Жанр: Наука
Траектория жизни
...и им надо было работать с сотнями людей
(десятки систем): как включать, как выключать, номиналы напряжений,
последовательность работы... А главное, они параллельно работали и над
схемами других аппаратов. Много начальства, и каждый норовит дать указания.
И самим тоже хочется дать указание. В общем, чувствовали они, наверное, себя
как на плотике в бурном океане неопределенности. И, наверное, можно было
объяснить их поведение защитной реакцией: важные и таинственные, как маги.
Особенно Карпов. Высокого роста, хорошо сложенный, красивый парень.
Разговаривал он всегда с подчеркнутым достоинством, определенностью и с
заметной важностью, как будто все знал наперед, что всегда раздражало
всякого рода начальство. Особенно мелкое. Но дело свое ребята делали и знали
хорошо. Хотя вначале "борт" не хотел функ-ционировать, но постепенно наши
маги вместе с испытателями, разработчиками систем и телеметристами за
месяц-полтора разобрались в этом тарзаннике, и "борт" начал работать.
К весне 1960 года космический корабль стал реальностью. Конечно, пока, в
первые полеты, он должен был отправиться беспилотным.
Тут произошло первое серьезное столкновение с Королевым. Какой-то гад из
нештатных "защитников государственных секретов" подкинул начальству мысль:
можно ли доверять этим мальчишкам, а вдруг корабль не спустим с орбиты? За
счет торможения в атмосфере спускаемый аппарат окажется рано или поздно на
земле и по закону перевернутого бутерброда, конечно, попадет "в руки
врагов". И что будет с "нашими гениальными мыслями, реализованными в
металле"? Одним словом, кто-то проник в самое сердце начальства. Не было ни
в конструкции, ни в приборах "Востока" и ничего секретного, и никаких
гениальных мыслей начальства. Но вся документация и, следовательно, сам
корабль числились секретными. Зачем? Инженеры не возражали: чертежи и прочие
бумаги целее будут. За ними целая армия сотрудников безопасности будет
смотреть (и они при деле!). Начальству это необходимо еще более: что же за
разработка у вас, если она не секретная, если такую ценность не нужно
охранять?! А сторонники охраны секретов развивали свою мысль: "Нужно
разработать и установить на беспилотном корабле систему аварийного подрыва,
которая обеспечит разрушение корабля в случае его спуска вне нашей
территории". Я подозревал в подкидывании этой мысли о необходимости
установки системы аварийного подрыва корабля Чертока: ему подчинялась
лаборатория по установке систем аварийного подрыва на боевые ракеты в случае
отклонения траектории их полета от расчетных параметров.
Это было недопустимо. Во-первых, это нелепость по существу: нет у нас
ничего секретного, во-вторых, это унизительно. В-третьих - время. Мы
потеряем много времени на разработку, испытания и установку такой опасной и
сложной системы. Споры в кабинетах, на больших совещаниях - и везде
приходилось оставаться в гордом одиночестве. Никто меня не поддерживал,
кроме моих инженеров, но их на эти споры и совещания не приглашали, и помочь
они мне ничем не могли.
А Королев твердо стал на сторону введения системы аварийного подрыва
(АПО). Пришлось, чтобы не терять темпа в работах, пойти на то, чтобы вместо
установки АПО (ее же просто не было еще, ее еще надо было разрабатывать,
изготовлять, проверять в экспериментах) на первом корабле снять тепловую
защиту, что должно было привести к тому, что при возвращении на Землю
корабль сгорит. Таким образом, в этом первом полете мы не проверим тепловую
защиту и систему приземления, но зато проверим все остальное: управление и
контроль с Земли, системы управления ориентации, тепловой режим корабля на
орбите, двигатель и так далее. Это предложение для первой машины было
принято.
Очень было обидно: мы теряли драгоценнейшие возможности по отработке
спуска корабля и возможность первыми спустить аппарат с орбиты. Так и
случилось! В августе 1960 года, на девять или десять дней раньше нас,
американцы спустили с орбиты свою первую капсулу от спутника-разведчика
"Дискавери".
Чтобы сымитировать массу корабля и его моменты инерции, вместо тепловой
защиты и оборудования спускаемого аппарата внутри него установили железные
брусья (массой около тонны!). Экспедиция с кораблем и ракетой-носителем
выехала на полигон - готовить корабль к полету. Вместо меня от нашего отдела
поехал мой непосредственный начальник Рязанов (заместитель Тихонравова). Это
было оскорблением. Начали сказываться столкновения с С.П. по поводу
установки АПО на первом корабле.
Когда шла борьба за выбор направления работ КБ, за выбор между кораблем и
спутником-разведчиком, Рязанов был нашим главным противником. Вскоре после
того, как сражение было выиграно, С.П. пригласил меня к себе. В кабинете уже
находился Рязанов. "Садитесь. Поздравляю вас с назначением начальником
сектора!" - "Спасибо". Но это соответствовало уже давно сложившемуся
фактическому положению: после перевода летом пятьдесят восьмого года
Белоусова в конструкторский отдел я и стал фактическим начальником сектора
(номинально им числился другой заместитель Тихонравова - Григоров, но он в
работу не вмешивался, так что это был только вопрос зарплаты, тогда уже,
после защиты кандидатской, для меня несущественный). "Этим же приказом
определено, что вы будете подчиняться не заместителю начальника отдела
Григорову, а товарищу Рязанову". Ничего себе! Формально какая-то логика в
этом приказе была: ведь на базе нашего корабля Рязанов должен будет в
дальнейшем разрабатывать со своим сектором спутник-разведчик. Но ведь это же
нечестно! Подчинить меня моему противнику, у которого я только что выиграл
сражение, проект которого был снят в результате этого сражения! Он же не
даст нам работать!
Было уже поздно. С.П. предложил подвезти нас обоих на своей "Чайке". По
дороге шутил. На въезде в Москву начал намекать, что надо бы обмыть новое
назначение. Ну это уже было слишком! Я попросил остановить машину где-то в
районе ВДНХ и ушел.
Настроение было отвратительное. И я не ошибся в своих предчувствиях. Эти
полтора года до запуска Гагарина были не только самыми счастливыми, но и,
может быть, самыми тяжелыми в моей жизни. Рязанов, где только мог, лягал
нас. Выискивал небрежность, нелогичность, ошибки в проектных материалах,
выпускаемых нашим сектором. Умный и въедливый инженер, он испортил мне много
крови.
Зачем С.П. поступил так? Кто подал ему эту хитрую мысль. Кто-то из моих
товарищей высказал предположение, что это дело рук Максимова, который до
этого подчинялся Рязанову. Хотя подчинение это, как и у меня впоследствии,
было формальным, но подписывать выпуска-емые проектные материалы ему все же
приходилось у Рязанова. Он мог сплавить мне своего "любимого" начальника. Но
мне кажется, что Королев сделал это целенаправленно: наверное, слишком
бросался в глаза избыток у меня самоуверенности, ему было важно, чтобы я не
пошел вразнос, чтобы "служба солдату не показалась медом", чтобы было кому
по должности оппонировать мне, причем "сверху". Тихонравов для этого не
подходил - руководствовался только интересами дела, ну поупрямится иногда,
но практически всегда поддерживал нас. Как ни обидно (нечестно все же это
было), но боюсь, что Королев был прав - этот "слоеный пирог" в данной
ситуации, может быть, и пошел на пользу. И Рязанов своими постоянными (и
заведомо ожидаемыми) придирками заставлял нас работать собраннее, жестче и в
конце концов результативнее.
Через некоторое время уехал на полигон и С.П. Я занимался текущими
делами, в том числе и подготовкой проекта по пилотируемому варианту корабля.
Но, хоть был и возмущен, решил, что под лежачий камень вода не течет,
поговорил с Тихонравовым, посмеялись, выписал командировку и поехал на
полигон (а в КБ тогда был жесткий порядок: на полигон - только с разрешения
Королева). Увидел он меня на полигоне, по лицу скользнула ехидная ухмылка и
сделал вид, что все так и надо (а может быть, ему Тихонравов позвонил уже
после моего отлета?).
Корабль был подготовлен и запущен 15 мая 1960 года. Вышел корабль на
орбиту и летал хорошо, команды принимал и выполнял, передавая на Землю,
казалось, вполне успокоительную телеметрию в течение четырех дней.
Я вернулся с космодрома в Москву. Начали работать в Центре управления
полетом, тогда разместившемся в НИИ-4. И вдруг на четвертый день с полигона
пришла телеграмма: "...в последние сутки отказал инфракрасный датчик системы
ориентации, и спустить на нем корабль невозможно"! Я побежал с ведущим
разработчиком системы ориентации "Востока" Башкиным еще раз просмотреть
телеметрию за прошедшие четыре дня. Сигнал с инфракрасного датчика
действительно какой-то мутный, но изменений сигнала по сравнению с первым
днем в работе датчика не обнаружили. И послали ответ: все в порядке,
изменений в телеметрии за последние сутки никаких нет и будем спускать
корабль с помощью инфракрасного датчика. Решение достаточно неосторожное, но
ведь корабль все равно до Земли не долетит! Запустили по радио программу
спуска, включился тормозной двигатель, но корабль, вместо того чтобы пойти
на снижение, ушел на более высокую орбиту. Ориентация перед спуском была
неправильной! Оказывается, телеметрия системы ориентации уже три дня
действительно без изменений показывала... ее отказ. Сигнал, похожий на
возможный, был только на первых двух витках. Но мы в этом не разобрались. А
ведь у нас была в резерве еще система солнечной ориентации. Воспользуйся мы
ею, не загнали бы корабль вверх вместо спуска, не стали бы предметом
заспинных насмешек. Я до сих пор расстраиваюсь, когда вспоминаю этот случай:
самые больные воспоминания - это воспоминания о собственной глупости.
Королев делал вид, что все в порядке, и даже якобы обрадовался, увидев в
этом случае доказательство будущих возможностей переводить корабли на другие
орбиты, то есть маневрировать: успокаивал начальство.
История эта имела анекдотическое продолжение. Через какое-то время
(больше года) спутник этот за счет торможения в атмосфере снизился, вошел в
плотные слои атмосферы и сгорел. Но кое-что (железные бруски, установленные
для имитации массы тепловой защиты) долетело и упало на поверхность Земли
вблизи какого-то американ-ского городка! Американцы уже имели систему
радиолокационного контроля околоземного пространства и связали это падение с
нашим первым кораблем без теплозащиты. И были в крайнем недоумении - зачем
на спутнике установлены эти гигантские железные кирпичи с какими-то цифрами?
На конгрессах по космосу они пытались вручить их представителям нашей
страны. Тогда уже сложилось обычное для нашей системы разделение труда: одни
делают спутники, а другие, как правило, никакого к этому делу отношения не
имеющие (типа Благонравова, Седова и прочих), ездят на международные встречи
представлять достижения. Нам, конечно, это не нравилось. Мы бы и сами с
удовольствием съездили за границу. Ну и, конечно, "представители" отреклись:
"Нет! Нет! Это не наше. Не знаем". А потом привозили к нам фотографии этих
брусков с какими-то цифрами, выбитыми на поверхности и спрашивали: "А что
это?" С некоторым удовольствием наблюдали за их конвульсиями - представлять
нас мы не просили. Правда, их, возможно, и не спрашивали. Но они-то все же
взялись. Однако существо дела мы, конечно, им объяснили.
Уже следующий запуск корабля-спутника должен был быть по полной
программе, да еще с пассажирами (с собаками) на борту. Он был подготовлен в
начале июля 1960 го-да. Солнечный день, небольшие облака, запуск. Уже через
несколько секунд стало очевидно, что полет ненормальный, ракета летит явно
неустойчиво, разрушение, взрыв, пламя, обломки, падающие на землю. Я нашел
"газик" и помчался к месту падения. Это было совсем близко от старта. Может
быть, 1-2 километра. Вот он, спускаемый аппарат, разрушенный, сплющенный,
еще дымящийся. Несчастные собаки. Это на нашей совести. Они в полет не
просились. Тяжелый удар. Но команда С.П. удары держать умела. На полигоне
уже находился еще один беспилотный корабль. На нем должны были лететь Белка
и Стрелка. Провели предпусковые испытания и запустили 19 августа. Уже через
три-четыре витка стало ясно, что инфракрасный датчик местной вертикали (ИКВ)
опять не работает. Сообщил об этом Королеву и Келдышу. Начался крик. "Где
разработчики системы ориентации?! Почему они не докладывают? Где
телеметристы?!" - "Да здесь же, вот Михаил Гаврилович Чинаев, разработчик
схемы системы ориентации, просто ему труднее с вами говорить". Чинаев,
естественно, подтвердил: "ИКВ не работает". Опять крики. Келдыш, впрочем,
как обычно, молчал. "Но что же делать? Может быть, можно как-то оживить?"
Удивительное дело. Стало понятно, почему нервничает С.П. Он просто забыл,
что у нас есть запасная система ориентации, и ожидал, что и этот полет
закончится позорным "неспуском". Или вообще не знал, что у нас было
зарезервировано все, что оказалось возможным зарезервировать. "Ну проведем
завтра тест системы солнечной ориентации, проверим, как она работает и через
день или два проведем спуск с ее помощью!" Смотрю, начальство начало
оживать, вопросы, ответы. Но Королев все еще был как раскаленный утюг.
"Зачем тест, какой тест?! Никаких тестов! Завтра спускаем" (побыстрее унести
ноги - главное в профессии руководителя). Никакие убеждения не помогли.
Госкомиссия, и Келдыш в том числе, поддержала его и решила спускать корабль
завтра, 20 августа.
Тут опять возникло очередное принципиальное расхождение. Инженер должен
выжимать максимум из существующих в данный момент возможностей. Когда
корабль на орбите, надо его "погонять", посмотреть, как он работает,
обязательно провести тест системы ориентации, понять, как она работает, и
только потом идти на необратимую операцию спуска с орбиты, чтобы не
повторять ошибку предыдущего полета. Тут паника недопустима. Расчет и
здравый смысл: есть время, надо его использовать! Но убедить в этом
начальство не удалось. Как инженеры они все так себе.
На наше счастье в этот раз все кончилось благополучно. Первые космонавты
Белка и Стрелка приземлились. Где-то уже к ночи мы добрались сначала на
самолете, потом на вертолете до "шарика", приземлившегося в Северном
Казахстане. Но собак уже не было: их увезли на аэродром к самолету. Как
выглядели Белка и Стрелка после полета, увидели уже только по телевидению,
как и все в мире. Космический корабль начал летать. Для нас это было великое
событие.
Еще в пятьдесят восьмом году, когда заканчивали первый отчет о
возможности создания аппарата для полета человека на орбиту, начали мудрить,
как именовать наше "детище". До этого корабль назывался просто и длинно:
"спутник Земли с человеком на борту", или "объект ОД-2". Но человек часто
проявляет свои слабости, давая мудреное имя своему ребенку. Так и мы,
видимо, проявили неравнодушие к нашему "дитяти". Иногда вечерами, когда
заканчивалась работа, собирались и писали на листе бумаги различные варианты
названия. Затем голосовали, подсчитывали баллы. Так родилось название
"космолет". Мы его использовали в тексте первого отчета. Когда показали
Королеву, он поморщился и заявил: "Не годится". Мы и сами чувствовали в этом
некоторую претенциозность. Все-таки нашему аппарату еще далеко было до
эффектного звания "космолет". Запасным "именем" у нас был "космический
корабль". Этот термин применялся где-то, возможно, в фантастике. Поначалу
начальство согласилось на "корабль-спутник".
Термин "корабль-спутник" прижился для беспилотных запусков. Слово
"спутник" было тогда, после 1957 года, очень популярным. С началом
пилотируемых полетов приставка "спутник" сама собой отпала. Слово "космолет"
нам долго пришлось вычеркивать из всех наших материалов, но вытравить совсем
его так и не удалось. Нет-нет да и попадалось оно нам или кому-нибудь из
начальства на страницах того первого отчета.
Имя корабля - "Восток" - возникло тогда же. Выписали на листе несколько
названий, проголосовали. Получилось - "Восток". Почему "Восток"? Не помню.
Наверное, и не мотивировали. Так же было потом с "Восходом", "Союзом".
Королев, по-видимому, посмеивался про себя и позволял нам играть в эту
детскую игру в названия. А вот его преемник, резко отрицательно относившийся
ко всей нашей "самодеятельности", пресек это безобразие! Первую орбитальную
станцию мы назвали "Заря". Это слово было написано крупными буквами на обоих
боках станции, когда ее запускали. Но в сообщении ТАСС было объявлено, что
наша станция называется "Салют". Так и осталось. Ну, "Салют" не хуже "Зари",
а в застолье так даже и лучше. Но "Прогресс" и "Мир", пожалуй, не ахти -
интеллектуальный уровень авторов названий очевиден. Конечно, "Восток",
"Восход", "Союз", "Заря" - тоже не бог весть что, эти названия, скорее,
свидетельствовали о нашем кругозоре. Возможно, сказывалось желание дать
такое название, чтобы начальство не подкопалось с идеологической точки
зрения.
Полет второго беспилотного корабля можно считать этапным. Хотя он как-то
быстро забылся. Видимо, потому, что уже через 8 месяцев полетел "Восток", и
этот августовский полет стали рассматривать лишь как часть подготовки к
нему. А между тем это первый спутник с возвращением животных, и вообще
возвращаемый аппарат.
Это был решающей шаг на пути к первому полету человека вокруг Земли. Мы
получили конкретное подтверждение того, что живое существо способно сутки
пробыть в невесомости, окончательно приобрели уверенность в реальности
полета человека. После первого беспилотного полета предполагалось, что
доработка конструкции корабля, особенно по системам управления и
возвращения, к полету человека предстоит сложная и длительная.
Еще накануне этого полета на космодроме я передал С.П. для просмотра
"Исходные данные по космическому кораблю для полета человека". Материалы он
просмотрел у себя в кабинете, а затем пришел в громадный зал
монтажно-испытательного корпуса, пригласил меня за стол и начал разговор.
Склонность к спектаклям я наблюдал у многих руководителей. Кругом
инженеры, техники, военные заняты своим делом, но невольно прислушиваются к
нашему разговору. Он, видно, этого и хотел: дать почувствовать, что первый
пилотируемый полет близок, а заодно и показать, что он, С.П., ни у кого на
поводу не пойдет, может и свое "фэ" высказать.
Суть "Исходных данных" составлял проект модификации корабля-спутника.
Предлагалось установить дополнительную систему управления на участке спуска,
специальную систему аварийного спасения космонавта в катапультируемой
капсуле, способной лететь до высоты 90 километров, и много других доработок.
Предложена была также дальнейшая программа испытательных пусков. Королев
получил на свои вопросы вполне уверенные, но, видимо, не убедившие его
ответы. И предложил еще немного подумать. Должен признаться, что, хотя все
было решено неплохо, мне и самому этот вариант не нравился: слишком
схоластично, сложно, требовались новые разработки, а следовательно,
значительно увеличивался объем экспериментальных работ. Сложность и новизна
- это ведь испытания, длительный процесс доводки оборудования. А всегда
хочется находить настолько ясные и простые решения, которые будут в
минимальной степени связаны с необходимостью сложных экспериментов и
отработки.
Сразу после возвращения с полигона в Москву я собрал вечером своих
ближайших товарищей, чтобы обсудить, что делать дальше. Предварительно
набросал 12-15 пунктов основных решений по пилотируемому варианту корабля.
Часа через два-три мы договорились по основным решениям: по упрощению
катапультируемого кресла, по снятию системы управления спускаемого аппарата,
по упрощению системы аварийного спасения. Это был один из тех редких
случаев, когда споров почти не было и по всем пунктам было почти полное
единодушие.
Шел уже десятый час, но я все же позвонил Королеву и попросил принять
меня. "Приезжайте!" Сел в машину и через пять минут был у него в кабинете.
Не было рисунков. Были только написанные от руки несколько пунктов
принципиальных решений и готовность их комментировать и доказывать.
Отсутствие материалов меня не очень смущало. Больше мешало то, что в
кабинете сидел заместитель Главного Игорь Садовский, и перед тем у них был,
очевидно, длинный и утомительный разговор, скорее всего, о неутешительном
ходе работ КБ по твердотопливным ракетам.
В общем, не очень благоприятная обстановка, и к тому же поздний вечер. Я
стал излагать свои предложения, естественно, "на пальцах". Королев
воспринимать на слух не очень любил, но воспринимал, когда не было другой
возможности, и не заставлял обязательно писать "бумагу". Это экономило
время.
Основная суть наших новых предложений была связана с отказом от установки
системы управления на участке спуска (вернулись мы к ней только на "Союзе")
и с упрощением схемы и оборудования приземления и аварийного спасения. В
случае аварии носителя предлагалось с высоты 4 километра и выше спасение
обеспечивать за счет выключения двигателей ракеты, отделения спускаемого
аппарата и приземления по штатной схеме. А в случае аварии до этой высоты
сразу катапультировать космонавта. При этом я отдавал себе отчет, что в
случае аварии ракеты на участке движения в плотных слоях атмосферы после
высоты 4 км возникает довольно рискованная ситуация. Хотя и не очень
большая, но вероятность попасть в эту ситуацию все же была. Я сказал, что,
если предложения будут приняты, объем доработок получается минимальным и мы
сможем выйти на пилотируемый полет через несколько месяцев.
К самой идее Королев отнесся спокойно, но из-за еще одного моего
предложения он взорвался, и у нас вышел шумный спор. Ушел от него в
двенадцатом часу вроде бы ни с чем и в весьма паршивом настроении. Не сумел
я, как мне показалось, убедить его в целесообразности наших предложений.
На следующее утро я рассказал Тихонравову о разговоре с С.П. А он: "Не
расстраивайтесь, вы все сделали правильно, он часто так реагирует на новые
идеи, ничего серьезного это не означает. Вы увидите, он сам к этому
вернется". И действительно, дня через два или три (кажется, это было 28
августа) Королев в кабинете Бушуева созвал совещание по пилотируемому
кораблю. Хотя никто меня не предупреждал, я все же подготовился к
выступлению: вопрос-то был мой. Мне первому было предоставлено слово.
Изложил наши идеи, и - о чудо! - Королев сразу же поддержал их. И остальные
участники тоже. После этого перешли к более понятным для участников
организационно-техническим вопросам и мерам по повышению надежности
поставляемого на корабль оборудования. Резюмируя выступления, Королев
заявил, что, поскольку новые предложения предполагают использовать прежний
"металл" с небольшими доработками, это позволит сократить программу
испытаний, и, следовательно, полет с человеком может состояться уже в начале
1961 года, о чем он в ближайшее время и доложит руководству. А нам дал
месячный срок на новый проект по всем доработкам. Тогда счет шел даже на
дни. В сентябре проект был готов, а в январе уже готовился к испытательному
полету новый корабль.
9 марта 1961 года запуск беспилотного корабля (изготовленного по чертежам
пилотируемого) прошел вполне благополучно. И собака Чернушка, и манекен Иван
Иванович чувствовали себя отлично, корабль был полностью готов к полету
человека, но, как и планировалось ранее, 25 марта был проведен еще один
беспилотный испытательный полет. В компании с манекеном летала теперь собака
Звездочка. И опять все сработало нормально. Хотя номинально к тому времени
проблему веса корабля удалось решить, но балансировали на лезвии ножа.
Необходим был постоянный весовой контроль. Обороняться приходилось от
многих. Стоило чуть зазеваться, как кто-нибудь мог установить на корабль
какой-нибудь прибор с превышением веса или вдруг добавить что-нибудь.
Временами нам удавалось изыскивать резервы в самой конструкции. Все, кто был
причастен к работе над "Востоком", с большим пониманием относились к нашим
трудностям и вместе с нами прорабатывали возможные варианты снижения веса
конструкции, в том числе теплозащиты, и, хотя коэффициент незнания был
достаточно высоким, а речь шла о жизни человека, уточненные расчеты сблизили
точку зрения оппонентов с нашей.
Еще до первых полетов мы убедили всех, что уменьшить толщину слоя
теплозащиты все-таки можно. И на лбу спускаемого аппарата срезали около ста
миллиметров. Теперь, если вы на фотографии или где-нибудь в музее
внимательно присмотритесь к спускаемому аппарату "Востока", то увидите, что
это не совсем шар.
Проблема снижения веса корабля волновала не только проектантов, но и
конструкторов. Это было всеобщей заботой. Доходило и до курьезов. Как-то
перед очередным беспилотным пуском выяснилось, что на корабле образовалось
лишних пятнадцать килогра
...Закладка в соц.сетях
