоряши. В красном углу стоит, весь обит
плющеным алюминием. Ах, как приятно было Игоряше засыпать над
хорошей книгой, положив гулкую головушку на столешницу. Но сейчас к
столу не подойдешь - огорожен бархатным витым шнуром, подвешенным
на бронзовых столбиках. Обидно! Живо вспомнились Игоряше мучительные
часы, когда он соображал, чем бы украсить ореховый стол, какой бы дизайн
подобрать, чтобы мебель была и не хуже, чем у других, и гораздо лучше! И
придумал. Три ночи подряд плющил молотком пустые аэрозольные
баллончики из-под "Дихлофоса" - целая куча "пшикалок" скопилась под
раковиной. Вращал при этом красными помутневшими глазами, зубасто
огрызался на бранные крики и неприличные стуки верхних и нижних
соседей... А потом в одночасье и прибил все "блины" к тумбам стола
дюймовыми гвоздями. Тесно прибил, один к одному, так что и дверцы
перестали открываться. Лишь столешницу Игоряша оставил нетронутой -
чтобы не порвать щеки во время сна. Зато вышло загляденье - лучше, чем в
кино. Друзья по книжной части приходили - волновались удивленно: "Как
же ты, Игоряша, сподобился на такое? Кто надоумил? Чай, трудно было?
Работы ведь не на час, не на два..." Скромничал Игоряша: "Пустяки!
Главное, хуля-нда,- чтобы мысль пузырилась. А руки мои золотые - всегда
при мне. Ну!"
Игоряша - действительно мастеровой мужик. Чего-нибудь изобрести,
молотком помахать, прибить там или, напротив, раздолбать - для него
пустяк. Удовольствие даже. Например, дыру в стене, что на кухню ведет,-
одной только монтировкой проделал. Дыра - для того, чтобы наблюдать
иногда, чем там жена на кухне занимается. Может, читает письмо, может,
кроит чего-нибудь из брезента, а может, купается в детской ванночке.
Однако дыра - она штука о двух концах, через нее можно и в комнату из
кухни подглядывать. Посему ввинтил Игоряша в отверстие могучий "глазок"
специального заказа - двадцати сантиметров в диаметре.
Вот и сейчас Игоряша-экскурсант подошел к "глазку".
- О! - изумился.- Молодцы караульщики, до этого даже я не
додумался.
Оказывается, музейные работники умудрились забрать "глазок"
морским иллюминатором со шторкой. Шторка - для порядка. И надпись
рядом привинчена: "Руками не трогать. За просмотр - 20 пфеннигов".
- Правильно! - одобрил Игоряша.- Нехря, чтобы каждый свое
мурло в иллюминатор задарма совал. Справедливо!
Ба, а ведь на столе любимый Игоряшин стакан стоит! Хорошо стоит,
аккуратно, на газетке. Стакан хоть и граненый, за семь доинволюционных
копеек, из газированного автомата, но не простой - с философским
смыслом. К нему сбоку часы "Слава" намертво приклеены эпоксидкой. Раз,
однажды, истово задумался Игоряша над глубокой пословицей "Делу -
время, потехе - час". Целый день тревожно раскидывал умом, что сие
выражение конкретно обозначает. Догадался-таки! Вынул из кармана часы
без ремешка, подаренные когда-то батей к тридцатилетию, развел в должной
пропорции эпоксидку и присобачил "Славу" к бессменному стакану навечно
- трактором не отдерешь. Бывало, отопьет Игоряша из стакана, тут же
дольет, приблизит к уху и слушает, слушает. Тикают! Прямо дух
захватывает: не рвется, ел-дря, связь времен. Ныне рядом с часовым
стаканом - табличка: "Не для питья". Оскорбился Игоряша: "А для чего
же?" Потянулся через витой шнур, схватил потной рукой стакан, а тот - ни
с места: на болт посажен. Экспонат...
- Гражданин, гражданин, вы что это? - засуетилась гороховая
старушка, дотоле молчавшая.- Руками не полагается. Музей у нас, а не
домовая кухня. Вдругорядь выведу.
Вздрогнул Игоряша, руки боязливо убрал и принялся далее бывшую
квартиру осматривать.
У стола - личное Игоряшино кресло стоит, вращающееся, на винте да
о четырех ножках под сиденьем. Хочешь - вертись, а хочешь - винт до
отказа скрути и ставь для устойчивости кресло на ноги. Даже если свесишься
неловко во время чтения - на пол не грянешься.
Под потолком висит тысячеваттная лампа в проволочной сетке.
Включишь ее - так светло становится, что можно читать даже без книг.
Под зеркалом - кушетка. В ногах - кусок фанеры проволокой
примотан. Это чтобы, когда читаешь лежа, не драть обивку сапогами или,
скажем, выходными туфлями, не пачкать носками.
У изголовья кушетки, покрытой газетами в три слоя,- телевизор.
Цветной, неброский, но работает, когда включен. На экран накинут
эмалированный тазик. Конструкция простая: сверху тазик на шарнире, внизу
- петельки, замок висит. Ключ всегда у Игоряши в кармане. Нужно кому
передачу посмотреть - проси ключ у хозяина, а так нечего кинескоп жечь. В
центре тазика эмаль немножко сбита. Было дело: в отсутствие Игоряши жена
вознамерилась таз дрелью просверлить. Мол, фильм больно хороший
показывали - о старой жизни. К счастью, Игоряша вовремя домой
воротился. Сразу все понял, жене платье порвал и дрелью по голове. Но не
убил. Ишь, умелица! Была бы еще литературная передача - может, и
пальцем не тронул бы. А тут - кино...

Внезапно Игоряша вспомнил о важном и завертел головой. Где же
Федосей-то? Где животное? Не уморили ли музейщики? Но нет.
Обнаружилась в углу клетка, а в ней Федосей. Немного разжирел даже, и вид
по-прежнему боевой. Игоряша умилился. Надо ведь, не забыли скотину: и
кормят, видать, неплохо, и клеткой обезопасили.
Федосей - это книгоед, друг и любимец Игоряши. Раньше он жил в
шкафу. Поначалу был книгоед как книгоед - обыкновенная книжная вошь.
Но Игоряша его приметил, и оба друг другу понравились. Интересы у них
совпали. А уж как кормил его Игоряша! На первых порах - собирал палые
листья и в труху перетирал на своей машинке, тем и потчевал насекомое.
Потом газеты в лапшу резал. Затем пришел черед тонких брошюрок и
дешевых книжек ранней оттепели. Дело в том, что книгоед поначалу не
всякую бумагу потреблял. Типографская бумага номер два времен застоя или
книжно-журнальная отечественная пореформенная шли хорошо. А вот
офсетная бумага типа "Апрель" номера один и два или тем более
картографическая усваивались с трудом. Федосей даже болел от несварения
пищи.
Словом, в конце концов вымахало животное размером с люстру,
разлапистое такое, глазищи - во! Хозяину верен, а с гостями - зол.
Никакой сторожевой собаки не надо. Игоряша, когда в настроении, порой
гладил Федосея палочкой на расстоянии и вел с ним разнообразные беседы
на общемировые темы. Книгоед пока до интеллекта не дорос, это дело
будущего, но часто очень впопад перебирал толстыми, с карандаш, усами,
шлепал жвалами и пускал едкую коричневую слюну - будто все понимает и
ответить хочет. Игоряша холодел и радовался.
Сейчас, правда, Федосей что-то притих. Лишь глазищи в темном углу
сверкают. То ли сытый, то ли клетка не нравится - сразу не разберешь...
А вот над книгоедом - на стене - нечто новое. Поясной портрет
Игоряши. 1000 мм X 500 мм, масло, художник неизвестен, XXI в. Написано
очень похоже. Игоряша - как живой: в кепке, при галстуке, рубашка чистая,
немятая, в одной руке - кованый гвоздь с нанизанной на него книжкой
(название неразборчиво), в другой - цепочка. Чем оканчивается цепочка -
непонятно, но каждому ясно: это книгоедский поводок. Игоряша любил
иногда Федосея на прогулку выводить. Прохожие седели.
Правее картины на стене - в рамочке, под стеклом - Письмо
Игоряши. Причем не факсимиле какое-нибудь, а самый подлинный оригинал.
То история давняя.
Лет пять назад Игоряша написал своему другу, генерал-доценту
филармонии Карбованцеву Петро Армавировичу, текстовику и словеснику,
письмо с вопросами о существе мироздания и вообще о жизни как таковой, в
том смысле, как ее следует понимать в утренние и вечерние часы. Однако
письмо скоро вернулось - по причине плохого почерка на конверте.
Игоряша тогда очень обиделся на почту: ведь генерал-доцент жил всегонавсего
двумя этажами выше. Плюнул Игоряша, закаялся письма писать, а
это, вернувшееся в штемпелях как отечественных, так и заграничных, куда-то
закинул, после чего поднялся наверх сам, и пошли они с Карбованцевым
книжки читать.
С тех пор Игоряша нервным стал: как хотя бы почтовую марку увидит
- его сразу же трясти начинает. А сколько он своей машинке открыток
скормил - простых и поздравительных - не счесть.
И надо же, какой дотошный народ эти музейные работники! Не
поленились - раскопали Письмо, в рамку вставили, на стенке вывесили. Но
- и такта им не занимать: вскрывать не стали.
Наконец взгляд Игоряши остановился на полках с книгами. Что
скрывать, это главный предмет обстановки в жилище современного
цивилизованного человека. У Игоряши было штук пятнадцать полок с
заветными изданиями, которые ему и в душном сне не приснилось бы
спускать в пластмассовый бункер машинки.
Старушка-караулыцица уловила направление взора посетителя и
кинулась пояснять:
- Это гордость нашей коллекции, золотой фонд. Товарищ Игорь И.
был заядлым книгочеем. Все книги без исключения - подарки друзей и
знакомых. В своих гуманитарно-деловых кругах товарищ Игорь И. занимал
очень видное положение. Люди его ценили, прямо на улице ловили и в
благодарность, впрок, делали подношения - кто что: кто - майку,
например, кто - свисток, кто - палочку дрожжей или пачку газет, а иные
- книги. Товарищ Игорь И. все вежливо принимал, снимая кепку, а Федосея
при этом придерживал. Вот и собралась вполне приличная библиотека.
Книги хозяин дома всегда читал и делал пометки. Возьмем, для примера,
любую. Вот эту хотя бы - "Громокипящая духота (дело о гуманистешпионе)",
сочинение К. Надеждина. Казалось бы, исторический детектив -
и только-то, но и здесь товарищ Игорь И. находил для себя много полезного.
Смотрите - многие строчки подчеркнуты, абзацы выделены, на полях -
галочки, восклицания, вопросы, междометия. Все это указывает на
внимательное отношение нашего героя к чтению, на его общественное лицо
и мировоззренческую позицию. Или вот рядом - брошюра "Казань кровавая
(исторические факты)"...

Но Игоряша уже не слушал пояснений к собственному общественному
лицу. Он внутренне смеялся неприятным смехом и уходил в воспоминания.
Любовь к книгам родилась в нем в ту ночь, когда он впервые попал в гости к
своему будущему другу и духовному наставнику генерал-доценту
Карбованцеву, перепутав этаж и дверь.
Игоряшу нельзя назвать полностью здоровым человеком. По ночам у
него часто бывало плохо с глазами и слухом. Иногда - с речью. Вот и
сейчас он с трудом вглядывался в расплывающуюся фигуру, что появилась в
дверном проеме его, Игоряшиной, как казалось, квартиры. Если бы Игоряша
сумел сконцентрировать зрение, то обнаружил бы перед собой бывалого
низенького мужчину в майке и шароварах, густо заросшего черным волосом,
с бородой утюгом. Что-то такое совершенно бессмысленное бубнил
мужчина, но то была лишь временная аберрация Игоряшиного слуха, на
самом же деле толстяк говорил восторженно и радушно:
- Здравствуйте, здравствуйте, милости прошу, соседушка. Сочту за
честь принять. Много раз видел вас во дворе, но все не решался подойти и
заговорить запросто: видно сразу, вы человек занятой и погруженный в
мысли. А тут сами пожаловали. Я к вашим услугам. Карбованцев моя
фамилия, Петро Армавирович, текстовик.
Непривычный прием поразил Игоряшу. Он понял, что его не будут
ущемлять дверью, и открыл было рот, чтобы выразить нечто
приличествующее, но генерал-доцент филармонии только замахал короткими
ручками:
- Нет, нет, никаких отговорок. И извинений не принимаю. Дело
житейское. Всегда рад знакомиться с интересными людьми. Поздний час?
Какой же он поздний? Еще и трех-то, поди, нет. Самое время для нас,
ученых, мыслить. Вот я тут размышлял над нашим, национальным, аспектом
проблемы пространства-времени в морально-потребительском смысле. Я
имею в виду кристальную честность великороссов и исконную страсть к
воровству, отличающую инородцев. Какова ваша точка зрения на сей
предмет?
- Кляйн-бляйн! - сказал Игоряша.
И они вместе вошли в кабинет.
- Так что вы сказали? - переспросил словесник.- Ага... Впрочем,
ясно. О делах - потом. Располагайтесь в креслах. Включайте псалмы или
гимны, если хотите. Читайте "Четьи-Минеи", пойте, думайте, разувайтесь,
мечтайте, молитесь, словом, чувствуйте себя как дома. А я сейчас вас коечем
угощу, сейчас мы с вами кое-что почитаем.
Игоряша разуваться, тем более молиться не стал, а, помечтав,
повалился в кресло.
Добрейший Карбованцев звенел на кухне стеклом, шелестел бумагой,
хлопал дверцей холодильника, топтался и кричал через коридор:
- Кстати, соседушка, ваше имя-отчество? Что-то позабыл я. И еще:
что вы думаете о нашей, национальной, гибридизации мужского и женского
полов человеческих особей русского типа на основе вегетативного
размножения? Да, вам известно, что старые славянские книги лучше всего
сохраняются в холодильнике? А?
Ни на первый, ни на второй, ни на третий вопросы генерал-доцент
ответов не получил. Когда он торжественно вошел в кабинет с подносом, на
котором красовались заиндевевшая инкунабула и витиеватый нож для
разрезания бумаги, Игоряша уже спал, разметав ноги по стене.
Наутро Игоряша встал поздно и долгое время мрачно, с
подозрительностью оглядывался. Голова была тусклой, как
доинволюционный гривенник. Справа и слева угрожающе возвышались
стеллажи с книгами. К единственному лацкану Игоряшиного пиджака
английской булавкой были пришпилены ключ и записка.
"Дорогой соседушка! - писал генерал-доцент Карбованцев.-
Извините, что убежал не по-хозяйски: не угостил Вас завтраком и не поднес
утреннюю газету. Дела: непременно должен быть на Булгаринских чтениях.
Отдыхайте, набирайтесь сил. Читайте: библиотека в Вашем распоряжении.
Не забудьте о проблемах, над которыми мы с Вами бились вчера вечером. Я
буду к ночи. Если к тому времени Вы захотите уйти, дверь закройте, а ключ
сломайте и выбросьте в мусоропровод: у меня их много. С филармоническим
приветом - Петро".
Игоряша долго перечитывал записку, затем пошел к холодильнику,
вернулся, сопя, и хотел было снова прилечь, да передумал. Взгляд его
бестолково бродил по стеллажам. Никогда еще в жизни Игоряша не видел
столько книг в одном месте. И названия-то больше всего странные:
"Астрология: люди, события, факты", "Лечение южной волосатости с
помощью направленного канцерогенного процесса", "Аракчеев в
воспоминаниях современников", "К вопросу об исторической прародине
первоариев", "Губернии и волости Этрурии", "Пролегомены к Влесовой
книге" и прочее, и прочее... Игоряша протянул руку, наугад выхватил книгу
(это оказалась "Перепись крестьян мужского пола Тульской губернии на
предмет перевода их в дворянское сословие (проект), 1859 год" и раскрыл ее.

Батюшки! Уж если кто и умел читать книги внимательно, так это Петро
Армавирович Карбованцев. Многие строчки и некоторые слова были
подчеркнуты (а иногда - вычеркнуты) красным, черным и синим
фломастерами, абзацы - отчеркнуты, на полях рябили бесчисленные
замечания, вопросительные и восклицательные знаки, скобки, стрелки и
пометы об исправленных опечатках. Словесник питал особую неприязнь к
иностранным заимствованиям и везде, где только мог, заменял греческие и
латинские слова на коренньй, народные. Страницы книги поэтому рябили в
глазах.
Игоряша даже мелко затрясся от изумления. Вот что значит -
Читатель с большой буквы! Ай да Петро! Ай да Армавирович! Схватил
Игоряша "Перепись" в охапку, выметнулся на лестничную клетку, дверь
запер, ключ в замке обломал (чтобы зря в мусоропровод не выкидывать) и
помчался к себе - читать. А "Перепись" должна была служить образцом.
Все хорошо, да вот беда: книг в ту пору в доме Игоряши было
маловато. Точнее, совсем мало. Одна. "Красная книга о вкусной и здоровой
пище" - стародавний тещин подарок. Взял ее Игоряша бережно, раскрыл на
первом попавшемся месте, сел за стол и давай читать. Здесь подчеркнет:
"Свежекупленную колбасу нарезать кружочками, выковырять сало,
растопить; кружочки отжать, хорошенько вымесить и обжарить..." Там
жирно обведет: "Хрустящий картофель провернуть через мясорубку,
смешать с толченым горохом, добавить разваренные хрящи, разделать на
шарики, каждый завернуть в распаренный крапивный лист, обвязать ниткой
и варить..." А на соседней странице - поставит восклицание: "Воду из-под
крана разбавить и пить мелкими глотками..."(!).
И на полях развернулся Игоряша. То "Sic!" поставит, сверяя написание
по "Переписи", то "Nota bene", то "Ibid" или "Ergo". Местами он веселился:
начертает "Sic bene" или "Nota item" и сидит хохочет, размышляя
одновременно, что 'же это такое у него получилось. А уж галочек, вопросов,
скобок, разных там "О!" "Эх!", "Ага!", "То-то же!", "У-лю-лю!", "Не
верю!", "Чушь!", "Гады!", "Суки!", "Говно!" и прочего - появилось на
полях видимо-невидимо. Ей-богу, хорошим учеником оказался Игоряша,
враз переплюнул учителя своего, генерал-доцента Карбованцева.
Пришла жена с работы. Раскрыла "Красную книгу", сомлела. Потом
понесла в макулатуру сдавать, чтобы получить хотя бы талон на роман
плодовитого атлантического писателя В. И. Сущевского "Далекая
кариатида". Не приняли книгу макулатурные жулики, сказали: грязная, мол.
И молодцы, правильно сделали. Потерялась бы "Вкусная и здоровая пища" в
мусоре истории, а так - целехонька, на золотой полке в музее стоит, за
стеклом. А рядом - сотни других книг, появившихся с тех пор; все -
прочитаны Игоряшей.
Музей... Игоряша очнулся от видений прошлого и вспомнил, что он не
дома, а в мемориальной квартире. То есть дома, но в то же время как бы и не
дома. Или, вернее, в музее, но не просто в музее, а в собственном музее,
иначе - дома, в своей квартире, которой уже нет, потому что -
мемориальная. И хозяина ее нет, потому что помер, написано, в 2029-м...
Словом, запутался Игоряша. А запутавшись, продолжил обход музея.
Как выйдешь из комнаты, направо туалет, издавна выполнявший две
функции - отхожего места и семейного карцера. Сюда Игоряша жену
запирал, когда она читать мешала. Сейчас в двери появился "волчок" -
зарешеченное окошечко. Игоряша неодобрительно хмыкнул...
А вот и ванная. Но что это?! Где же амбарный замок, выточенный по
заказу из цельной пудовой гири, который Игоряша самолично на дверь
навешивал? Нет его! Зато - табличка: "Сберкасса Игоряши И.". Дернул
Игоряша дверь на себя, и... глаза его чуть не лопнули, свет пятнадцатисвечовой
лампочки померк, , как закатный луч. Пуста ванна! А ведь совсем
недавно полная была. Когда-то давно завел себе Игоряша привычку: как
принесет домой деньги, так сразу дверь в ванную приоткроет и швыряет туда
бумажки с мелочью - гульдены, пистоли, доллары, фунты, пиастры,
пфенниги, рубли, динары, сантимы, быры, копейки, чоны, крузейро, эскудо,
филсы, марки, гроши, халалы, кроны, лиры, квачи, мунгу, пайсы, центы,-
потом замок на три оборота запирает. Так ванна почти до краев заполнилась.
Лучшим развлечением Игоряши было ванну трясти и раскачивать. Тогда
медь, серебро и никели на дно опускались, бумажки же поверху ровным
слоем, как сливки, сепарировались. А коли нужны были деньги для какихнибудь
гуманитарных нужд (на хозяйство шла зарплата жены), то становился
Игоряша на колени перед ванной и в финансовую глубь руку запускал.
Сожмет кулак и вытащит горсть: юани, форинты, песо - разные билеты
вперемешку. Одним словом, достаток и материальное благополучие
одновременно!
Игоряша разлепил набрякшие веки. Нет, не почудилось. Все так же
пуста ванна. Лишь на дне клочок бумаги лежит, и написано там: "На нужды
содержания музея изъято: бумажных купюр - 13 (тринадцать) килограммов,
медных и серебряных монет - 17 (семнадцать) килограммов. Спасибо!" И
- чья-то закорючка.

По-звериному завыл Игоряша:
- Изъято?! Спасибо?!! Блюрды! Ябно! Это же грабеж! Среди бела дня
увели тридцать кило добра! Убили!
Он козлом выскочил в коридор, снова споткнулся о гвоздь, но не упал.
Распахнул дверь и впился взглядом в бронзу: "Вход свободный".
- А-а-а! - ревуном возопил Игоряша.- Бесплатно?! Меня -
задарма?! Чтобы всякая мудрыга без шиша в кармане сюда впиралась и моим
музеем за так пользовалась? Где кувалда? Разнесу щас все к пузиной маме,
через так-распротак в доску в пень в трубу навынос!!!
Гороховая караулыцица вжалась в угол и быстро-быстро крестилась
там. Пришибленный Федосей выполз из клетки, залез на старушку и теперь
сидел у нее на плече, бормоча что-то внятно, но тихо. Глаза его сверкали
тоской.
Игоряша был ужасен. Он снова ураганом пронесся через коридор,
ворвался в кухню и стал изображать там смерч.
Вскоре ему это надоело, он остановился и в остолб

Закладка в соц.сетях