Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... быть не может. Для них свет - необходимое условие.
Но животный мир там может
быть. Вспомните хотя бы животных, существующих в подземных пещерам. Там
вечная тьма, и жители этого
мрачного мира имеют белый цвет. Там тоже постоянная температура, как на
Икарии Альфе.
А теперь вспомните о прилете космического корабля. Где обнаружена Икария
Альфа? В созвездии Девы.
А куда направился шар, покинув Землю? В направлении созвездия Девы! Это может
быть случайным совпадением.
Но я убежден, что только там следует искать разгадку тайны!
Невозможно описать, что началось в зале после выступления Барского. Все
требовали слова. И все были
против Барского. В разгар споров в зале появился президент Академии. Он прошел
на трибуну и поднял руку.
- Товарищи! Я только что из Вычислительного центра. Могу сообщить вам
приятную новость. Сегодня
расшифрована некоторая часть записей. Вот она.
Президент взял в руки листок и при гробовом молчании зала с паузами
прочел:
- "...Мы... из светлого мира... летели... достигнуть... много
экспедиций... гибель... мы достигли цели...
спуститься невозможно... ждет гибель... короткое излучение... мы
прилетим... аппараты и специальные...
ближайшая звезда... Ждите!"
Президент смолк.
- Это все? - спросил кто-то.
- Да, удалось прочесть только это. Но и отсюда можно сделать кое-какие
выводы. "Они" предпринимали
много экспедиций, чтобы достигнуть солнечной системы. Экспедиции гибли.
Наконец "они" достигли Земли,
но не решились опуститься, опасаясь гибели от какого-то короткого излучения.
По-моему, это опасное для
них излучение - свет, обыкновенный свет! Ведь волны видимого света короче
инфракрасных! Но "они" прилетят!
В этом нет сомнений. "Они" вернутся, взяв с собой необходимое
оборудование.
Откуда они прилетели? В записях сказано: "Ближайшая звезда". Я не знаю
звезды ближе, чем Икария
Альфа!
На этом можно и закончить историю космического гостя. Остается добавить,
что остальную часть записей
не удалось расшифровать до сих пар.
Но все верят, что мы прочтем эти записи. Из них мы узнаем о таинственной
жизни на холодной звезде,
имя которой Икария Альфа.
Я по-прежнему работаю на Кавказе. Но до сих пор не могу забыть тек дней,
когда соприкоснулись друг с
другом два мира. Соприкоснулись, чтобы снова разойтись...
Прилетит ли шар еще раз? Может быть! А если нет?
Я лично верю, что наступит день, когда будет построен руками человека
мощный межзвездный корабль,
И тогда человек полетит в гости к своим собратьям по разуму. И два мира протянут
сквозь бездну пространства
руки дружбы и соединят их в крепком братском рукопожатии.
Павел Амнуэль
Памятник.
Станислав Трофимович Головин умер в яркий полдень, когда звездолет "Диоген"
стоял на столбе невидимого,
но жаркого пламени, а вой двигателей заглушал все звуки. Последние слова
Генерального директора
остались на ленте магнитофона. Головин сказал: "Почему чернота? Уберите..." И
этот последний из тысяч приказов,
отданных им за сорок лет, не был выполнен...
Помню, как я впервые увидел Головина. Он пришел к нам на лекцию по
экономике космического фрахта
- сейчас я решительно не помню, почему пришел именно он, уже тогда беспредельно
занятый, ведь именно в
те годы, тридцать лет назад, начинал создаваться проект "Глубина". Без видимых
усилий он приворожил всех
скупым, совершенно неэмоциональным рассказом об особенностях рейсов в поясе
астероидов. Все было точно
выверено, за цифрами следовали доказательства, за доказательствами, для
разрядки, шутки, которые были всем
известны, но пришедшиеся к месту, они и звучали по-новому, а потом опять цифры,
почему-то прочно оседавшие
в памяти, - интонацией он брал, что ли? В его речи не было вопросительных
предложений, никаких сослагательных
наклонений, любая фраза звучала беспрекословным утверждением, и это
выглядело
естественным, как львиный рык у царя зверей. В то время мы ничего не знали о
Головине и повалили в деканат
требовать, чтобы именно он дочитал нам весь курс. Конечно, это было невозможно,
но от декана я тогда впервые
услышал о проекте "Глубина" - проникновении в дальний космос, выходе за
пределы Солнечной системы.
Сейчас, когда космический флот Земли насчитывает тысячи кораблей, а число
колонизованных систем
перевалило за два десятка, сама возможность постановки вопроса "летать или не
летать" кажется странной. Она
казалась странной и тридцать лет назад, потому что тогда всем было ясно - не
летать. Еще не были освоены
все планеты в Системе, да и о планетах ли должно было думать человечество,
только покончившее с войнами и
еще не решившее - строить всемирную федерацию или оставить систему государств со
всеми ее недостатками
и с возможностью конфронтации. Человечество не всемогуще и в каждый момент
истории не способно
угнаться за всеми возможностями сразу - приходится выбирать. Тридцать лет назад
люди решали задачи искоренения
- искоренить все болезни, искоренить голод, искоренить последние
проявления империализма и
многое еще. В эту эпоху и ворвался Головин, как пришелец из иного времени. Тогда
он был руководителем
одного из КБ космической техники, занимался модификациями генераторов Кедрина.
Гениальность Головина признали лет десять спустя, когда, будто бы
исподволь, незаметно, а на самом
деле в ракетно-форсированном темпе выросла система "Глубина", и как-то вдруг, а
на самом деле медленно и
исподволь оказалось экономически выгодным создание всемирной федерации народов,
решающих задачу человечества,
ставшую главной, - освоение звездных миров. СТ, так за глаза называли
Станислава Трофимовича,
был гением организации. Он знал цель, видел ее лучше, чем кто бы то ни было, и
умел повести за собой даже
тех, кто считал эту цель недостижимой или просто ненужной...
Во второй раз я увидел Головина, когда попал к нему в кабинет для разноса.
Я работал на внутренних
трассах, возил пассажиров на Марс и не ведал, как и где моя "Заря" могла задеть
интересы КБ "Глубина". Когда
я вернулся на Землю, меня попросили безотлагательно явиться в контору Головина.
Озадаченный словом "контора",
я явился к СТ. Он, насупившись, посмотрел на меня и сказал: "В сто
пятнадцатом радиусе вы нарушили
коммуникации линий накачки". "Линейный фал оказался на траверзе, что я мог
сделать? - удивленно спросил
я. - У меня пассажирский корабль, и возможности маневра весьма..." "Возможности
маневра мне известны,
- прервал Головин. - Вы должны были дать реверс на боковые и пустить экран. Если
бы вы работали у меня,
я бы вас выгнал. Но вы у меня не работаете, и потому мне пришлось решать
обратную задачу - я беру вас к
себе".
Больше всего меня поразил не совершенно неожиданный кульбит в моей
биографии, а то, что СТ указал
на единственную возможность спасти попавшийся на пути "Зари" фал. Возможность,
которая мне из-за недостатка
времени и в голову тогда не пришла. Решать-то нужно было за доли секунды.
Сначала я подумал, что у
Головина, когда ему доложили об аварии, были в запасе дни, потому он и придумал
выход. Потом я понял, что
СТ посвятил моей персоне не больше долей секунды. Жизнь его была расписана так
плотно, как ни у кого
больше, включая командиров звездных разведчиков в минуты перехода в сверхсвет.
Так я стал сначала старпомом, а потом и командиром-исследователем на
звездолетах малого тоннажа.
Когда моя работа в "Глубине" катастрофически не ладилась и я серьезно подумывал
об уходе (причина была
личной - я женился, и Марта не могла свыкнуться с моими отлучками и постоянным
риском), именно Головин
опять принял участие в моей судьбе. Думаю, что и это решение заняло у него не
больше секунды. Мы встретились
невзначай в коридоре космопорта, и что-то сработало в его мозгу. Мгновенно
узнав меня и вспомнив все,
связанное со мной, что он когда-либо слышал, СТ остановил меня и сказал. "Марта
Швейцер - ваша жена. Она
астрофизик. Завтра утверждается экипаж на "Гемму", вы пойдете командиром,
Швейцер - старпомом. Вам
понятно?" Я промолчал и только кивнул головой, а неделю спустя мы с Мартой были
одни на миллионы километров
и тренировались перед полетом к звезде Барнарда. Метод подбора экипажей,
мгновенный, волевой, казавшийся
чистым волюнтаризмом, был тем не менее вполне оправдан - во всяком
случае, никогда ни один
экипаж проекта "Глубина" не давал сбоев.
Я могу долго и восторженно рассказывать, как "Глубина" стала постепенно
основной инженерной и исследовательской
задачей человечества, мишенью, на которую нацелено все. Если бы
не СТ, то мы и сейчас,
имея все средства для достижения далеких миров, вряд ли летали бы дальше
Плутона. Конечно, историю делают
не личности, но для того, чтобы удивительно вовремя понять, что сейчас именно
сюда нужно нацелить труд
людей, удивительно точно выбрать момент, цель, средства - для этого нужна
личность. История свое возьмет,
но- темп!
Многие не выдерживали, уходили из "Глубины" в более спокойные институты и
КБ, но шло время, и
оказывалось, что даже самые спокойные из них подчиняются нуждам проекта, целям
проекта, и опять Головин
становился главой. Значительно больше, чем ушедших, было людей, которые рвались
работать с СТ, видеть
его, сталкиваться с ним, принимать на свою голову разносы и выговоры. Таково
было жесткое обаяние творческой
личности, суровое притягивающее обаяние гения. СТ воспитывал незримо, от
него будто волны расходились:
он влиял на своих помощников, они - на своих, и так до самых последних
техников, хотя, насколько я
могу судить, в "Глубине" никогда не было "последних техников", каждый из них мог
при необходимости выдать
совершенно несусветное, но единственно верное решение сложной задачи, и
тогда волны двигались
вспять, доходили до Головина, тот говорил "хорошо!" или "значит, работаем,
можем!", и похвала эта стоила
всех почетных грамот и премий.
Представляю, что станут говорить о Головине лет двести спустя, когда все
будут видеть только грандиозные,
на многие парсеки, следы его деятельности и слышать легенды, которые
наверняка переживут все архивные
документы и официальные мемуары. Только это и останется, да еще памятник.
О памятнике речь.
Мы с Мартой стартовали на "Диогене", и именно тогда, провожая нас в самую
дальнюю из экспедиций
"Глубины", Головин отдал свой последний и неисполненный приказ. Уйдя со старта,
"Диоген" ринулся в
сверхсвет, потому лишь спустя три месяца, добравшись до цели, мы узнали о том,
что произошло на космодроме.
На этот раз мы шли не вдвоем с Мартой, нас было семеро, и целью полета было
исследование сверхплотных
молекулярных межзвездных облаков.
Сверхплотных по нашим астрофизическим понятиям. Тысяча молекул в
кубическом сантиметре - такая
это была сверхплотность. Здесь рождались звезды. Если бы мы могли жить миллионы
лет, то проследили бы,
как это происходит в природе: сжимается газ, распадаются молекулы, возникают
холодные еще шары, недра
становятся теплее, и вот разгорается звезда. Не одна - десятки, сотни, ведь
звезды рождаются не поодиночке.
А мы видели лишь две стадии этого процесса: самое начало (облако, в которое мы
влетели, только начало сжиматься)
и самый конец (за пределами облака уже ослепительно горели три
изумрудно-зеленых гиганта, молодые
и полные нерастраченных сил).
Я говорю об этом потому, что межзвездные молекулярные облака имеют
непосредственное отношение к
делу. Мы собрались тогда в клубе звездолета. Каждый из нас в свое время
сталкивался с СТ, и каждый имел
свое представление об этом человеке. Общей была мысль: что станет с "Глубиной"?
Конечно, не одна личность
Головина заставила людей летать к звездам и не нам суждено было стать последними
звездолетчиками. Все
пойдет своим чередом, но, как нам представлялось, проект непременно собьется с
темпа. Слова, сказанные на
прощальном митинге ("понесем эстафету", "продолжим линию"...) не убеждали. Мало
подхватить эстафетную
палочку, нужно еще суметь не выпустить ее из рук.
Мы смотрели митинг по стерео, шла прямая передача на внеземные станции.
Сообщение о том, что объявлен
конкурс на проект памятника Головину, прошло сначала мимо моего сознания.
Лишь на другое утро, когда
мы начали работу по штатной программе, я вспомнил этот завершающий штрих
митинга.
Памятник. Где-то на Земле в центре огромной площади будет стоять каменный
или металлический Генеральный
директор системы "Глубина". На планете прекрасные скульпторы, они сумеют
передать и силу духа
СТ, и уважение к нему, но никогда не передадут масштабов сделанного. Головин
вывел людей к звездам -
сфера обитания человечества увеличилась скачком в тысячу миллиардов раз! Кто
сможет изобразить этот факт
так, чтобы он вызвал трепет, оцепенение, содрогание - все те эмоции, которые
испытали первые звездолетчики,
когда, достигнув системы Проксимы, оглянулись назад и не различили родного
дома, родной звезды среди
тысяч других таких же?
Памятник. Если говорить серьезно (а недели через две я думал о проекте
вполне серьезно), то главной
особенностью памятника СТ должна быть многофункциональность. Глыба камня или
металла - абсурд. Прежде
всего у сооружения, каким бы оно ни было, должна быть явная полезная
функция.
Месяц спустя "Диоген" перебазировался в самую сердцевину облака. Плотность
достигала здесь миллионов
молекул в кубическом сантиметре. Число казалось таким огромным, что Марта
уверяла даже, что сквозь
облако стало трудно смотреть, свет звезд мерцает. Все понимали, что это лишь
игра воображения, но по вполне
понятным причинам мы приняли игру, пытаясь уловить, изменился ли цвет трех
зеленоватых гигантов, к которым
мы приблизились на полпарсека.
Я собрал экипаж и спросил:
- Есть у нас художник?
Мне нужен был очень хороший художник, желательно - талантливый. Я
объяснил, чего хочу, и в экипаже
мгновенно нашлись шесть талантливых художников - все, исключая меня. Если
бы мне понадобилось
шесть талантливых композиторов, нашлись бы и они: таланты возникали при одном
упоминании имени Головина.
Я подозреваю, что на "Диогене" все думали о памятнике, но я первый
высказал эту мысль, и экипаж бросился
претворять ее со всем пылом, на какой был способен, если учесть
загруженность штатными и нештатными
программами. Мы едва успели сделать все к сроку. Когда "Диоген" стартовал к
Солнцу, мы оставили в центре
облака один из бортовых челноков, нашпигованный аппаратурой, вовсе не
астрофизического свойства. Не
знаю как художники, но конструкторы у меня на борту были талантливыми, и здесь
влияние КБ Головина было
не косвенным, а вполне реальным.
Когда мы вернулись домой, срок конкурса еще не истек, и я от имени экипажа
представил проект. Должны
пройти годы, чтобы свет от молекулярного облака, где мы провели полгода,
достиг Земли. И тогда все увидят
то, чему мы отдали месяцы труда. Мы показали фильм, который засняли перед
тем, как "Диоген" вошел в
сверхсвет.
Облако на стереоэкране казалось перистым и почти прозрачным. Звезды
просвечивали сквозь него, как
сквозь неплотный тюлевый занавес. Все было неподвижно в кадре, как и должно
быть: нужно ждать миллионы
лет, чтобы заметить изменения в мире, где сроки жизни - почти вечность. Так и
должно быть...
Но что это? Яркая точка возникла на сероватом фоне облака. Еще одна. И
еще. Точки слились, это уже не
точки, это линия, она бежит по облаку, забирая вглубь и выскальзывая на
поверхность, создавая объемное изображение.
В хаосе линий проявилось лицо. Высокий лоб, острые скулы, тяжелые
надбровные дуги, четкая линия
рта с опущенными углами. Генеральный директор системы "Глубина" Станислав
Трофимович Головин
смотрел из космической дали. Три световых месяца,
больше миллиарда мегаметров - такой величины было облако, такой же
величины был и рисунок. Три
месяца нужно было свету, чтобы очертить нужные контуры, но рисунок проявился как
на фотопластине весь,
сразу, и в этом заключалась главная, но, впрочем, чисто инженерная трудность.
Задача не так уж сложна, когда
знаешь до тонкостей структуру облака. Нужно только наладить инжектор с
программированным сканированием.
А вот как удалось сделать сам рисунок, пришлось объяснять.
Голограмма. Когда я произнес это слово в клубе "Диогена", меня поняли
сразу. Ведь облако, которое мы
исследовали, состояло из возбужденных молекул. Свет трех зеленых гигантов
нагнетал в облако энергию, молекулы
эту энергию поглощали, но сами излучать не спешили. Чтобы молекула
самопроизвольно отдала энергию,
должны пройти или тысячелетия, или нужен внешний толчок, вызывающий
световую лавину. Нужно было
заставить облако излучать, и излучать так, как нужно нам. Для решения первой
задачи достаточно корабельного
лазера, работающего на частоте поглощения молекулы гидроксила. Для решения
второй задачи мы поставили
программное устройство.
Что такое луч корабельного лазера для облака, масса которого побольше, чем
масса Солнца? Ничто, конечно,
но ведь и облако - тоже лазер. Оно само усилило те слабые сигналы,
которые наш челнок добрых три
месяца посылал по нужным направлениям. Сигнал становился все сильнее, и, когда
выходил из облака, сила его
была огромна, даже на противоположном крае Галактики можно было разглядеть лицо
Головина.
Но только если смотреть со стороны Солнечной системы. С любой другой
стороны не видно было ничего,
ведь наш лазер, как и положено, давал строго направленное излучение. Но все,
кто находился на линии, соединявшей
облако с Землей, могли видеть, видят и будут видеть, пока цел наш
челнок и пока светят зеленые
гиганты, огромный портрет СТ. Более того, когда лучи дойдут до Земли, все
увидят, как шевелятся губы Головина,
как ветер развевает его волосы, и СТ оживет, и взгляд его будет устремлен
на тех, кто станет смотреть на
него. Не на людей - нет, на тех, других, кто кроме людей, возможно, населяет
космос.
В этом и было истинное назначение памятника, его смысл, иначе не стоило
трудиться. Нет разницы -
монумент размером с гору, с планету или со звезду. Но есть смысл, если это
одновременно сигнал, призыв ко
всем, кто населяет Галактику, - смотрите, вот мы, ищите нас вдоль луча, по
которому идет сигнал. Ищите нас,
вот мы какие!
Первую премию нам присудили, но получили мы ее три года спустя, когда
"Диоген" вернулся на Землю,
облетев несколько ближайших к Солнцу молекулярных облаков и установив в каждом
надежно запрограммированный
излучатель. На фоне далеких звезд, на фоне искристой галактической
черноты проявлялись голограммы.
Каждая из них была посланием цивилизациям, населяющим космос. И каждая
была памятником Головину.
Надежным и вечным.
Закладка в соц.сетях
