Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...ылья. За дюзами стартового двигателя появились газовые
рули. Они были погнуты, эти рули, однако безукоризненно стали так, как это
требовалось для короткого разбега по воде. Перископический датчик
видеосистемы ("труба", о которой говорил инженер) повернулся в сторону
открытого моря. Трижды мигнул зеленый огонь старт-сигнала и над рубкой
поднялся алый вымпел.
Эту был традиционный сигнал: "К взлету - готов!"
Волны перекатывались через островок, вокруг корабля кипели буруны. Мне
вдруг показалось, что море неподвижно, а корабль несется вперед. Мне
показалось, что слышен грохот стартового двигателя. Это длилось несколько
секунд, не больше. Но я понял, почему для вечной стоянки корабля выбран
этот маленький, неприметный островок.
Внезапно огни на звездолете погасли.
Мы долго ждали. Ветер все сильнее и сильнее раскачивал площадку маяка.
- Надо идти! - наклонившись ко мне, прокричал инженер и вытер мокрое лицо.
Низко, над самой водой, полыхнула до синевы накаленная молния. Протяжные
громовые раскаты слились с ревом волн.
Шторм начался.
Когда мы спускались по винтовой лестнице, инженер сказал:
- Все дело в том, что он искал вас. Он всегда рассматривал людей, но только
сегодня он увидел вас и открыл люк.
- Почему именно меня? - спросил я. - Ведь мы были вдвоем.
- На вас форма Звездного Флота, - ответил инженер и убежденно повторил; -
Ну да, на вас форма астронавта.
Это была очень наивная идея, впрочем простительная неспециалисту.
Электронные машины на старых звездных разведчиках не умеют различать одежду
людей. Вероятно, машина узнала, что надвигается сильнейший шторм, и приняла
самое простое в этих условиях решение - взлететь, уйти от шторма. Подняться
корабль, конечно, не мог, но все-таки подготовился к взлету.
Выслушав мое объяснение, инженер неуверенно сказал:
- Что ж, возможно, все так и обстоит... Не спорю... Однако он уже сорок лет
на этом островке. Сорок лет! Неужели за это время в его электронной памяти
ничто самопроизвольно не изменилось?..
Я не ответил инженеру. Я думал о другом.
Звездолет был навечно прикован к камням. Над ним проносились другие
корабли, всходили и заходили далекие звезды. И если хоть что-то похожее на
разум теплилось в старом коралле, о чем мог думать его не знающий сна
электронный мозг?
Сорок лет этот мозг был предоставлен самому себе. Только самому себе. И еще
- воспоминаниям.
Первый контакт
Директор института, не глядя на собравшихся в его кабинете сотрудников,
долго скреб густую черную бородку и наконец мрачно сказал:
- Мои юные коллеги, это скандал. Самый чистокровный скандал. Даже
ультраскандал. Над нами будут смеяться.
- А что, собственно, случилось? - спокойно спросил молодой человек в
ковбойке.
Директор грустно взглянул на него сквозь большие роговые очки с выпуклыми
стеклами:
- Вам, руководителю экспериментальной лаборатории, это следовало бы знать.
Да. Вчера ночью "Марсианин" говорил с "Аристотелем".
- Какой... марсианин? - неуверенно произнесла сидевшая у окна девушка,
начальник отдела информационно-логических машин.
- Не смотрите на меня так, - отчетливо выговаривая каждый слог, сказал
директор. - Я в здравом уме. "Марсианин", о котором я говорю, пишется с
большой буквы и в кавычках.
Девушка смущенно улыбнулась.
- Так, - продолжал директор. - Никто не помнит. Никто не знает, о чем идет
речь. Хорошо, я вам напомню. Три года назад, мои уважаемые коллеги, три
гола назад, когда вы еще были студентами, у нас поставили эксперимент.
Человек, поставивший этот эксперимент, сейчас работает в другом городе. Да.
Речь шла о том, смогут ли понять друг друга астронавт и разумный обитатель
какой-либо иной планеты. Конечно, в том случае,
--------------------------------
окончание отсутствует
--------------------------------
Странный вопрос
--------------------------------
начало отсутствует
--------------------------------
в один угол. С потолка свисала на черном шнуре лампа, прикрытая вместо
абажура листом картонка. На стульях в беспорядке лежали подшивки
потрепанных журналов, коробки с радиодеталями и инструментами. В комнате
пахло ночной сыростью и цветами. Вдоль стены, на полу, выстроились
стеклянные банки с распустившимися розами.
Семен Павлович показал на подоконник:
- Вот, пожалуйста, взгляните.
У открытого окна стоял очень старый радиоприемник "СИ-235". Скляров
удивленно посмотрел на Семена Павловича.
- Это только футляр,- объяснил математик. Он говорил шепотом, словно боясь,
что машина его услышит. - Футляр, знаете ли, не имеет значения. А машина
внутри. Вы садитесь, пожалуйста ...
Он принес Склярову стул, а сам продолжал ходить по комнате. Рассказывая, он
снимал и надевал очки. Они были тоже старые с круглыми стеклами и
металлической оправой, оплетенной каким-то шелушащимся коричневым
материалом.
- Я собрал ее полгода назад, - говорил математик. - Разумеется, вы знаете,
что идет дискуссия о том, может ли машина мыслить. У меня, конечно, нет
необходимой подготовки... Нет, нет, вы только не подумайте, что я собираюсь
выступать со своим мнением. Я поставил маленький эксперимент... - Он
смущенно улыбнулся: - Может быть, эксперименту слишком громкое слово. Это
только простой опыт, не больше. Дело в том, что Эйнштейн однажды высказал
такую мысль... Вот я вам процитирую на память: "Что бы ни делала машина,
она будет в состоянии решить какие угодно проблемы, но никогда она не
сумеет поставить хотя бы одну". Не правда ли, глубокая мысль?.. Вы можете
подумать, что я имею дерзость спорить с Эйнштейном. - Он протестующе
взмахнул руками: - Нет, я только поставил опыт. Это первая машина, которая
специально предназначена для того, чтобы ставить проблемы.
Скляров уже не слушал математика. Он смотрел на Семена Павловича,
машинально кивал головой и думал о том, что старик даже не подозревает,
насколько грандиозен его эксперимент. Анатолий Сергеевич почему-то вспомнил
другого учителя - Циолковского и почтительно спросил:
- Ваша машина... она может пригодиться для астронавтики?
Математик поверх очков удивленно посмотрел на Склярова.
- Не знаю, я об этом не думал, - произнес он извиняющимся тоном. - Конечно,
в какой-то степени... Скажем, для разведки неисследованных планет.
Скляров нетерпеливо перебил:
- И вы никому еще не показывали эту машину?
- Нет...
Семен Павлович окончательно смутился. Он стоял перед профессором, высокий,
худощавый, по-стариковски нескладный и взволнованно потирал руки. Анатолий
Сергеевич вдруг насторожился. Как всякий человек, далекий от техники, он
был уверен, что открытия рождаются лишь в лабораториях, оборудованных по
последнему слову техники. В чем оно состояло, это последнее слово техники,
он представлял себе довольно смутно и потому вкладывал в это понятие особо
торжественный смысл.
- Вы сами ее собрали? - осторожно спросил он.
- Сам, - ответил математик. Голос его звучал виновато. - Трудно было только
найти идею, принцип конструкции.
- Ага, - неопределенно произнес Скляров.
Он почему-то вспомнил д'Артаньяна. После книги Дюма легче верилось в
необыкновенное. "А вдруг эта штука и в самом деле будет работать? - подумал
он. - В сущности, все первое имело неказистый вид: пар-вый паровоз, первый
пароход... Даже первый циклотрон".
- Какой же вопрос задаст эта... гм... машина? - спросил он. - Что-нибудь
математическое?
- Не знаю, - ответил математик. - Право, не знаю. Она может выбрать любую
проблему - ив математике, и, простите, в истории, и в биологии... Даже, так
сказать, из сферы практической жизни. Она, образно выражаясь, начинена
всевозможной информацией. Я, конечно, не смог бы сам заполнить всю ее
память, но удалось использовать готовые элементы. Мой бывший ученик
работает в академии, он мне и помог достать готовые элементы. Разумеется,
они предназначались для других целей, но в этой машине они собраны иначе.
Там, знаете ли, очень много записано. Десяток энциклопедий, разные
справочники, учебники, журналы, газеты... Скляров вытер платком вспотевший
лоб.
- И сейчас мы услышим... ее голос?
Семен Павлович быстро ответил:
- Нет, то есть да... Мы услышим азбуку Морзе.
Анатолий Сергеевич подошел к машине. Тихо поскрипывали створки открытого
окна. Где-то очень близко прокричал петух. Протяжно загудел электровоз и
внезапно осекся, словно испугавшись, что нарушил ночную тишину.
- Скажите, Семен Павлович, - спросил профессор, - какого все-таки рода
может быть проблема? Я понимаю, вы не можете дать определенный ответ, но
хоть примерно.
- Поверьте, я об этом не думал, - ответил математик. - Первый опыт... Тут
важно только одно: чтобы вопрос, поставленный машиной, не был бессмысленным.
Скляров услышал смех и вздрогнул: настолько странным показался ему сейчас
простой человеческий смех. По дощатому тротуару вдоль ограждавшего сад
забора шли двое. Они не спешили, и по приглушенным молодым голосам нетрудно
было догадаться, что это юноша и девушка. Внезапно шаги затихли. Послышался
быстрый неясный шепот. Настороженно прогудел поезд. Он быстро приближался,
и торопливый стук колес поглотил все ночные звуки.
- Московский, два сорок, - сказал Семен Павлович. - Начнем, если вы не
возражаете?
Профессор вернулся к стулу. Он с трудом сдерживал волнение. Анатолий
Сергеевич до самозабвения любил историю. Может быть, поэтому ему казалось,
что первая проблема, поставленная машиной, обязательно будет связана с
историей.
- Начнем, Семен Павлович, -взволновано сказал он и оглядел комнату. Теперь
все в этой комнате показалось ему иным - значительным, даже ироничным. -
Начнем, - повторил он.
Математик поправил сбившийся набок галстук и, шумно вздохнув, передвинул
рычажок, выступавший из прорези на передней панели машины. Что-то щелкнуло.
Послышалось негромкое шипение.
Скляров напряженно всматривался в футляр старого радиоприемника. Динамик
долго шипел, и Анатолию Сергеевичу начало казаться, что опыт не удался. Он
вопросительно посмотрел на математика и в этот момент услышал прерывистую
дробь азбуки Морзе. Семен Павлович бросился записывать. Скляров не знал
азбуки Морзе и нетерпеливо поглядывал то на машину, то на математика.
Сигналы оборвались так же внезапно, как и начались.
Анатолий Сергеевич вскочил со стула и подбежал к математику. Тот протянул
ему оторванную от газеты неровную полоску бумаги.
- Она задала вопрос! Значит... Как вы думаете это не бессмысленный вопрос?
Скляров прочитал написанное. В первый момент у него мелькнула мысль:
"Ну-ну. Как бы то ни было, а чувство юмора у этого ящика есть". Потом он
подумал: "Странный вопрос. Очень странный вопрос. А вдруг она... серьезно?"
- и подозрительно покосился на машину.
- Ну, как вы думаете, профессор? - с тревогой в голосе спросил Семен
Павлович. - Вопрос... не бессмысленный?
- Мне трудно судить, - сказал Скляров. - Пожалуй, в какой-то степени вопрос
закономерный. Машина впервые получила возможность по своей... гм... по
своей инициативе спросить о чем-то человека, и вот... Да, да, - уже
увереннее произнес он, - вполне логично, что она начала именно с этого
вопроса. Почему-то принято считать, что машина должна думать как-то...
гм... по-машинному. А она если будет думать, то как человек. Вы понимаете
мою мысль? Вот Луна - она светит отраженным светом Солнца. Так и машина.
Подумав, Скляров добавил:
- Завтра же покажите эту машину специалистам. Вы слышите, Семен Павлович?
Обязательно покажите ее кибернетикам. Пусть они и решают. И еще...
сохраните эту бумажку.
Он передал математику полоску газетной бумаги, на которой под точками и
тире была выведена аккуратным почерком одна фраза: "Может ли человек
мыслить?"
"Машина смеялась..."
(Из дневника)
...Сегодня ей исполнился год.
Я хорошо помню, как год назад мы сидели здесь, в этой комнате, и молча
смотрели на серый корпус машины. В одиннадцать часов семнадцать минут я
нажал пусковую клавишу, и машина начала работать.
Работать? Нет, это не то слово. Машина предназначалась для моделирования
человеческих эмоций. Это не первый такой опыт с самоорганизующимися и
саморазвивающимися машинами. Но мы основывались на новейших физиологических
открытиях и очень тщательно внесли все коррективы, рекомендованные
психологами.
Год назад я спросил своих ассистентов, как, по их мнению, окончится
эксперимент.
- Она влюбится, - ответил Корнеев.
- Раз-зумеется, - медленно произнес Антрощенко. - Она влюбится в тебя. Как
м-многие в институте. Потом он добавил:
- Очень грубая модель. Она будет похожа на к-крайне ограниченного человека.
Скучного ч-человека.
- Ну, а вы? - спросил я Белова.
Он пожал плечами:
- В таких экспериментах не бывает неудач. Если машина сумеет хорошо
имитировать человеческие эмоции, мы дадим биологам интересный материал.
Если же она... ну, если она не сработает, биологам придется кое в чем
пересмотреть свои взгляды. Это тоже полезно.
Две недели машина работала превосходно, и мы получили ценнейшие данные. А
затем произошла первая неожиданность: у машины вдруг появилось увлечение.
Она увлеклась... вулканами.
Это продолжалось десять дней. Машина изводила нас классификацией вулканов.
Она упрямо печатала на ленте: Везувий, Кракатау, Килауэа, Сакурадзима... Ей
нравились старинные описания извержений, особенно рассказ геолога Леопольда
фон Буха об извержении Везувия в 1794 году. Она бесконечно повторяла этот
рассказ: "В ночь на 12 июня произошло страшное землетрясение, повторившееся
еще 15 июня в 11 часов ночи, с сильнейшим подземным ударом. Все небо вдруг
озарилось красным пламенем..."
Потом она забыла об этом. Абсолютно забыла. Она отключила блоки памяти, в
которых хранились сведения о вулканах. Такую вещь человек не способен
сделать.
Эксперимент вступил в фазу непредвиденного. Я сказал об этом ассистентам, и
Белов ответил:
- Тем лучше. Новые факты ценнее новых гипотез. Гипотезы приходят и уходят,
а факты остаются,
- Чушь! - сказал Антрощенко. - факты сами по себе ничего не дают. Они как
далекие з-звезды...
- Прошу не трогать звезды! - воскликнул Корнеев.
Я слушал их спор, а думал совсем о другом. В этот момент я уже знал, что
будет дальше.
Очень скоро мое предвидение начало сбываться. Вдруг выяснилось, что машина
ненавидит созвездие Ориона и все звезды, входящие в каталог Лакайля с ¦ 784
по ¦ 1265. Почему созвездие Ориона? Почему именно эти звезды? Мы могли бы
разобрать машину и найти объяснение. Но это значило прервать эксперимент. И
мы предоставили машине полную свободу. Мы лишь подключали к блокам памяти
новые элементы и наблюдали за поведением машины.
А оно было очень странным, это поведение. Машина, например, включила желтый
свет, означавший плач, когда впервые узнала структурную формулу бензола.
Машина никак не реагировала на формулу динатрисалициловой кислоты. Но
упоминание о натриевой соли этой кислоты неожиданно привело ее в бешенство:
желтый сигнал стал оранжевым, а потом лампа перегорела...
Музыка, вообще любая информация, связанная с искусством, оставляла машину
бесстрастной. Но ее веселило, когда в тексте информации встречались
существительные среднего рода из четырех букв. Мгновенно зажигался зеленый
сигнал и начинал уныло дребезжать звонок: машина смеялась...
Она работала двадцать четыре часа в сутки. Вечером мы уходили из института,
а электронный мозг машины продолжал перерабатывать информацию, менять
настройку блоков логического управления. По утрам нас ожидали сюрпризы.
Однажды машина начала сочинять стихи. Странные стихи: о драке
"горизонтальных кошек" с "симметричным меридианом"...
Как-то я приехал в институт ночью. Машина стояла в темной комнате. На
приборном щите светилась только небольшая фиолетовая лампа: это означало,
что у машины хорошее настроение.
Я долго стоял в темноте. Было очень тихо. И вдруг машина рассмеялась. Да,
она рассмеялась! Вспыхнул зеленый сигнал и тоскливо задребезжал звонок...
...Сейчас, когда я пишу эти строки, машина снова смеется. Я сижу в другой
комнате, но дверь приоткрыта, и я слышу взвизгивание звонка. Машина смеется
над квадратными уравнениями. Она ворошит свою огромную память, отыскивает
тексты с квадратными уравнениями - и смеется.
Когда-то Клод Бернар сказал: "Не бойтесь противоречивых фактов - каждый из
них зародыш открытия". Но у нас слишком много противоречивых фактов. Иногда
мне кажется, что мы просто-напросто создали несовершенную машину...
Или - все правильно?
Вот моя мысль:
Нельзя сравнивать машину с человеком. В нашем представлении роботы - это
почти люди, наделенные либо машинной злостью, либо машинным сверхумом.
Чепуха! Наивен вопрос, может ли машина мыслить. Надо одновременно ответить
"нет" и "да". Нет - ибо мышление человека формируется жизнь" в обществе. Да
- ибо машина все-таки может мыслить и чувствовать. На как человек, а как
некое другое существо. Как машина. И это не лучше и не хуже, чем мышление
человека, а просто - иначе.
Машина может определить температуру воздуха с точностью до тысячных долей
градуса, но она никогда не почувствует и не поймет, что такое ветер,
ласкающий кожу. А человек никогда не почувствует, что такое изменение
самоиндукции, никогда не ощутит процесса намагничивания. Человек и машина -
разные.
Машина только тогда сможет мыслить, как человек, когда она будет иметь все
то, что имеет человек: родину, семью, способность по-человечески
чувствовать свет, звук, запах, вкус, тепло и холод...
Но тогда она перестанет быть машиной.
Генрих Саулович Альтов.
Легенды о звездных капитанах.
OCR Bed
Сборник рассказов
"Дерзать!" Когда дыханье урагана,
Сто старых солнц на небе потушив,
Выводит молодые из тумана,
"Дерзать! Дерзать! Дерзать!" -
вот наш призыв!
Иоганнес Р. Бехер,
Икар и Дедал
"Будь мне послушен, Икар!
Коль ниже свой путь ты направишь.
Крылья вода отягчит;
Коль выше - огонь обожжет их".
Овидий, "Метаморфозы".
Это было давно. Время стерло в памяти поколений подлинные имена тех, кто
летел к Солнцу. По именам кораблей люди стали называть их - Икар и Дедал.
Говорят еще, что корабли назывались иначе, а имена Икара и Дедала взяты из
древнего мифа. Вряд ли это так. Ибо не Дедал, а тот, кого теперь называют
Икаром, первый сказал людям: "Пролетим сквозь Солнце!"
Это было давно. Люди еще робко покидали Землю. Но уже познали они
опьяняющую красоту Звездного Мира, и буйный, неудержимый дух открытий вел
их к звездам. И, если погибал один корабль, в Звездный Мир уходили два
других. Они возвращались через много лет, опаленные жаром далеких солнц,
пронизанные холодом бесконечного пространства. И снова уходили в Звездный
Мир.
Тот, кого теперь называют Икаром, был рожден на корабле. Он прожил долгую
жизнь, но редко видел Землю. Он летал к Проциону и Лакайлю, он первым
достиг звезды Ван-Маанена. В планетной системе звезды Лейтена он сражался с
орохо - самыми страшными из известных тогда существ.
Природа много дала Икару, и он щедро, как Солнце, тратил ее дары. Он был
безрассудно смел, но счастье никогда ему не изменяло. Он старился, но не
становился старым. И он не знал усталости, страха, отчаяния.
Почти всю жизнь с ним летала его подруга. Говорят, она погибла при высадке
на планету в системе Эридана. А он продолжал открывать новые миры и называл
их ее именем.
Да, среди тех, кто летал к Звездам, не было человека, равного по отваге
Икару. И все-таки люди удивились, когда он сказал: "Пролетим сквозь
Солнце!" Даже друзья его - а у него было много друзей - молчали. Разве
можно пролететь сквозь раскаленное Солнце? Разве не испепелит безумца
огненное светило? Но Икар говорил: "Посмотрите на газосветные трубки.
Температура в них - сотни тысяч градусов. Но я беру рукой газосветную
трубку и не боюсь обжечься. Ибо вещество внутри трубки находится не в виде
газа, жидкости или твердого тела, а в четвертом состоянии - в виде плазмы,
в состоянии крайнего разрежения". Ему возражали: "Разве не известно тебе,
что внутри Солнца не плазма, а вещество в двенадцать раз более плотное, чем
свинец!"
Так говорили многие. Но Икар смеялся: "Это не помешает нам полететь к
Солнцу. Мы сделает оболочку корабля из нейтрита. Даже в центре Солнца
плотность будет ничтожно мала по сравнению с плотностью нейтрита. И,
подобно стеклу газосветной трубки, нейтрит останется холодным".
Люди не сразу поверили Икару. И тогда ему помог тот, кого теперь называют
Дедалом. Он никогда не летал в Звездный Мир, и только наука открывала ему
тайны материи. Холодный, спокойный, рассудительный, он не был похож на
Икара. Но если людей не убедили горячие речи Икара, то сухие и точные
формулы Дедала сказали всем: "Лететь можно".
В те времена люди уже многое знали о пятом состоянии вещества. Сначала оно
было открыто в звездах, названных "белыми карликами". При небольшой
величине эти звезды имеют огромную плотность, ибо почти целиком, кроме
газовой оболочки, состоят из плотно прижатых друг к другу нейтронов. После
первых полетов к спутнику Сириуса, ближайшему к Земле "белому карлику, люди
научились получать нейтрит - вещество, состоящее из одних только нейтронов.
Плотность нейтрита в сто двадцать тысяч раз превосходила плотность стали и
в миллион раз - плотность воды.
Корабли, на которых Икар и Дедал должны были лететь к Солнцу, собирались на
внеземной станции. Здесь люди легко могли поднимать листы нейтрита, и
работа шла быстро, хотя нейтрит, как сказано, был пятым - сверхплотным -
состоянием вещества.
Что же касается самих кораблей, то, говорят, это были лучшие из всех
когда-либо отправлявшихся в Звездный Мир. Их могучие двигатели не боялись
огненных вихрей Солнца, а огромная скорость позволяла стремительно
пролететь сквозь раскаленное светило. И еще говорят, что именно тогда
придумал Дедал гравилокацию. Внутри Солнца, в хаосе электронного газа,
радио бессильно. Но тяжесть остается тяжестью. Локатор улавливал волны
тяготения, и корабли могли видеть.
И вот настал день отлета. С Земли пришло последнее напутствие: "Не
сближайте корабли, потому что сила тяжести повлечет их друг к другу. Но и
не отходите далеко друг от друга, потому что неосторожного подхватит
огненный вихрь и отнесет в центр Солнца".
Рассмеялся Икар, услышав эти слова. Спокойно выслушал их Дедал. И оба
ответили: "Будет; сделано". Нетерпеливо положил руку на рычаг управления
Икар. Внимательно оглядел приборы Дедал. А с Земли передали: "Счастливого
пути и великих открытий!" Этими словами уже в те времена Земля прощалась со
своими кораблями, уходящими в Звездный Мир.
Так начался полет.
Яростно извергали двигатели белое пламя, и содрогались корабли, набирая
скорость. И казалось с Земли - две кометы устремились к Солнцу.
Впервые летел Икар без спутников, потому что никого не разрешили ему взять
в свой корабль. Но Икар смеялся над опасностью и, глядя на серебристый
экран локатора, пел песню старых капитанов Звездного Мира.
А Дедал не замечал одиночества. Он впервые покинул. Землю, но красота
Звездного Мира его не волновала. И мысли Дедала, сухие и точные, как
формулы, были заняты тайнами материи.
Иногда расчеты Дедала говорили: "Впереди опасность. Внимание!" Но Икар - он
летел первым - знал это и без расчетов. Ибо среди тех, кто водил корабли в
Звездный Мир, не было капитана опытнее Икара.
Так летели они к сверкающему Солнцу, и люди Земли с трепетом следили за их
полетом.
С каждым часом корабли убыстряли свой бег, потому что могучее притяжение
Солнца уже простерло навстречу кораблям свои невидимые объятия.
По земному времени истекали пятые сутки полета, когда корабли скрылись в
ослепительных лучах Солнца. Последние, уже искаженные, волны радио принесли
на Землю обрывок песни старых капитанов и сухой отчет Дедала: "Вошли в
хромосферу. Координаты..."
Солнце встретило корабли огненными факелами протуберанцев. Словно негодуя
на дерзость людей, разъяренное светило выбросило гигантские языки пламени,
в сравнений с которыми корабли были как песчинки против горы. В безмолвном
гневе рвалось пламя и жадно лизало нейтрит. Но пламя имело ничтожную
плотность, и нейтритовая броня оставалась холодной.
Страшнее огненных языков пламени была тяжесть. Незримая, всепроникающая,
огромная, она придавила Икара и Дедала. Было так, словно свинец разлился по
телу, и каждый вдох требовал отчаянных усилий, и каждый выдох казался
последним. Но сильная рука Икара крепко сжимала рычаг управления. А
бесстрастные глаза Дедала пристально смотрели на светлые диски приборов.
Тяжесть нарастала.
Солнце хотело раздавить непрошеных гостей. Лихорадочно, из последних сил,
бились сердца Икара я Дедала, захлебываясь тяжелой, как ртуть, кровью.
Мутная пелена застилала глаза.
Тогда улыбнулся Икар (смеяться он уже не мог) и выключил двигатель,
предоставив кораблю Свободно падать к центру Солнца. И тяжесть мгновенно
исчезла.
На экране локатора - уже не серебристом, а кроваво-красном - увидел Дедал
маневр Икара. И, теряя сознание, успел его повторить. Но, едва только
исчезла тяжесть, сознание вернулось к Дедалу, и с прежним спокойствием
взглянул он на приборы.
С каждой секундой увеличивалась скорость падения. Сквозь огненный вихрь
неслись корабли к центру Солнца. Огонь, огонь, бесконечный огонь летел
навстречу. Клубились огненные облака, бушевал огненный ветер, и повсюду -
сверху и снизу - был огонь.
Трижды погас серебристый экран перед Икаром. Это говорил Дедал: "Пора
возвращаться". Но Икар рассмеялся и ответил: "Рано".
Снова летели корабли сквозь огонь. И в бесстрастных глазах Дедала
отр
...Закладка в соц.сетях
