Жанр: Научная фантастика
Капли звездного света
.... Когда Юра перечислял эти
химерические гипотезы, какая-то фраза или слово прозвучали у меня в мозгу
резонансом, я даже на секунду подумал — вот решение. Но секунда
улетучилась, и теперь я не мог вспомнить.
Мне почудились шаги внизу, приглушенный разговор. Юра тоже услышал,
сказал:
— Шеф.
— Всегда он не вовремя, — буркнул я.
— Не скажи, — с готовностью подтвердил Юра. — Говорят, наш шеф даже
родился не вовремя. На два месяца раньше срока. Или на два столетия. И
жениться решил не вовремя. Шастает по ночам...
— Кто собрался жениться? Шеф? — Для меня это было новостью.
Шевельнулось что-то, связанное с женитьбой шефа. Я не успел додумать,
Саморуков уже ходил под куполом большими шагами, на меня и не смотрел. Он не
со мной говорил, а с неким "иксом", сотрудником лаборатории, который только
и делает, что нарушает трудовую дисциплину.
— Что это значит, Луговской? Вы больны, а я узнаю об этом последним.
Завтра утром чтобы вас в обсерватории не было. Пишите заявление — неделя
отгула за работу в выходные дни.
— И вот еще, — он остановился передо мной, мне даже показалось, что в
темноте глаза его светятся, как у кошки.-- За то, что вы самовольно были
вчера на наблюдениях, получите второй выговор. Вы знаете, как я к вам
отношусь, но во всем нужна мера. Запомните раз и навсегда: вы должны делать
то, что говорю я. Иначе мы не сработаемся. Ясно?
Он пошел к пульту, заговорил с Юрой — я для него не существовал. Я
представил, как он приносит Ларисе добытую с неба звезду и ждет согласия.
Конечно, он его получит. И тогда Саморуков начисто забудет о Ларисе, потому
что никогда не вспоминает о работе, которая закончена, о цели, которая
достигнута. Неужели Лариса не понимает этого?
— Вы еще здесь, Луговской? — шеф поднял голову от пульта. — Идите,
идите. Вернетесь через неделю. До сви данья.
12
Никуда я не поехал. Проснулся поздно, с головной болью. Перед глазами
стояла Новая Хейли, диск-звездолет, который казался золотистым в свете
звезды. Что в нем? Люди, такие, как я? Или механизмы, надежно
запрограммированные? Для чего сеть? Сеть ли это? Аналогии, аналогии.
Неуместные, ненужные. Тому, что я видел, нет названия в земном языке, а их
речи я никогда не услышу. И что бы я ни придумал по этому поводу, будет
неверно и глупо.
Я оделся и пошел на работу, старательно обходя места, где мог встретить
шефа, — как страус, прячущий голову в песок.
Погода была мерзкая — Медвежье Ухо, подобно сгорбленному атланту,
подпирало темно-серый купол, и купол этот медленно оседал на землю белыми
хлопьями первого мокрого снега. У входа в лабораторный корпус стояла Лариса,
мокрая, как цыпленок.
— Жду тебя, — сказала она, не здороваясь. Я оглянулся, мне почему-то
показалось, что позади маячит фигура Саморукова и слова эти обращены к нему.
— Людочка простудилась в дороге, — сказала Лариса. — Ночью был жар.
А теперь она хочет сказку.
— Вот и стал я народным сказителем, — вздохнул я.
Людочка лежала в постели, укутанная по самые уши. Увидев меня, она
достала из-под одеяла руки, потянулась и тоненьким голоском сказала:
— Папка пришел...
Я посмотрел на Ларису. Людочкины слова я воспринял как часть какой-то
игры. Лариса стала пунцовой. Она наклонилась над кроваткой, сказала
торопливо:
— Доченька, дядя Костя пришел рассказать тебе сказку...
Я начал рассказывать про паучка, плетущего сети. Огромные сети, которые
он расставляет на главной звездной дороге — Млечном Пути. Звезды, большие и
малые, спешат по своим звездным делам, а на пути вдруг вырастает сеть,
звезды попадают в нее, потому что они не привыкли сворачивать с пути. И
тогда нападает на них паук. Пауком управляют люди, почти такие, как мы. Они
набирают звездную энергию, чтобы дать жизнь своей планете, чтобы могли
двигаться поезда, летать самолеты, светить фонари в ночных городах.
— Ты видел паучка? — с уважением и страхом спросила Людочка. Она
привстала в постели, смотрела на меня, как на Илью Муромца.
— Видел. Звезда большая, а паучок маленький и золотистый.
— Поймай его. Я тоже хочу посмотреть. Ладно, папка? Опять! В дверях
стояла Лариса, она все слышала, и лицо ее болезненно скривилось.
— Спи, Людочка, — сказал я. — Ты больна. Я пойду охотиться...
На работу решил не идти. Отдыхать я могу на законном основании — не
все ли равно уважаемому шефу, где я буду поправлять свое здоровье?
Но все шло вкривь и вкось в этот день. Единственное место, где я
решительно не хотел бы встретиться с Саморуковым, это вход в дом Ларисы.
Столкнулись мы в подъезде, и оба опешили от неожиданности.
— Что вы здесь делаете, Луговской? — довольно спокойно начал
Саморуков и облокотился о косяк. Он не собирался ни пропускать меня на
улицу, не входить в дом. — Автобус ушел, а я привык, чтобы мои распоряжения
выполнялись.
— Мне нечего делать в городе, — хмуро сказал я.
— А здесь у вас есть дело? Здесь обсерватория, а не клуб любителей
фантастики.
Настала моя очередь удивляться. Что он хочет сказать?
— Я отобрал у Рывчина ваш опус, — объяснил Саморуков.-- Любопытно
изложено, но ваше незнание астрономии выдает вас с головой. Ваш талант может
найти себе лучшее применение, чем здесь. Во всяком случае, в моей
лаборатории вы больше не работаете.
Тремя прыжками Саморуков взбежал на второй этаж, и я услышал звонок.
Потом тихие голоса, щелчок английского замка. Я стоял у дома под снегом и
отлично понимал, как чувствует себя побитая собака.
Хорошо, однако, быть начальником. Понравился человек-- пригласил
работать. Не сработались — до свидания. Я побрел домой. На западе небо
посветлело, а у самого горизонта между серостью земли и серостью неба будто
втиснули клинок — узкая полоска глубокой сини рвалась и стремилась
разлиться рекой, затопить сначала Медвежье Ухо, а потом и все, что пониже.
До вечера я просидел дома. Решил возместить потерю тетрадей, попавших к
Саморукову. Отыскал в ящике помятый и наполовину исчирканный блокнот, вырвал
чистый лист. Писал быстро — в голову пришла очередная гипотеза, наверно
такая же бредовая, как все прежние.
Я вспомнил, как щелкал затвор, заканчивая выдержку. И слова Юры — о
том, что образ звезды складывается из впечатлений, накопившихся в
подсознании. Пришла аналогия-- мозг и фотопластинка. Жиденькая аналогия,
раньше я уже думал об этом, но даже не записал. А мысль не уходила, она
обрастала подробностями, и я зацепился за нее, чтобы понять, достаточно ли
она сформировалась, чтобы стоило серьезно о ней подумать. Пожалуй, стоило.
Где-то в мозгу есть центр, накапливающий фотоны. Как фотопластинка.
Чувствительность глаза огромна — он способен реагировать на единственный
квант света. Но один фотон не вызывает в мозгу никаких ассоциаций, в памяти
нет картинки, которую он мог бы дополнить. А если бы такой центр был? Тогда
ни один лучик света не пропал бы зря. Все они укладывались бы в одну
картинку — сегодня один, завтра другой. Глядишь, и полотно готово.
Допустим, есть такой накопитель. Что из того? Откуда фотону знать, в
какое место на картине он должен лечь? Лучи света от далекой звезды попадают
в глаз одновременно и на один нерв. Разделяются они где-то по дороге в мозг,
а может, и в самом мозгу. Как разделяются и почему?
Опять что-то не получалось. Затравка, по-моему, была хорошей.
Накопитель света. Нужен еще один шаг, чтобы понять главное. Почему-то я был
уверен, что думаю правильно, что мне просто недостает смелости.
Раскованности мысли. Ну же, подгонял я себя.
Все дело в разуме, подумал я.
Мозг — коллектор, сборщик сведений о внешнем мире. Но — только ли?
Мозг все же не фотопластинка, он не просто фиксирует, он обрабатывает
сигналы зрения еще на пути к их законному центру. У неразумного животного
сигналы благополучно доходят по назначению. Но человек — иное качество.
Совершенно иное — это разум. Кто может доказать, что разумная фотопластинка
будет фиксировать мир так же, как обычная?
Возможно, есть иное объяснение. Не знаю. Вряд ли здесь нарушаются
какие-то законы природы. Нет, просто существуют законы, о которых мы пока не
подозреваем. Обычно ведь люди очень осторожны, когда для объяснения
парадоксального явления предлагают новый физический закон, будто у
мироздания ограниченное число законов. Будто каждое явление не может нести с
собой и нечто фундаментально новое. А самое новое, самое близкое к нам,
настолько близкое, что мы не воспринимаем его как принципиально отличное от
всего остального мироздания, — это наш разум. Ведь разум-- иное качество. Я
повторил это еще раз, записал и подчеркнул жирной чертой.
Разум — иное качество. Может быть, и законы здесь другие? Мы еще не
подступились к законам разума, потому что неизвестно, с какими мерками,
какими приборами к ним подступиться. Может быть, для познания разума нужны
не приборы, а опять-таки разум? Может быть, в конце концов чувства человека
окажутся более "дальнозоркими", чем любой созданный человеком прибор?
Я не верю, что я один такой. А может — просто боюсь быть единственным.
Может, нас миллионы на Земле. Миллионы "зрячих". И дело в том, что
проявиться это свойство легче всего может у астрономов — помогает техника.
Что я знал бы о себе, если бы остался работать на заводе микроэлектроники,
если бы не позвала меня в горы смутная жажда необычного?
К директору меня вызвали под вечер. Вернулся из города Валера, он успел
"заскочить" в главное здание и явился с банкой апельсинового сока — дар
неизвестного друга. Мне хотелось, чтобы этим другом оказалась Лариса, но,
скорее всего, обо мне заботился Юра — в награду за потерю тетрадей.
— Не гадай, — сказал Валера, — все равно не догадаешься. Одевайся,
тебя академик требует.
Когда я шел к главному зданию, непогода улеглась. У подножия Медвежьего
Уха громоздились копны тумана, будто серые волки, собравшиеся на ночлег. А
на востоке небо казалось вымытым и протертым тряпочкой — таким оно было
прозрачным и иссиня-глубоким. На Четырехметровом готовились к наблюдениям --
ребята из лаборатории техобеспечения вращали купол, проверяя моторы. Я
подумал о том, что буду говорить. Ночью я должен быть у телескопа — вот и
все.
Директор был в кабинете один, и это придало мне бодрости — я не хотел
встречаться с Саморуковым.
— Садитесь, Луговской, — сказал академик. — Рассказывайте.
Я молчал. Я смотрел на листок бумаги, лежавший на столе, и читал вверх
ногами приказ о моем увольнении. Однако силен Саморуков! Ну, не желает он со
мной работать. Разве это причина для того, чтобы требовать немедленного
увольнения?
— Это неправильно! — сказал я.
— Неправильно, — согласился академик. — Что вы там натворили? Михаил
Викторович категорически утверждает, что вы недисциплинированны и не
справляетесь с работой. Тогда упрек к нему — Саморуков сам вас нашел и
пригласил в обсерваторию. Приказа я пока не подписал. — Я хочу наблюдать,
— сказал я. — А у Михаила Викторовича в отношении меня иные планы...
— В отношении вас, — академик ткнул в меня длинным гибким пальцем, --
планы у Саморукова вполне определенные: он хочет вашего изгнания. Вы можете
вразумительно объяснить эту пертурбацию?
Вразумительно я не мог. Для этого я должен был рассказать про звездные
экспедиции, и как мне теперь позарез надо каждую ночь видеть озерцо окуляра,
и в нем — удивительный и близкий звездный мир.
Директор пододвинул к себе бланк с приказом, и поперек листа
пошла-поехала размашистая зеленая подпись. Вот и все. Звездолеты на свалку.
Экспедиции в космос — запретить. На равнину, Луговской, в пампасы. Я встал
и пошел к двери.
— Луговской, — сказал академик. Он стоял за столом и держал бланк с
приказом двумя пальцами. — Отнесите в канцелярию, — голос его звучал сухо.
— До свидания.
— До свидания, — пробормотал я.
В канцелярии было пусто — рабочий день кончился. Я поискал взглядом,
куда положить приказ, чтобы не затерялся. Наконец я и сам посмотрел на то,
что держал в руке,-- это был другой приказ, не тот, что я видел на столе.
Меня переводили на должность младшего научного сотрудника в лабораторию
теории звездных атмосфер с испытательным сроком в один месяц.
В голове забухали колокола, как в церкви на площади. Непонятностей
сегодня было больше, чем я мог переварить. Хотя... Саморуков требует уволить
Луговского. Академик не понимает причины и готовит два приказа. Но для этого
нужно согласие Абалакина — это к нему меня посылают на исправление. Значит
— вызывают Абалакина...
Все было не так. Информацию я получил от Юры, на которого налетел
впотьмах, возвращаясь домой.
— Знаешь, Юра, — сказал я, — мы с тобой уже не коллеги. Разные
лаборатории — разные судьбы.
— Тетради я у него отберу, — пообещал Юра не к месту.
— Да ну их...
— Что значит — ну их?! — вскипел Юра. Он, наверно, готовил себя к
мысли, что с шефом непременно нужно повздорить за правое дело.
— Что ты за человек? — сказал он с горечью. — Все ты принимаешь как
должное. Не вмешайся Абалакин, катил бы ты сейчас в город.
— Ха, — сказал я, — очень нужно Абалакину вмешиваться. Академик
понял, что доводы шефа неубедительны...
— Далеко пойдешь. — Юра перешел на свой обычный тон. — Очень нужно
директору тебя защищать. Я как раз беседовал с Абалакиным в коридоре. Идет
шеф, на ходу бросает: "Работать надо, Рывчин!" И — к директору. Я не успел
оглянуться, смотрю — Абалакин вслед двинулся. Я за ними — на всякий
случай.
В приемной дверь полуоткрыта, но слышно плохо. Потом Абалакин голос
возвышает. "Требую!" — говорит. Абалакин требует, представляешь? Шеф
выскакивает из кабинета злой, идет прочь, меня не видит. Появляется Абалакин
— с видом Наполеона. Подходит ко мне. "Так что мы говорили относительно
квазаров?.."
Каков Абалакин! Наверно-по-видимому-возможно. И каков шеф! А впрочем,
что сейчас главное? Выяснять, почему проявил характер бесхребетный Абалакин?
Не все ли равно? Главное — сообразить, как попасть на вечерние наблюдения.
— Пойдем, — сказал я Юре. — Посидим, выпьем чаю. Мне наблюдать
сегодня.
— Ага, — отозвался тот без удивления. — Ребята Абалакина сегодня с
одиннадцати. Первый раз на Четырехметровом, в порядке ознакомления.
— Спасибо за информацию, — сказал я.
В коттедже Валера заваривал вечерний чай — вдвое крепче утреннего. Он
жаждал узнать новости, но деликатно молчал. После сумасшедшего этого дня
голова у меня была тяжелой, есть не хотелось, и я выпил подряд три стакана
чаю. Неожиданно для самого себя начал рассказывать о последней гипотезе,
той, которую утром записал на листке из блокнота и бросил где-то. Юра слушал
внимательно, а Валера глядел оторопело, он узнавал обо всем впервые.
— Дельно, — сказал Юра. — Нужно подумать. Кстати, ты бы попросил
Абалакина... Ему все равно сегодня, что ребятам показывать. Пусть дает Новую
Хейли. Посмотришь...
— Он собирается ядро Бэ Эл Ящерицы снимать, — сообщил Валера. — Есть
у него одна идея по квазарам. Выпросил вот Четырехметровый, чтобы
проверить... Сам мне сказал, когда передавал сок для этого типа.
— О, — удивился Юра, — твой новый шеф заботлив не в пример прежнему.
Бэ Эл Ящерицы. Что-то очень далекое, миллиарды парсек, не разглядеть,
не понять.. Не хочу я проверять никаких идей. Хочу видеть зеленую планету,
диск с паутинкой. Прошли сутки, и что-нибудь наверняка изменилось. Может
быть, им не удалось справиться со звездным смерчем, и протуберанцы прорвали
паутинку, и огненные реки сейчас текут в пустоте, настигая зеленый шарик. Не
зеленый уже, а пурпурный, покрытый пеплом, копотью, лавой...
Пока я размышлял таким образом, явился Рамзес Второй.
— Вот что, Луговской, — официально заявил он, не изволив
поздороваться. — Прошлой ночью тебя понесло на наблюдения. Ты знаешь, что
такое покой?
— Покой, — сказал Юра, глядя в потолок, — это когда лежишь
неподвижно, сложив руки на груди, закрыв глаза и ни о чем не думая. Тогда ты
называешься "покойник".
— Правильно, — согласился Рамзес, не вникая. — Вот и лежи, когда
говорят.
— А погода есть? — спросил я.
— Есть, — ответил бесхитростный Рамзес. — Так ты понял? Покой.
Никаких наблюдений.
— Ладно, — я махнул рукой, начал одеваться. — Драться будешь,
Рамзес?
Рамзес пошел к дверям, бурча что-то себе под нос. Он не любил, когда
перечили медицине.
— Одевайся потеплее, — сказал Юра. — И попробуй уговорить
Абалакина...
— Хорошо, — ответил я. Мысли были уже далеко, в капитанской рубке
звездолета.
— А тетради я завтра добуду, — сказал Юра с неожиданным ожесточением
в голосе. — Хватит. Надоело. Сделай то, сделай это. Сам. Есть идеи.
Я оделся и пошел. Ночь... Ночи, собственно, не было. Взошла луна и
разнесла темноту в клочья, осветив каждую песчинку на дороге, каждый бугорок
на тропе к Четырехметровому. Только теперь я понял, почему нашу горку
назвали Медвежьим Ухом. Луна высветила деревья на вершине — тонкие стволы,
как мачты невидимых клиперов, и гора отбросила на плато странную тень,
вязкую и размытую, острую и с фестончиком на макушке. Действительно, похоже
на ухо. Название горе дали по ее тени, которую и видно-то не часто. Странное
взяло верх над обыденным...
Рейс задерживался — на борту были экскурсанты. Ребята вращали купол,
тыкали пальцами в клавиши, гоняли трубу телескопа по склонению и прямому
восхождению, дежурный оператор настороженно следил, готовый вмешаться в
любую секунду, время шло, и полчаса, выделенные Абала-кину, близились к
концу.
Оставалось минут десять, когда Абалакин решил, что пора и показать
что-нибудь, Бэ Эл Ящерицы например. Он задумчиво стоял перед пультом,
переводя взгляд с листочка с координатами на желтые клавиши управления, и
тогда я, легонько оттеснив плечом своего нового шефа, набрал заветные цифры.
Абалакин удивленно посмотрел на меня, промолчал. Ребята толкались в тесной
люльке, как школьники, хотя смотреть было не на что — Новая Хейли для них
слабенькая звездочка, и только.
Мы стояли с Абалакиным под люлькой. Он смотрел на меня искоса, может
быть, ждал, чтобы я начал разговор.
— На вашем месте, — неожиданно сказал Абалакин,-- я бы не осуждал
Михаила Викторовича. Конечно, он поступил... странно. Но, может, он прав...
Я хочу сказать...
Окончания фразы я не расслышал. Люлька опустилась, ребята с гиканьем
посыпались из нее, и я полез наверх. Звездолет стоял на старте, но я был
убежден, что рейс сорвется — мало времени.
Начало полета я воспринял как удар, резкий, хлещущий-- по глазам, ушам,
нервам, будто действительно взревели стартовые двигатели. Никогда еще не
было такого, но испугаться я не успел — мы прибыли. Золотой диск затопил
поле зрения. Звездолет повис над поверхностью Новой Хейли, кипящее звездное
вещество Ниагарой стекало из окуляра по глазам, мне казалось, что струйки
капают на подбородок. Никакой сети я не увидел, она растаяла, сгинула, будто
и не было. "Проиграли? — подумал я. — Неужели не укротили звезду, и я
увижу сегодня последние часы цивилизации?"
Сколько продолжалось это купание в звездном свете? Не больше десяти
секунд — я закрыл глаза, отдыхая, а потом чуть в стороне от диска Новой
легко отыскал свою зеленую блестку. Звездолет мой падал на планету, и от
этого неожиданного и жуткого ощущения у меня застучало в висках, подступила
тошнота...
Нужно было зацепиться за что-нибудь взглядом, чтобы остановить падение.
Я заметил на берегу темно-синего океана бурое пятнышко и повернул к нему на
всей скорости, так что затрещали переборки, а невесомость сменилась
тяжестью, рвущей сухожилия. Падение прекратилось. Звездолет висел над
городом. Серебристые облака, растянувшиеся рваными нитями, бросали на дома и
улицы извилистые ломкие тени, и мне казалось, что город — подводный. Все
расплывалось в глазах, будто рябь воды мешала разглядеть подробности. Но все
же я видел какое-то движение — словно рыбки мельтешили в подводных гротах.
"Ближе, — думал я, — еще ближе... Что это — машины? Или животные? А
может, это они? Выстояли перед звездным ураганом, погасили пожары и теперь
оплакивают погибших, приводят в порядок хозяйство, восстанавливают заводы...
А может, не этим они заняты. Чужая жизнь — я видел лишь мгновение, страшное
для них, но все же мгновение, не больше. И если я всю свою жизнь, ночь за
ночью буду наблюдать за ними, подглядывать через парсеки пустоты, может,
тогда я пойму хотя бы крупицу. Что они знают, что могут, чего хотят?
Справедливы ли? Летают ли к звездам? Любят? Я не уйду из обсерватории, пусть
хоть десять Саморуковых требуют моего изгнания. Мое место здесь. Мое и всех
таких, как я, если они есть на Земле".
Так говорил я себе, а звездолет опускался ниже, и в туманной ряби я
видел уже, что дома — не дома, потому что они меняли форму, вытягивались и
сжимались, и точки на улицах — вовсе не точки, а диски, очень похожие на
тот, в полматерика, диск-звездолет. "Если это они, — подумал я,-- то,
наверно, и диск с паутинкой был одним из них, огромным и живым, и, может, он
пожертвовал собой, чтобы могли жить остальные?"
Бредовая эта мысль едва успела оформиться в сознании, когда диски
заговорили. Мне послышался голос Ларисы и тоненький Людочкин голосок, как
она утром сказала: "Папка пришел"... Неожиданно все перекрыл взволнованный
баритон Саморукова. Я подумал, что шеф даст команду с пульта, и я поеду
вниз, не увидев, не доглядев, не поняв...
Потом...
Что было потом?
В Костиной тетради остались несколько чистых страниц, и я продолжу
записи...
Из больницы мы вышли под вечер. Лариса не торопилась домой, и мы
бродили по кривым окраинным улочкам, все время сворачивали только влево, и
почему-то ни разу не вернулись на прежнее место. Лариса плакала, и мне
ничего не оставалось, как придумывать весомые и утешительные слова, хотя у
самого скребли на душе кошки. Я так старался успокоить Ларису, что и сам
поддался гипнозу слов. Исчезли и злость на Саморукова и тяжелое впечатление
от длинных больничных коридоров. Только лицо Кости — осунувшееся, бледное
— стояло перед глазами.
Я поймал какого-то врача, долго приставал к нему и ничего толком не
узнал. Может, и не врач это был вовсе, а какой-нибудь санитар, и что он мог
сказать, если третьи сутки Костя не приходит в себя и неизвестно, чем все
кончится, потому что еще не наступил кризис...
Вижу, что записи мои сумбурны, мысли скачут. Нужно сосредоточиться.
Выкурю сигарету и возьмусь опять.
Так. Вернусь к разговору с Ларисой. Когда мы, уже успокоившись, брели
по улице Кирова, Лариса сказала:
— Я поругалась с Михаилом.
Сначала я не понял, о каком Михаиле речь. С трудом догадался, что
Лариса имеет в виду Саморукова.
— Что ж, — сказал я, — значит, мы товарищи по несчастью. Я тоже
поругался с этим Михаилом. Давно пора.
Я думал, что Лариса не станет продолжать, но ей хотелось выговориться.
Думала она о Косте и рассказывала ему, а не мне:
— Представляешь, Махаил вчера приехал из обсерватории, явился и
говорит, что надо срочно подавать в загс заявление: ведь потом воскресенье,
а в понедельник он едет наверх-- наблюдать. Я ему: "Как можно сейчас
говорить об этом? Из-за тебя человек в больнице". А он: "Вовсе нет. История
эта, говорит, лучшее доказательство того, что я бываю прав. Я запретил ему
появляться у телескопа. Если бы он послушался, то спокойно паял бы контакты
на заводе микроэлектроники. На большее его все равно не хватит..." И Михаил
ведь не циник... Наверно, его не била жизнь. Наука, наука, а вокруг себя не
смотрел. Да и Костя хорош. Ну почему, скажи, не жить им спокойно, как всем
людям? Просто жить...
Она замолчала на полуслове, разглядев, наконец, что я не Костя. Да и я
разглядел, что она не Лариса. Не та Лариса, что нужна этому
неуравновешенному молодому лунатику. Или звезднику? Даже и названия нет.
Надо придумать. Придумать название и найти работу в другой лаборатории,
потому что с Саморуковым нам больше не по пути. И надо убедить Костю, чтобы
оставил Ларису в покое. Да разве убедишь... Любовь со школьной скамьи. Вот
уж действительно постоянство — как у египетских пирамид. Они тоже не
замечают, что время идет и Египет стал иным, а фараоны и вовсе одно
воспоминание. Не стоит она его. Выйдет Костя из больницы, поженятся они,
допустим — допустим! — и станет любимая жена пилить его, потому что щадить
себя ради семьи Луговской не будет.
Может быть, это как опиум — смотреть и видеть? Галилей тоже, наверно,
не мог оторваться от своего подслеповатого телескопа и не шел, когда на
звучном итальянском языке его звали спать, и глаза у него болели, а --
глядел. Потому что видел невероятное. Ага, вот и название. Невероятное
зрение. Инкревидение. Великое дело — название. Сразу легче рассуждать. Если
есть название, значит, вопрос устоялся, пришли к соглашению комиссии и
подкомиссии, и скоро имя автора попадет в учебники. Так будет и с
инкревидением, если... Что если? Все так и будет. Да, но Костя еще без
сознания, третий день, и если...
— Вот я и дома, — сказала Лариса, оборвав цепочку
Закладка в соц.сетях
