Жанр: Научная фантастика
Селеста-7000
...у, было.
- Почему вы все говорите в прошедшем времени: было, напоминал, -
удивился Рослов. - А сейчас?
- Сейчас вы увидите своего дедушку, - сказал Керн. - Сколько вам?
Тридцать? Он старше вас всего на пять лет, но вы дадите ему все
шестьдесят... Пэррот! - позвал он склонившегося над грядкой поблизости
человека в вылинявшем синем комбинезоне.
Подошел седой, лохматый старик, ничем, кроме бороды, да и то не черной,
а белой, не похожий на Рослова. Только загорелое лицо его без морщин и
отеков свидетельствовало о том, что седина обманывает.
- Что вам угодно, док? - спросил он.
- Поговорите с моими гостями, Пэррот. Один из Европы - знаток Библии...
Реплика Керна не произвела впечатления на Пэррота. Глаза его смотрели
равнодушно и холодно.
- ...другой из Штатов, - продолжал доктор. - По-моему, вы знакомы,
Пэррот. Мистер Смайли когда-то навещал вас здесь. Припомните.
Пэррот взглянул на Смайли и кивнул без улыбки.
- Я помню, капитан. Вы уже раз говорили со мной, капитан.
- Почему "капитан"? - шепнул Рослов доктору.
- Для местного жителя любой искатель кладов всегда капитан.
А Смайли и не думал отрицать своего "капитанства".
- Вот и отлично, Пэррот, - сказал он. - Память у тебя золотая.
Вспомни-ка еще раз свой разговор с Богом.
Тут Рослов и увидел, как седой рабочий-садовник вдруг превратился в
библейского проповедника. Но Смайли решительно и настойчиво приостановил
извержение цитат:
- Библию я тоже читал, Пэррот. Все ясно. Синай, пустыня, гора. Ты
стоишь и внемлешь гласу Бога, как Моисей. Откуда?
- С неба.
- Громко?
- Нет. Глас Божий отзывался во мне самом. В душе.
- С чего началось?
- С приказа. Я вдруг услышал: "Стой на месте! Все вы одинаковы - ищете
клада, которого нет. И какой одинаково ничтожный у каждого запас
накопленной им информации".
- Стой! - закричал Рослов. - Он не может так говорить, Смайли. Это не
язык садовника. Он не понимает, что говорит. Спросите его: то ли он
говорит, что услышал?
Пэррот стоял строгий и каменный, не слушая Рослова.
- Ты повторяешь в точности то, что слышал? - повторил Смайли вопрос
Рослова.
- От слова до слова, капитан. Мало понял, но ничего не забыл. Разбудите
ночью - повторю, не сбиваясь. Как Библию.
- Откуда ты знаешь, что с тобой говорил именно Бог? Может быть, тебе
это только послышалось?
- Я спросил его: "Ты ли это, Господи? Отзовись". Он ответил: "Все вы
задаете один и тот же вопрос. И никто даже не поймет правды. Я был тобой и
знаю твою мысль, и твой страх, и гнев, и все, что кажется тебе счастьем.
Смотри". И я увидел стол, как в харчевне старика Токинса, большой стол и
много еды. "Попробуй, ешь, пей, радуйся, - сказал Бог, - ведь это и есть
твое счастье". И я ел, отведывая от каждого блюда, и запивал вином, и
плясал вокруг стола, хмельной и сытый, пока не отрезвел и не услышал глас
Божий: "Вот так вы все. Ничего нового. Скудость интересов, животная
возбудимость, шаблонность мышления, ничтожная продуктивность информации. Я
просмотрел ее и ничего не выбрал. Ты из тех, о ком у вас говорят: ему не
нужен головной мозг, ему достаточно спинного".
- Что! - закричал Рослов, вскакивая, но тут же сел, потому что Пэррот
даже не взглянул на него.
Он продолжал говорить с Богом.
- "Я не пойму тебя. Господи", - промолвил я и услышал в ответ: "Тех,
кто мог бы понять, я еще здесь не видел. Ты говоришь: Бог! В известном
смысле я - тоже оптимальное координирующее устройство. Но параметры ведь
не те: я не вездесущ и не всеведущ, не всеблаг и не всесилен. Я читаю в
твоем сознании: ты уже мнишь себя Моисеем, вернувшимся к людям с новым
законом Божьим. А вернешься ты с необратимыми изменениями в сознании и
мышлении. И в тканях организма: посмотри в зеркало бухты, только не
упади". Я посмотрел и упал: на меня взглянул оттуда незнакомый седой
старик. Я не захлебнулся только потому, что внизу была лодка, капитан. Вот
и все.
Пэррот умолк и замер, облокотившись на лопату, которая под его тяжестью
почти наполовину ушла в жирную корочку почвы. В ясных, но странно пустых
глазах безмятежно голубело небо.
- Разрешите, доктор, задать ему несколько вопросов? - Рослов буквально
дрожал от нетерпения.
- Задавайте через Смайли, - сказал Керн, - он, как мы говорим, вас "не
принял" и отвечать не будет.
- Смайли, спросите у него, что значит "параметр" и "оптимальный"?
Смайли повторил вопрос.
- Не знаю, - ответил Пэррот.
Рослов снова спросил через Смайли:
- Вы что-нибудь читаете, кроме Библии?
- Нет.
- А до разговора с Богом?
- Ничего не читал. Даже газет.
- Какое у вас образование?
- Никакого. Научили немножко грамоте в детстве.
- Все ли вам понятно в Библии?
- Две строки понятны, третья - нет. И наоборот. Но Библию читаю не
умом, а сердцем.
- У меня нет больше вопросов, - сказал Рослов. - Пусть идет.
Молчание проводило уход Пэррота. Долгое, встревоженное молчание. Первым
нарушил его Керн.
- Я впервые слышу полностью этот рассказ и понимаю цель ваших вопросов,
- сказал он Рослову. - Вы обратили внимание на то, что он воспроизводил
бессмысленный для него текст с механической точностью магнитофонной
записи. Не сбился ни на одном слове, словно цитировал по журналу или
учебнику.
- Он процитировал даже Эйнштейна, - вспомнил Рослов.
- Вы что-нибудь понимаете? Ведь он нигде не учился. И читает-то по
складам.
- Нет ли среди ваших пациентов математиков или биологов? - спросил
Рослов.
- Вы думаете, что он мог услышать от кого-нибудь эти "параметры"?
Галлюцинация могла, конечно, обострить память, - задумчиво согласился
Керн, - но от кого он мог слышать, с кем общался? Практически - ни с кем.
Нелюдим и замкнут. Да и нет у нас таких, чьи разговоры могли бы породить
эту биомагнитофонную запись. Несколько спившихся курортников, два
студента-наркомана и бывший врач - параноик. О "параметрах" они знают не
больше Пэррота. Нет, это категорически отпадает.
- Тогда это дьявольски интересно, - сказал Рослов.
- И необъяснимо.
- Почему? Никто даже и не пытался найти объяснение.
- Странная галлюцинация, - заметил Керн. - Странная и сложная.
Предположить, что он придумал все это уже в период болезни, трудно - не
тот интеллект. Болезнь, конечно, могла обострить фантазию, но не у него.
Да и патологические нарушения психики - несомненно следствие, а не причина
галлюцинации.
- А вы помните, как он процитировал Бога о необратимых изменениях в
сознании и мышлении? - спросил Рослов. - Кто-то или что-то очень точно
прогнозировали последствия происшедшего.
- Кто-то или что-то? У вас есть объяснение?
- Пока нет. За объяснениями мы поедем на "белый остров".
Керн улыбнулся сочувственно и не без сожаления.
- С удовольствием встречусь с вами вторично, только не в качестве
лечащего врача, - заключил он. - На вашем месте я бы не рисковал.
А Шпагин с Яниной в это время выслушали почти аналогичное пожелание от
вышедшего в отставку инспектора уголовной полиции города Гамильтона.
Корнхилл, привезший их в белый коралловый домик с такими же плитами
открытой веранды, тотчас же уехал, сославшись на неотложные дела. Смэтс,
располневший и обрюзгший, больше похожий на трактирщика, чем на
полицейского, понимающе усмехнулся:
- Никогда не верил мне, не верит и сейчас и только из профессиональной
солидарности не хочет признаться в этом в вашем присутствии.
- Что значит "не верит"? - удивился Шпагин. - Вы же не уверяете его,
что привидевшееся вам на острове происходило в действительности!
- Он не верит в то, что я был трезв.
- Почему?
- Потому что я всегда любил выпить, люблю и сейчас. - И Смэтс, не
вставая, вынул из шкафчика под рукой и водрузил на стол открытую бутылку
виски. - Начнем? Или вы предпочитаете модный джин с тоником?
- Слишком жарко, - сказал Шпагин.
- Тогда одной фляжки хватит на весь рассказ, - флегматично заметил
Смэтс и отхлебнул из бутылки. - Только виски я не взял с собой, когда
поехал на остров. Поехал трезвый с утра.
- С какой целью?
- Захотелось проверить, не используют ли остров торговцы наркотиками.
Корнхилл сказал, что об этом подумал и Смайли. Что ж, голова у старого
Боба варит. Только все это вздор. Остров чист и нетронут, как девушка
перед первым причастием. Такой же белый и гладенький. Не совсем обычной
формы коралловый риф, на девять десятых захлестываемый океанской волной. Я
облазил его вдоль и поперек, куда только мог заползти человек, и ничего не
нашел. Хотел уехать, но не успел.
- Что-то случилось?
- Гроза. Тривиальная забава ветра и туч. Однако на земле вы уходите в
дом и закрываете ставни, а в море, если у вас нет прикрытия, вы
беспризорны и беззащитны под огнем небесной артиллерии и ракет и под водой
миллионов брандспойтов и водометов. Я покорился судьбе и вытянулся плашмя
на белой коралловой горке. Но ни капли воды не упало на ее спинку, ни одна
молния не опалила ее мраморной белизны. Остров как бы оказался в эпицентре
урагана, окруженный сомкнутым кольцом грозы.
Смэтс сделал еще глоток и помолчал, наслаждаясь эффектом рассказа.
Должно быть, он очень любил этот рассказ, как любит актер свой лучший
концертный номер.
- Гроза вдруг отгремела, - продолжал он, - только низкая черная туча
надвигалась с горизонта. Время как бы сместилось. Из бушующей грозовой
бури я попал в тревожную тишь предгрозья. А кругом вместо кипящего океана
расстилалась плоская глиняная пустыня, и вдали в облаке желтой пыли темнел
смутно обрисованный, почти неразличимый в пыльном тумане город. А я стоял,
как и здесь, близ вершины, только не белой коралловой горки, а большой
отлогой горы без единой травинки, каменно-рыжей, в клубах гонимой западным
ветром пыли, зловещей глыбы нелепо вспучившейся земли. У ее подножия
шумели крохотные, как в телевизоре, человечки, различимые только по одежде
- кто в белом, кто в черном.
- Голгофа, - догадалась Янина.
- Я понял это по возвращении, а там мы называли ее Calvus.
- Вы знаете латынь?
- Конечно нет. Но там мы все говорили по-латыни, как сейчас
по-английски.
- Calvus - "темя", "лысый", - перевел Шпагин. - Вероятно, "лысая гора".
По-арамейски - Голгофа. А кто это "мы"?
- Солдаты из преторианской когорты, - пояснил Смэтс. - Сначала я не
сообразил, кто я и где, обалдело смотрел на свои почему-то голые ноги в
зарубцевавшихся шрамах, жилистые ноги бегуна или велосипедного гонщика. С
моими, инспекторскими, у них не было ничего общего, но, вероятно, что-то
от инспектора Смэтса осталось во мне и откликнулось удивленно и
встревоженно на это внезапное перемещение во времени и в пространстве.
Потом это "что-то" погасло. Я уже был римским солдатом, старым поседевшим
волком, отшагавшим тысячи миль по колониальным дорогам империи. Таких, как
я, было много - с двадцатипятилетним армейским стажем, собранные в
легионах подальше от Рима. Что я помнил тогда, сейчас забылось - должно
быть, разные страны и дороги, голые трупы, содранные одежды и кровь
повсюду одного цвета. Помню только, как стояли там под дьявольским солнцем
в одних набедренных повязках, как дикари, с дротиками, сбросив все
железное, нестерпимо раскалившееся на солнце, - панцирь, шлем, поножи,
даже мечи. Рубахами, смоченными в теплой тухлой воде из поднятой на гору
бочки, повязали головы и проклинали все и всех - императора и богов,
прокуратора и повешенных, которых почему-то было велено охранять от толпы
внизу, чтоб не отбили. А кому нужны три полутрупа, распятые на столбах на
вершине горы?
- На крестах? - полувопросительно уточнила Янина, выросшая в
католической семье и с детства помнившая все евангельские подробности.
Смэтс расхохотался громко, сытно, самодовольно.
- Наша юная гостья из красной Варшавы, по-видимому, неплохой знаток
христианской догматики. Но все это вранье, мисс. Накануне поездки, в
гостях у Корнхилла, епископ Джонсон назвал меня богохульником потому, что
я усомнился в истинности четырех евангелий. Сказал, что это комиксы
первого века с героем-суперменом Христом. Так и оказалось, когда Бог
сподобил меня увидеть все это воочию. Ну, Бог там или не Бог, только я был
трезв и не накурился какой-нибудь дряни, а видел все это, как вас, даже
отчетливее: свету по крайней мере больше было. Но не было ни крестов, ни
Христа. Стояли обыкновенные столбы с перекладинами в виде буквы "Т",
врытые за ночь нашими же солдатами; никто столбов на себе не тащил - их
привезли на длинных низких повозках те же солдаты из претории и за весь
труд не получили ничего, кроме одежды казненных. А это тряпье не купили бы
даже нищие у городских синагог: вешали ведь простолюдинов, мятежников,
партизан по-нашему, убивших несколько дней назад императорского курьера из
Рима. Прокуратор так разгневался, что судил их сам без синедриона, осудил
и - бац! - на виселицу с перебитыми суставами. Никого не помиловал, никого
не обменивал, рук не мыл. Это я все уже после скорректировал, а тогда даже
не интересовался - висят трое голых с дощечками на груди и смерти не
просят, потому что уже кончились на таком солнцепеке.
- Вы говорите: дощечки на груди, - заинтересовалась Янина, - а у
среднего дощечка с надписью "Царь иудейский"?
- Одинаковые у всех троих. А что написано, не уразумел по
неграмотности. Тем более по-гречески и по-арамейски, а по-латыни центурион
прочел: tumultuosi - по-нашему "мятежники".
- Ну а Христос?
- Я же сказал, что Христа не было. Он на картинках тощий, с черной
бородкой, а посреди висел рыжий верзила с желтым пухом на лице и заячьей
губой. Голого его можно было в зоопарке показывать вместо гориллы. Звали
его Вар для краткости, а уже дома, заглянув в Библию, я догадался, что это
Варавва. Не освободил его, значит, Пилат, а повесил для острастки. А как
орали внизу, даже на горе было слышно. Выскочил один в черной хламиде до
колен, прорвался сквозь заслон конников и побежал вверх, вопя: "Горе вам,
горе! Еще придет час вашей гибели". Я толкнул его легонько дротиком в
грудь, он и затих. Жарко было, да и копье хорошо наточено. А туча шла и
шла. Как мы ее ждали, как провиант в походе или глоток вина в таверне,
когда отпускают в город. И грянул гром, совсем как в Библии, и хлынул
ливень. Только я опять не промок, потому что он снова хлестал вокруг
острова, а на белую пленку из коралла не попадало ни капли. Тут я сам себе
или кто-то во мне говорит: "Прав был - вранье. Теперь убедился? История
всегда писалась в чьих-нибудь интересах". Кто это сказал во мне, не знаю,
только, пожалуй, все же не я и не тот римский солдат, что стоял под
виселицами на вершине горы.
Смэтс опрокинул бутылку в рот и облизал горлышко.
- Поедете проверять? - спросил он.
- Обязательно, - сказал Шпагин.
5. НИЧТО ИЛИ НЕЧТО?
А что проверять? Магнитную аномалию острова? Его плоскую, едва
возвышающуюся над океаном поверхность? Его мертвую мраморную белизну без
единой горсточки песка или ила, где могло бы вырасти что-то зеленое и
живое? Гладкое зеркало его крохотной бухты, куда почему-то не забегала
волна и не долетал ветер? Здесь без присмотра и без привязи можно было
оставить любое суденышко - в данном случае арендованную Смайли белокрылую
четырехместную яхточку без мотора. Ее поставили у крутого среза
стекловидного берега метра в полтора высотой, куда можно было легко
взобраться, подтянувшись на руках. Так они и сделали, забрав с собой
рюкзаки и палатку, - четверо аргонавтов, отправившихся на поиски чего-то
неведомого, что не имело даже названия. Ничто или нечто, как сказал
Шпагин.
После встречи со Смэтсом и Пэрротом все четверо, обменявшись
рассказами, до глубокой ночи просидели в саду отеля, пытаясь как-то
суммировать и прояснить впечатления. Шел разговор, в котором столкнулись
логика и растерянность, смятение перед необъяснимым и упрямство людей, для
которых необъяснимое - пока еще только непознанное. Чья-то мысль
перебивала встречную, новое предположение исключало только что
высказанное, что-то отбрасывалось, что-то оставалось, формируя пока еще
неопределенную, еще не прояснившуюся гипотезу.
- О магнитной аномалии говорить рано. Ее надо проверить.
- А почему обязательно аномалия? Может быть, просто магнитные бури? Я
не специалист, но даже из популярной литературы известны случаи
разбушевавшейся магнитной стихии - авиакатастрофы, обрыв телеграфной
связи, паразитные токи в электропередачах.
- Не верю я в магнитные бури. Они здесь постоянны или цикличны.
- Теоретически допустимо изолированное магнитное поле...
- Но оно не может быть источником подобных галлюцинаций.
- Почему? Как действует постоянное магнитное поле на психику человека -
вопрос изученный. Действует.
- Тогда надо предположить разумный индуктор. Не понимаете? Да просто
потому, что галлюцинации возникают как образный или словесный отклик на
мысль, возникшую в сознании объекта галлюцинации. Иногда такой отклик
подтверждает эту мысль, иногда ее корректирует или опровергает. Возникает
как бы раздвоение личности, в котором одна часть воспринимает чье-то
разумное вмешательство. Может быть, это спор сознания и подсознания?
- У Смэтса - да. Допускаю. Накануне поездки он поспорил с епископом об
истинности евангелий. Галлюцинация - образ где-то прочитанного или
услышанного, подкрепляющего его тезис об их неистинности. Голос внутри -
второе "я". То же и у Смайли, когда он вспомнил о медной лопате. Сознание
и подсознание. Может быть. Не исключено.
- О лопате я действительно вспомнил, но кто-то сказал мне, что это
разумно, хотя и бесполезно. И предложил мне снести парней в лодку. Не
думаю, что это был я.
- Бывает. Раздвоение личности. Такое же, как у Смэтса.
- А у Пэррота?
- И у Пэррота. Сознание и подсознание. Божий слуга и Бог. Распад
психики уже начался на острове, а может быть, и раньше. Слуховая
галлюцинация только симптом уже начавшейся душевной болезни.
Тезис душевной раздвоенности яростно защищал Шпагин. Сомневающаяся
Янина тотчас же уловила противоречие.
- А при чем здесь разумный индуктор?
- Он и угадал симптом будущего религиозного помешательства. Помните
предупреждение "Бога" о необратимых изменениях в сознании и мышлении?
Отклик в подсознании только для Пэррота был Богом. Фактически это была
разумная мысль извне, выраженная к тому же языком, совершенно не
свойственным Пэрроту.
- Параметры... - усмехнулся Смайли. - Даже я бы так не сказал.
Мало говоривший Рослов задумчиво прибавил:
- А вы помните слова: "оптимальное координирующее устройство со многими
параметрами"? Это очень точное математическое выражение идеи Бога, кстати
у кого-то заимствованное... Отсюда вывод: "разумный индуктор" Шпагина -
математик.
- Может быть, Пэррот все-таки это слышал где-нибудь раньше? -
предположила Янина. - Возникала же такая мысль? Возникала. Зря ее
опровергли. А если еще раз придирчиво разобраться: мог он это слышать или
нет?
- Где?
- В холле отеля, в баре, в харчевне. Мало ли где! Может быть, в роли
лодочника ездил с кем-нибудь на экскурсию. Может быть, наняла его какая-то
компания. Трудно предусмотреть все человеческие пути и перепутья даже у
такого человека, как Пэррот. В конце концов, подслушал чей-нибудь разговор
в лечебнице.
- И запомнил, не переврав?
- Причуды памяти.
- Вероятность не большая, чем у "разумного индуктора", - сказал Рослов.
- А вероятность Голгофы у Смэтса? - вставил Смайли. - Откуда такие
подробности, которых даже в Библии нет? Мог он это придумать, прочесть об
этом, в кино увидеть, услышать от кого-то? Не думаю. Я его давно знаю.
Умен, но необразован, выбился из постовых. Откуда он знает латинские слова
и названия, о чем говорили римские солдаты в Иерусалиме, как одевались,
что думали? Из книг? Боюсь, что в здешней городской библиотеке вы ничего
похожего не найдете. Да он ничего и не читает, кроме детективов и
комиксов. А в евангелиях написано не так и не то. Где-нибудь слышал? От
кого? От барменов и рестораторов, у которых брал взятки? Или у скупщиков
краденого? Нет, мисс, не верю я в его "причуды памяти". Не та память!
Так они и не договорились, условившись продолжить разговор тотчас же по
прибытии на остров, а до тех пор молчать, благо уже поутру возникла новая
тема. Новость выложил Смайли в открытом море, когда яхта пошла с попутным
ветром и капитанские его обязанности не требовали сложных маневров с
парусом. Оказалось, что накануне, после разговора в саду отеля, у него в
номере ожидали гости: "знакомые парни из Штатов, которым не нужен
полицейский, чтобы открыть дверь без ключа или произвести обыск без
ордера".
- Кто же именно? - поинтересовался Рослов.
- Не будем уточнять, - поморщился Смайли. - Считайте, что визит их не
обязателен, но удивить не может. Не удивился и я, хотя они сидели за моим
столом и пили мое виски. "Присаживайся, - говорят, - будь хозяином". Я
присел: "Чем могу?" - "Выкладывай, - говорят, - все, что знаешь: с кем
едешь, их намерения, цель, кто разрешил и тому подобное". В ответ я
посоветовал им прочитать нью-йоркские газеты за месяц, где они найдут о
вас потрохов на целую книгу, а едете вы изучать магнитную аномалию в
районе "белого острова", на что имеется соответствующее разрешение
губернатора и полиции. "Все это мы знаем, - говорят, - а что везете, какую
технику?" - "Никакую, - удивляюсь я, - а что они в Лондон везут, в
чемоданах у них посмотрите. Вы это умеете". Ухмыльнулись: "Уже
посмотрели".
- А я ничего не заметила, - удивилась Янина. - И в шкафу, и в чемодане
- все в порядке.
- Я не проверял, но, в общем, следов обыска не заметил, - подтвердил
Шпагин.
- Люди опытные, - сказал Смайли, - заметных следов не оставляют. А чтоб
незаметные обнаружить, особая проверка нужна. Спичку где-нибудь в вещах
положить или ниточку, а потом как следует посмотреть, не сдвинута ли.
Рослов промолчал. Он все заметил и не удивился. Кто-то должен был
проявить интерес к их поездке, и от ее результатов зависело, будет ли он
повышен или понижен в дальнейшем. В том секторе мира, где они находились,
наука неотделима от интересов монополий, и любое мало-мальски значительное
открытие не будет обойдено вниманием "парней", подобных ночным визитерам
Смайли. Рослов просто не думал об этом, он даже рассказ Смайли слушал не
очень внимательно, заинтересованный только в одном - в ожидающей их
загадке, ключа к которой, казалось, не было. А вдруг был? Самые
невероятные предположения сталкивались в сознании, высекая искры такой
смелости и безумия, что он даже не решался поведать их спутникам. А остров
уже виднелся и манил издали - белая тарелка на густой синьке моря,
вместилище тайн и опасностей. Казалось, только ступи на эту белую гладь, и
тайны начнут свое грозное шествие.
Взобравшись на мокрую коралловую горку и укрепив палатку на оставшихся
от прежней экскурсии Смайли больших медных крючках, наши путешественники
разочарованно убедились, что чудеса передумали и не желают себя
обнаруживать. Помолчали, подождали минут десять в спасительной тени и
недоуменно переглянулись. Жестянки с пивом, без труда извлеченные из
рюкзаков, не прыгали и не приклеивались друг к другу, нож Смайли лихо
кромсал сыр и не стремился вырваться, и даже часы ходили по-прежнему. Не
только магнитных бурь, но даже крохотной магнитной тяги не замечалось. И
видений не было - ни снов, ни миражей. Отлично просматривался лазурный
купол неба без единого облачка, синее зеркало океана, рыжие гребни волн,
бегущих по скошенной поверхности рифа, и белая стекловидная горка с
робинзоновской палаткой над бухтой.
- Н-да, - сказал Шпагин по-русски, - кина не будет.
Рослов и Смайли молчали, каждый по-своему: Рослов - задумчиво, Смайли -
смущенно, как устроитель концерта, на который не прибыли обещанные
знаменитости.
- Одно странно, - заметила вскользь Янина, - чаек нет. Ни одной.
Никто не ответил. Шпагин вздохнул, поморщился и снял шлем.
- На кой ляд эта штука... - продолжал он по-русски и тотчас же перевел
для Смайли: - Вы понимаете, Боб, вещица, мягко говоря, едва ли нужная, да
и неудобная.
- Согласна, - подхватила Янина и сбросила шлем. - Я в нем как в
кастрюле.
Но Смайли шлема не снял. Сидел вытянувшись, похожий на мотогонщика.
Неожиданная обычность острова, словно исподтишка насмехающегося над ними,
его растревожила. Неужели русские ничего не увидят, а он останется в
дураках? А может быть, чудеса происходят не постоянно, а циклично? Может
быть, сейчас некий антракт, пауза, когда хитряга остров по-человечески
отдыхает от всяких чудес?
- Я бы не рисковал, друзья, - сказал он. - Кто знает, что может
случиться через четверть часа? Пиратов я тоже не сразу увидел.
В шлеме сидел и Рослов - он попросту забыл об этом тяжелом и неудобном
изобретении "капитана". Он ждал чего-то бессознательно, безотчетно,
напрягаясь всем существом своим.
"Ты думаешь, шлем предохранит тебя от контакта?" - спросил его кто-то
неслышно, безмолвно, откликнувшись где-то в сознании, как эхо. "Для нас не
имеет значения диамагнитность покрытия. Есть прямая связь с твоей
психикой. В конце концов, человеческий мозг - это только информационная
машина, подчиняющаяся в
...Закладка в соц.сетях
