Жанр: Психология
Тавистокские лекции
...что я нормален и действительно существую.
Происходившие во мне внутренние изменения постепенно начали как-то
проявлять себя, оформляться: возникла внутренняя потребность сформулировать
и выразить то, что могло быть сказано Филемоном. Так появились в 1916 году
"Septem Sermones ad Mortuos" с их необычным языком.
А началось все с непонятной мне самому неразберихи: я не имел
представления, что все это значит и что я должен делать. Возникло ощущение,
что атмосфера вокруг меня сгущается, ее заполняли какие-то диковинные
призрачные существа. Так оно и было: в моем доме стали появляться
привидения. В одну из ночей моя старшая дочь увидела пересекавшую комнату
бледную фигуру, вторая дочь пожаловалась, что дважды за ночь у нее пропадало
одеяло, а моему девятилетнему сыну приснился страшный сон. Утром он взял у
матери карандаш и, несмотря на то что прежде никогда не рисовал, на сей раз
захотел изобразить увиденное. Так появился рисунок под названием "Портрет
рыбака". В центре листа были изображены река и рыбак с удочкой на берегу. Он
ловит рыбу. На голове его почему-то возвышается труба, из которой вырываются
языки пламени и дым. С противоположного берега к нему летит дьявол,
проклиная рыбака за то, что тот украл его рыбу. Но над рыбаком парит ангел
со словами: "Ты не повредишь ему, он ловит только плохую рыбу!" Все это мой
сын нарисовал в субботу утром.
В воскресенье, приблизительно в 5 часов пополудни, неистовой трелью
залился дверной колокольчик. Стоял солнечный летний день, обе служанки были
на кухне, откуда хорошо просматривалась открытая площадка перед входом.
Услышав звонок, все сразу бросились к двери, но за ней никого не оказалось.
Я видел даже, как колокольчик покачивался! Мы молча смотрели друг на друга.
Поверьте, все это выглядело тогда очень странным и пугающим! Я знал: что-то
должно случиться. Дом наводнили призраки, они бродили толпами. Их было так
много, что я едва мог дышать и без конца спрашивал себя: "Бог мой, что же
это такое?" Призраки отвечали мне: "Мы вернулись из Иерусалима, там мы не
нашли того, что искали". Эти слова я сделал началом "Septem Sermones...".
Затем слова хлынули непрерывным потоком, и за три вечера вещь была
написана. И едва я взялся за перо, как весь сонм призраков мгновенно исчез.
Наваждение рассеялось, в комнате стало тихо, и воздух очистился. К вечеру
снова что-то стало сгущаться, но потом все прошло. Было это в 1916 году.
Это невероятное событие следовало принимать таким, каким оно было, или,
по крайней мере, таким, каким я его себе представлял. Оно, вне всякого
сомнения, было связано с моим эмоциональным состоянием, которое и
спровоцировало парапсихологические феномены. Это скопище бессознательных
образов натолкнуло меня на мысль о присутствии некоего архетипического
нумена. "Все неспроста и все полно примет". [Фауст, ч. II, акт V.] Разум,
конечно, мог подобрать естественнонаучное объяснение происшедшему, а мог,
что куда проще, объявить его не соответствующим законам, следовательно - не
существующим. Но если бы все в этом мире соответствовало законам, он, думаю,
был бы слишком суров для нас.
Незадолго до названных событий я записал фантазию, в которой душа
покидала меня. Смысл здесь просматривался четко: душа, анима, устанавливала
связь с бессознательным, и
это была связь с миром мертвых - бессознательное
соответствует мифологической "стране мертвых", земле предков. И, если в моей
фантазии душа отлетала, это означало, что она возвращается в
бессознательное, в "страну мертвых". Подобное явление еще называют "потерей
души" - оно нередко встречается у примитивных народов. В "стране мертвых"
душе дана таинственная способность оживлять призраков и облекать в видимые
формы древние инстинкты, т. е. коллективное бессознательное. Подобно
медиуму, она дает мертвым возможность соприкоснуться с нашим миром. Поэтому
вскоре после исчезновения моей души, явились "мертвые" - и так возникли
"Septem Sermones...".
С тех пор мертвые стали для меня неким долженствованием, которое не
дает ответа, не имеет решения, от которого не дано избавления. Однако
судьбой мне предназначено было отвечать, и эти обязательства я давал своему
внутреннему миру, а не миру, окружавшему меня. Общение с мертвыми явилось
своего рода прелюдией к моим работам о бессознательном, адресованным этому
миру. Они обозначили смысл и определили порядок всему, что есть и было
вбессознательном.
Когда я возвращаюсь к прошлому и перебираю в памяти все случившееся со
мной тогда, мне кажется, что это было послание - род приказа. Эти образы
содержали нечто, относившиеся не только ко мне. Именно тогда я начал
сознавать, что отныне не принадлежу себе, что у меня больше нет на это
права. Мои научные изыскания относились к областям, в ту пору наукой еще не
освоенным. Я экспериментировал над самим собой, но задачу ставил шире -
"пересадить" результаты моего субъективного опыта на реальную почву, иначе
они останутся фактами моей личной биографии. Тогда же я заставил себя
целиком подчиниться собственным психическим состояниям. Я их любил и
одновременно с тем ненавидел, но они были моим единственным достоянием.
Посвящая свою жизнь их изучению, я понимал, что лишь таким образом смогу
переживать свое бытие как нечто всеобщее.
Сегодня уже можно сказать, что я никогда не забывал о своих первых
фантазиях. Все мной передуманное и сделанное имело истоки в тех первых снах
и видениях. Это началось в 1912 году, почти 50 лет назад. Все, что произошло
в моей жизни после, там уже присутствовало - только поначалу в форме эмоций
и образов.
Научные занятия для меня были единственным способом и единственной
возможностью преодолеть тот хаос, иначе я потерял бы себя во всем этом
нагромождении образов. Ценой огромных усилий я старался осмыслить каждый
отдельный образ, каждый устойчивый элемент бессознательного; и настолько,
насколько это удавалось, упорядочить их на каком-то рациональном основании,
а главное, установить их связь с реальной жизнью. Этими вещами мы обычно
пренебрегаем; мы размышляем над ними, конечно, иногда удивляемся - но не
более. Мы не даем себе труда понять их, не говоря уже о том, чтобы делать из
них моральные выводы. Для нас куда предпочтительнее придумывать пространные
отговорки о негативном влиянии бессознательного.
Не менее серьезную ошибку допускают те, по мнению которых достаточно
лишь как-то объяснить образ и это уже будет знанием о нем. Если человек не
рассматривает это знание как этическую заповедь, он впадает в иллюзию
собственной власти над бессознательным, что может привести к опасным
последствиям, гибельным не только для других людей, но и для того, кто
считает себя "посвященным". Образы из бессознательного налагают на человека
огромную ответственность. Непонимание этого, равно как и уклонение от
морального долга, лишает человека целостности и придает его жизни характер
болезненной раздробленности.
Когда меня целиком захватил материал из моего бессознательного, я решил
оставить работу в Цюрихском университете, где, будучи приват-доцентом, в
продолжение восьми лет (с 1905 года) читал лекции. Мои опыты и уход в мир
внутренний препятствовали внешней интеллектуальной деятельности. Закончив
"Метаморфозы и символы либидо", я почти три года не мог открыть ни одну
научную книгу. Заниматься наукой я больше не мог, рассказать о своих
действительных занятиях не осмеливался. Меня угнетали беспомощность перед
тем материалом, которым я в тот момент располагал. Я не был способен его
понять и, тем более, каким-то образом оформить. В университете со мной
считались, меня уважали, и поэтому я понимал, что вначале должен
определиться сам. Было бы опасно продолжать учить студентов, обрушивая на
них собственные сомнения и тем самым дезориентируя их.
Итак, я стоял перед выбором: или продолжать свою вполне успешную
академическую карьеру, или, следуя логике своего внутреннего развития, целям
высшего порядка, ценой невероятных усилий двигаться вперед, не прекращать
удивительный опыт - диалог с бессознательным.
Таким образом я сознательно отказался от академической карьеры,
поскольку знал, что, не закончив опыта, не смогу предстать перед публикой.
Со мной происходило нечто важное: мне казалось, что sub specie aeternitatis
(с точки зрения вечности. -
лат.) это заполнит всю мою жизнь. Я был готов
пойти на любой риск.
Так ли уж важно, в конце концов, сделаюсь я профессором или нет?
Правда, я без особой радости принимал свою судьбу, пожалуй, отчасти я
сожалел, что не могу жить как все, по общепринятым нормам. Но подобные
эмоции преходящи и, по большому счету, мало что значат. То, другое во мне,
было важнее. И когда, сосредоточиваясь, я внимал своему внутреннему голосу,
досадное чувство отступало. Такое за мной водилось и раньше. Первые подобные
опыты я испытал еще в детстве. И в юности мне случалось приходить в
бешенство, но как только эмоции достигали пика, они тут же спадали,
наступало затишье. В такие моменты все, что еще недавно волновало меня,
оставалось далеко позади и казалось давно пережитым.
Следствием моего решения и моих занятий, предмет которых не был понятен
ни мне, ни другим, стало крайнее глубокое одиночество. Это проявилось очень
скоро; мне не с кем было поделиться своими размышлениями - они могли быть
превратно истолкованы. Я очень болезненно переживал противоречие между
окружающим меня миром и тем, что находил в себе. Тогда я еще не знал, что
два эти мира могут взаимодействовать, и видел лишь разлад между "внутренним"
и "внешним".
Тем не менее главная цель не вызывала у меня никаких сомнений: я смогу
вынести свои идеи на суд общества и добиться признания только в том случае,
если ценой неимоверных усилий сумею доказать реальность моих психологических
опытов, суть которых касается не меня лично, и как некий "коллективный" опыт
имеет отношение ко всем людям. Позднее я попытался это отразить в моей
научной работе, но сперва сделал все возможное, чтобы ознакомить моих
близких с новой manicre de voire (точкой зрения. -
фр.) Я знал, что, если
это не удастся, меня ждет полная изоляция.
Только к концу первой мировой войны окружавший меня мрак стал
постепенно рассеиваться. Причиной тому были две вещи: во-первых, я прекратил
общение с женщиной, чей голос пытался внушить мне, будто мои фантазии имеют
некую художественную ценность, во-вторых, - и это главное! - я начал
понимать, зачем так настойчиво рисовал "мандалы". Это было в 1918 или 1919
году. Первую мандалу я изобразил в 1916, после того как написал "Septem
Sermones..."; смысл ее тогда остался неясен.
В 1918 - 1919 годах я был комендантом зоны английских войск в Шато
д'Эксе. Каждое утро я рисовал в записной книжке маленький кружок - мандалу,
которая в тот момент отражала некое мое внутреннее состояние. Эти рисунки
демонстрировали мне, что происходило с моей психикой изо дня в день. Туда
мне однажды пришло письмо от той самой эстетствующей особы. Она старалась
снова убедить меня в том, что мои бессознательные фантазии имеют
художественную ценность и что их следует понимать как искусство. Я
занервничал. Письмо оказалось далеко не глупым и потому достаточно
провокационным. Современный художник, в конце концов, творит, опираясь на
бессознательное, - так считала моя корреспондентка. Тем не менее ее позиция,
пусть утилитарная и поверхностная, возродила мои былые сомнения:
действительно ли мои фантазии были спонтанными и естественными, или же я
допускал некий произвол, предпринимая какие-то особые усилия? Нашему
сознанию вообще присущ такой известный предрассудок как самообольщение,
когда любую мало-мальски позитивную мысль мы спешим присвоить себе, а
всякого рода низменные побуждения рассматриваем как случайные и посторонние.
От этого не был свободен и я, что породило во мне раздражение и внутренний
разлад, а на следующий день появилась измененная мандала: часть круга была
разорвана и симметрия нарушена.
Лишь со временем я понял, чем же на самом деле является мандала: это
самодостаточность, внутренняя целостность, что стремится к гармонии и не
терпит самообмана. "Так вечный смысл стремится в вечной смене от воплощенья
к перевоплощенью". [Фауст, ч. II, акт 1.]
Мои мандалы были криптограммами, они объясняли состояние моей души и
каждый день принимали новую форму. В них я видел себя, то есть все мое
существо в его становлении. Вначале мое представление о них было смутным,
хотя я уже тогда сознавал, как много они значат, и хранил их как драгоценные
жемчужины. Я был убежден, что в них выражена самая суть предмета и что со
временем они откроют мне все происходящее со мной. Мне это виделось так, как
если бы я и мой внутренний мир - были монадой этого бесконечного мира и
мандала составляет эту монаду, микрокосм моей души.
Уже не помню, сколько кругов мандалы я нарисовал тогда - очень много.
Все это время я вновь и вновь задавал себе вопрос-"Куда ведет меня эта
работа? Какова ее цель?" Я уже знал по опыту, что не имею права поставить
перед собой цель, которой мог бы довериться безоговорочно. У меня была
возможность убедиться, что мое "я" не имеет достаточных полномочий, я с этим
уже сталкивался. Я охотно продолжил бы работу над мифами, начатую в
"Метаморфозах и символах..." - такова была моя цель. Но об этом не стоило и
думать: я был вынужден пропустить через себя нескончаемый поток
бессознательного, который нес меня неизвестно куда. Но когда я начал
рисовать мандалы, то заметил, что все пути, по которым я шел, все шаги,
которые я совершал, вели назад, к некоему центру. Я понял, что мандала и
есть этот центр, средоточие всех путей, т.е. главный путь, что составляет
индивидуальность.
Тогда же, в период между 1918 и 1920 годами, ко мне пришло понимание
того, что цель психического развития - самодостаточность. Не существует
линейной эволюции, есть некая замкнутая "самость". Однонаправленное развитие
возможно лишь вначале, затем все отчетливее проступает центр. Сознание этого
вернуло мне уверенность в себе и внутреннее равновесие. Когда я выяснил, что
выражает мандала, я достиг своего конечного знания. Может, кому-нибудь
известно больше, но мне этого был о достаточно.
Несколько лет спустя (в 1927 году) я увидел сон, в котором
подтвердились мои идеи о центре и замкнутом, самодостаточном развитии. Я
выразил содержание этого сна в одной мандале, которую назвал "Окно в
вечность". Этот рисунок был воспроизведен в "Тайне Золотого цветка". Через
год появился второй рисунок: это тоже была мандала, с золотым дворцом в
центре. Закончив ее. я спросил себя: "Почему в ней столько китайского?" Меня
самого удивила ее форма и выбор оттенков, они казались мне "китайскими",
хотя объективно - ничего "китайского" в мандале не было. Но я воспринимал ее
так. По странному совпадению незадолго до этого мне пришло письмо от Рихарда
Вильгельма, в которое была вложена рукопись какого-то даосского
алхимического трактата под названием "Тайна Золотого цветка" с просьбой его
прокомментировать. Я сразу же взялся за рукопись и нашел там неожиданное
подтверждение своим идеям о мандале и о центростремительном движении. Стало
быть, я не одинок, я обнаружил нечто родственное в этой китайской рукописи,
- в любом случае она впрямую затрагивала мои идеи.
В память об этом совпадении я написал на рисунке: "Когда рисовал этот
золотой дворец, получил от Рихарда Вильгельма из Франкфурта тысячелетней
древности китайский текст о золотом дворце - центре всего сущего, начале
всех начал".
А вот мой сон о мандале.
Я увидел себя в каком-то грязном и закопченном городе. Стояла темная
зимняя ночь, шел дождь. Это был Ливерпуль. С полудюжиной швейцарцев я шагал
по темным улицам. По-моему, мы удалялись от моря и поднимались вверх - сам
город стоял на скале. Он чем-то напомнил мне Базель: внизу находился рынок,
от которого подымались крутые улочки к собору и площади св. Петра.
Поднявшись, мы увидели перед собой широкую слабо освещенную площадь, с
множеством выходящих на нее улиц. Город имел радиальную структуру, с
площадью в центре. Посреди площади находился круглый пруд, а в центре пруда
- маленький остров. В то время как все вокруг скрывала густая пелена дождя и
тумана, островок сверкал в солнечных лучах. На нем росло единственное дерево
- усыпанная розовыми цветами магнолия. Казалось, что дерево не просто залито
светом, но само излучает свет. Мои спутники сетовали на погоду, совершенно
не обращая внимания на дерево. Они говорили о каком-то другом швейцарце,
жившем в Ливерпуле, и удивлялись, почему он выбрал именно этот город. Я же
был так заворожен красотой цветущего дерева и солнечного острова, что
подумал: "Я знаю зачем". И в этот момент я проснулся.
Следует упомянуть еще об одной немаловажной детали: часть городских
кварталов тоже была выстроена радиально вокруг маленькой открытой площади,
освещенной одним большим фонарем; эта площадь представляла собой маленькую
копию острова. И я почему-то был уверен, что тот "другой швейцарец" жил
рядом с этим вторым центром.
Сон был отражением моего тогдашнего состояния. Я и сейчас, будто наяву
вижу свой серо-желтый дождевик, мокрый и скользкий; все вокруг мрачно, темно
и мутно - именно так я себя тогда чувствовал. И все же мне открылось нечто
прекрасное, благодаря чему я вообще мог жить. Ливерпуль (Liverpool) - это
"бассейн жизни", "pool of life". "Liver" - печень, считавшаяся у древних
средоточием жизни.
Это сновидение оставило у меня ощущение некой окончательности,
завершенности. В нем выражалась цель - тот самый главный путь, которого мне
не избежать. Сон объяснил мне, что самодостаточность, самость, -
архетипический смысл и принцип определения себя в этом мире. В том
сновидении была целительная сила, и тогда ко мне впервые пришло предчувствие
моего мифа.
После этого я перестал рисовать мандалы. Сон открыл мне душевное
состояние и стал таким образом высшей точкой моего сознательного развития,
принес покой и уверенность в себе. Хотя я верил в полезность моих занятий,
мне тогда не хватало собственного понимания происходящего, а среди знакомых
не было никого, кто был бы способен мне помочь. Сновидение же позволило
взглянуть на себя со стороны.
Без этого я, скорее всего, окончательно запутался бы и, возможно,
отказался бы от дальнейших экспериментов с бессознательным. Но сновидение
открыло мне смысл и значение происходящего. Расставаясь с Фрейдом, я знал,
что вторгаюсь в неизведанную область, и все же решился шагнуть в темноту. И,
когда этот сон явился мне, я принял его как actus gratiae (благодать. -
лат.)
. Мне понадобилось сорок пять лет, чтобы облечь в строгие научные формы
все, что я тогда пережил и записал. В молодости я мечтал о научной карьере,
но этот пламенный поток, эта страсть захватили меня, преобразив и переплавив
в своем огне всю мою жизнь. Именно страсть оказалась первоэлементом, и все
мои работы - лишь более или менее удачная попытка сделать ее достоянием
современников, частью их мировидения. Первые впечатления и сны были как
раскаленный поток базальта - из него выкристаллизовался камень, который я
уже мог обрабатывать.
Годы, когда я следовал своим внутренним образам, я считаю самыми
важными в моей жизни. Они определили ее смысл, ее основу, а последующие
частности - это только дополнения и уточнения. Вся моя дальнейшая
деятельность была посвящена последовательной разработке того, что в те годы
прорвалось из бессознательного. Это стало первоосновой моей работы и моей
жизни.
¶Происхождение моих сочинений§
Встреча с бессознательным была переломным событием в моей жизни. Лишь
спустя двадцать лет после долгой и упорной работы я начал что-то понимать в
содержании моих видений.
На первоначальном этапе необходимо было определить некий исторический
ряд, предварявший мои внутренние опыты, то есть по сути ответить на вопрос:
кто мои исторические предшественники? Иначе мне никогда не удалось бы найти
ничего подтверждающего мои идеи. Встреча с алхимией в этом смысле была
решающей, только благодаря ей я получил недостающие мне исторические
основания.
Аналитическая психология по существу относится к естественным наукам,
хотя она как никакая другая наука, зависит от субъективных предпосылок
исследователя. Именно поэтому - чтобы исключить вероятность грубых ошибок в
оценках и суждениях - она в гораздо большей степени, чем другие науки,
нуждается в документально-исторических аналогиях.
С 1918 и по 1926 год я серьезно интересовался гностиками, которые тоже
соприкоснулись с миром бессознательного, обращаясь к его сути, явно
проистекавшей из природы инстинктов. Каким образом им удалось прийти к этому
- сказать сложно, сохранившиеся свидетельства крайне скупы, к тому же
исходят большей частью из противоположного лагеря - от отцов церкви.
Сомневаюсь, чтобы у гностиков могли сложиться какие-либо психологические
концепции. В своих установках они были слишком далеки от меня, чтобы можно
было обнаружить какую-либо мою связь с ними. Традиция, идущая от гностиков,
казалась мне прерванной, мне долгое время не удавалось навести хоть
какой-нибудь мостик, соединяющий гностиков или неоплатоников с
современностью. Лишь приступив к изучению алхимии, я обнаружил, что она
исторически связана с гностицизмом, что именно благодаря ей возникла
определенная преемственность между прошлым и настоящим. Уходящая корнями в
натурфилософию средневековая алхимия и послужила тем мостом, который, с
одной стороны, был обращен в прошлое - к гностикам, с другой же - в будущее,
к современной психологии бессознательного. Основоположником последней
являлся Фрейд, который обратился к классическим мотивам гностиков:
сексуальности, с одной стороны, и жесткой отцовской авторитарности - с
другой. Гностические мотивы Яхве и Бога Творца Фрейд возродил в мифе об
отцовском начале и связанном с ним сверх-эго. Во фрейдовском мифе сверх-эго
предстает как демон, породивший мир иллюзий, страстей и разочарований.
Правда, материалистическое начало в алхимии, проникновение ее в тайны
материи и т. д. заслонило для Фрейда другой важный аспект гностицизма -
первичный образ духа как некоего другого, высшего божества. Согласно
гностической традиции, это высшее божество послало людям в дар так
называемый "кратер" - "сосуд духовной трансформации". "Кратер", чаша -
женственный принцип, которому не нашлось места во фрейдовском
патриархальном, мужском, мире. [В гностическом трактате "Поймандр" "кратер"
представляет собой чашу духа, ниспосланную на землю Создателем для того,
чтобы жаждущие высшего знания приняли в ней крещение. Это была своего рода
купель духовного обновления и перерождения. -
ред.] И Фрейд был не одинок в
своих предрассудках. В католическом мире Богоматерь и невест Христовых лишь
недавно допустили в Телемскую обитель и тем самым, после многовековых
колебаний, частично их узаконили, У протестантов и иудеев, как и прежде, во
главе остается Бог Отец. В изотерической философии алхимиков, напротив,
доминирует женское начало. Важнейшее место в "женской" символике алхимиков
отводилось чаше, в которой происходило превращение и перерождение
субстанций. В моих психологических концепциях центральным также являлся
процесс внутреннего перерождения -
индивидуации. До того как я открыл для себя алхимию, мне приснилось несколько снов с
одинаковым сюжетом.
В снах я увидел рядом с моим домом другой - неизвестную мне пристройку
или какой-то флигель. И каждый раз меня удивляло, почему этот дом мне не
знаком, ведь я несомненно бывал там. Наконец мне приснился сон, в котором я
зашел туда и обнаружил прекрасную библиотеку, в основном книги XVI и XVII
веков. Толстые фолианты в переплетах из свиной кожи стояли вдоль стен, в
некоторых из них я нашел странные гравюры с изображением диковинных
символов, каких прежде не видал. Тогда они были для меня загадкой, и только
много позже я узнал, что это были алхимические символы. Во сне я лишь ощутил
таинственное очарование, исходящее от библиотеки в целом, представлявшей
собой средневековое собрание инкунабул и рукописей.
Неизвестная часть дома была частью моей личности, моего "я", она
являлась чем-то принадлежавшим мне, но мною не осознанным. Флигель и, в
первую очередь, библиотека указывали на алхимию, о которой я ничего не знал
и которую вскоре начал изучать. Лет через пятнадцать я сам собрал такую же
библиотеку.
В 1926 году я увидел потрясающий сон, предвосхитивший мои занятия
алхимией.
Дело происходило на юге Тироля. Шла война. Я находился на итальянском
фронте и пробирался в тыл вместе с каким-то невысоким крестьянином в его
телеге. Кругом рвались снаряды, и я понимал, что нужно ехать как можно
быстрее, поскольку оставаться там опасно. Нам предстоял
...Закладка в соц.сетях
